Школа Алонсо, расположенная по соседству с приходом Сан-Хинес, находилась неподалеку от дома, однако добраться дотуда было не так-то просто: покинуть извилистую Зеркальную улицу целым и, главное, невредимым требовало времени.

Во-первых, надо было миновать выносные решетки, защищавшие окна стоящих вдоль улицы зданий. Выпуклые и нарядные, они иной раз доходили чуть ли не до середины проезжей части и, безобидные в дневное время, с воцарением темноты становились причиной множества бедствий: в темноте их было не различить, множество несчастных становились жертвами решеток. Пешеходам доставались удары по голове, которые в лучшем случае задевали их самолюбие, но всадники, любившие разъезжать по Мадриду галопом, получали серьезные увечья, разбивали себе головы, а случалось, что и отправлялись прямиком на погост.

Несмотря на опасность, люди полагались на удачу и шли мимо решеток, но вовсе не из-за того, что хотели получить по голове: ходить вплотную к домам было рискованно, но стоило десять раз подумать, надо ли от них удаляться.

Расхаживать по сумеречному Мадриду под открытым небом было уделом храбрецов, ибо начиная с десяти вечера как конный, так и пеший в любую минуту мог услышать зычное «поберегись!» Кроме того, смесь мочи и экскрементов, постоянно текшая посередине большинства мостовых, не вызывала желания выходить из-под прикрытия стен. Улочки были настолько узкими, что приходилось либо держаться домов, либо брести в потоке нечистот.

Помимо вонючих ручьев, на каждом повороте извилистой Зеркальной улицы прохожих встречал мусор. Битое стекло, черепки, тряпки, обломки кирпичей, горы гравия, дырявые горшки, смятые бумаги, конский навоз, гнилые овощи, табачные оплевки, кожура от фруктов, птичьи перья, дохлые кошки и пожиравшие их крысы, дохлые крысы и пожиравшие их кошки, фекалии и прочие отбросы превращали мостовую в настоящую помойку.

К счастью, на улице Санта-Клара, пересекавшей Зеркальную, цвета и запахи менялись, мучения прекращались, и пешеход приободрялся.

На этой улице стоял монастырь Явления Пресвятой Богородицы, прозванный Санта-Клара из-за населявших его монахинь-кларисс, которые пекли знаменитые пончики, покрытые засахаренным белком, и продавали их в двух монастырских лавках.

От стен монастыря исходил аромат, опьянявший местных и пришлых, а заодно и подметальщиков, чье занятие в Граде считалось малопочтенным, поскольку, по мнению горожан, Мадрид и чистота были так же далеки друг от друга, как рай и ад. Правда, некоторые, настроенные менее враждебно, высказывались намного мягче, утверждая, что если одни улицы действительно напоминают свинарник, другие выглядят вполне сносно. Это не было случайностью: метла пускалась в ход лишь там, где на нее был спрос, иначе говоря, на участках, принадлежавших гражданским или религиозным властям, от которых поступали соответствующие распоряжения, в резиденциях знатных людей, готовых уплатить щедрую награду, перед пекарнями и кондитерскими, чьи владельцы огорчали карманы людей, зато услаждали их вкус и обоняние.

Принадлежа к числу последних, клариссы жертвовали пончик дежурному подметальщику каждый раз, когда тот проходил мимо дверей, и тот четыре раза взмахивал метлой возле их лавки, больше изображая усердие, чем избавляя улицу от мусора.

Так или иначе, благодаря подметальщикам улица выглядела опрятно, в отличие от перпендикулярной ей Зеркальной, которой, в отсутствие внешних побудительных причин, не касалась ничья метла. Более того, шагнув на нее, путник будто бы переступал порог преисподней, ибо, дойдя до поворота, уборщик возвращался на прежнее место, где снова получал мзду и пончик.

Площадь Сантьяго, где заканчивалась улица Санта-Клара, выглядела так же великолепно – для городских чистильщиков там были три приманки. Во-первых, на площади стояли церкви Сантьяго и Сан-Хуан, настоятели которых грозили отлучением тем, кто скупится на усилия в доме Божьем; с другой стороны на ней же располагались особняки маркиза де ла Лагуна де Камеро-Вьехо, герцога Бенавенте, графа Лемоса и семейства Эррера, всегда готовых щедро раскошелиться; а чуть поодаль стоял монастырь Санта-Клара с примыкавшей к нему церковью Сантьяго.

Алонсо пересек площадь уверенно, но без излишней торопливости. Несмотря на то что плотные облака предвещали грозу, а стужа вот-вот должна была превратить дождь в снег, он поддался искушению прогуляться, наслаждаясь обаянием этого места. Несмотря на поздний подъем, времени у него было вволю.

Он зашагал по улице Сантьяго, усеянной торговыми палатками, где продавались гобелены и живописные полотна на любой вкус и кошелек. Ежедневная перекличка торговцев была в самом разгаре, многие продавали напитки, и именно их возгласы выделялись в нестройном хоре посулов и призывов: утопи горе в воде или в чем-нибудь покрепче!

– Прекрасная вода из Аброньигаля, ничего подобного вы не встречали! – кричал водовоз.

– Крепкие напитки и мармелад, начинай свой день как истинный пират, – выводил владелец закусочной под открытым небом – передвижного, а значит, запрещенного заведения, состоявшего из неопрятного ящика, откуда извлекалась малосъедобная снедь; при появлении альгвасилов торговец мигом исчезал в море городской толчеи.

– Свежее молоко ослицы, спеши напиться, – завывал молочник, вздымая поводья вышеупомянутого животного настолько выразительно, что в каждом зарождалось желание подойти и отведать ослиного молока.

– Местное вино, выпьешь стакан, и все тебе все равно, – распинался владелец таверны, который обычно разливал свой товар на столике у входа, чтобы воспользоваться утренним оживлением, хотя, если бы прохожие последовали его призыву и понюхали означенный продукт, под конец дня в приходной книге зияли бы сплошные нули.

Алонсо, как обычно, поприветствовал каждого взмахом руки и остановился поболтать с пекарем, обычно дарившим ему один или два пончика, которые, как утверждалось, «облегчали любые печали».

Через некоторое время он прибыл на площадь Эррадорес – «кузнецов», где, помимо гильдии, давшей ей имя, располагались четыре других: седельщиков, носильщиков, безработных слуг, ищущих себе хозяев, и хозяев, ищущих себе слуг.

Излишне говорить, что такая скученность порождала ужасающий гвалт, поскольку тамошние заведения всегда были забиты до отказа. Пока кузнецы открывали мастерские, седельщики уже сидели за столами с веером карт; пять кляч, ожидавших подковывания, заливисто ржали; их владельцы, ждавшие, когда освободится кузнец, изрыгали проклятия, поскольку тоже присоединялись к игре, заключали безумные пари и проигрывались в пух и прах; слуги и хозяева обсуждали условия найма; носильщики дремали на своих корзинах, вероятно полагая, что клиенты упадут с неба.

Алонсо пересек эспланаду и свернул на улицу Сан-Хинес. Возле лавок вышивальщиц толпились дамы, вздыхавшие по какой-нибудь безделушке, кавалеры, вздыхавшие по какой-нибудь из дам, и продавцы: выстроившись у дверей, они зазывали к себе дам и, не в последнюю очередь, кавалеров, поскольку женская любовь обычно подпитывалась мужской щедростью.

Юноша нахмурился, учуяв вонь, вечно царившую в этом квартале. То было неразрывное сочетание двух запахов. Один исходил от красильщиков и их тканей: эта гильдия располагалась на параллельной улице, не случайно названной Колорерос[14]. Другой струился из скорняжных мастерских, располагавшихся в галерее, тянувшейся вдоль Калье-Майор, между Колорерос и Сан-Хинес, и также получившей название в честь гильдии: галерея Мангитерос[15].

Внезапно Алонсо услышал крики. Посреди проезжей части несколько парней избивали слепого попрошайку. Алонсо с удивлением отметил, что прохожие делают вид, будто ничего не замечают, и ускоряют шаг.

Лицо нищего было разбито, из носа струилась кровь, а он лишь поворачивал голову в ту сторону, откуда сыпались удары и слышался хохот; видя это, нападавшие плясали вокруг него, не прерывая избиения.

Воспользовавшись растерянностью бедняги, вожак шайки вырвал у него кусок мешковины, которым тот укрывался от холода вместо одеяла.

– Сжальтесь надо мной! Мне же нечем будет согреться. Если вы ее отнимете, я не переживу зиму.

– Заткнись, плакса! – воскликнул парень, пнув его ногой. – Такие, как ты, загромождают улицы своими зловонными тушами, нормальному человеку и не пройти. Всех бы утопил в Мансанаресе!

– Фернандо! – воскликнул Алонсо, узнав негодяя. – Что, черт возьми, ты здесь делаешь? Разве ты не должен помогать моей маме и Теодоре?

– Сеньорито Кастро! Вот и наш храбрец! – воскликнул Фернандо, расплывшись в недоброй улыбке. – Надо же, какая встреча!

Ничуть не испугавшись, Алонсо выпрямился во весь свой недюжинный рост. Задира был двумя годами старше его, зато ниже на две головы.

– В чем же ваша храбрость? – осуждающе спросил он. – В издевательстве над калекой, который даже не может вас увидеть?

– Вы смеете называть меня трусом, сопляк?

– Я считаю, что это низость – избивать слепого и беспомощного старика. Стали бы вы вести себя так же с человеком, способным за себя постоять?

– Уж не себя ли вы имеете в виду?

– Возможно. Я, по крайней мере, вас вижу.

– Тогда сразимся! – крикнул Фернандо, вызывающе подняв кулаки.

– Я не считаю это необходимым, – возразил Алонсо, сложив руки на груди. – Достаточно сказать вам правду в лицо, чтобы вы прекратили избиение.

– Меня остановят не ваши глупые проповеди, а желание разбить вам морду, самодовольный болван. Тот, кто назвал меня трусом, непременно за это поплатится.

– Мне жаль вас разочаровывать, но вашему покорному слуге пора продолжить свой путь. Сожалею лишь о том, что мне приходится терпеть вас под своим кровом и под мадридским небом.

– Так вы уходите? И кто теперь трус?

– Мне наплевать на ваше мнение о моей особе, – презрительно бросил Алонсо. – Неохота пачкать кулаки. К тому же я не получаю удовольствия, избивая слабых. Предупреждаю: не вздумайте трогать этого кабальеро.

– И что вы сделаете, если я не послушаюсь? Нажалуетесь папочке?

– Доложу альгвасилам. Перед ними вы будете тише воды ниже травы. Еще раз предупреждаю: оставьте несчастного в покое, иначе пожалеете.

Но Фернандо, который не собирался подчиняться приказам, тем более исходившим от Алонсо, внезапным ударом сбил юношу с ног.

– Теперь вам не уйти, – с ненавистью прорычал он. – Хотите вы или нет, придется сразиться.

Алонсо вскочил и ударил Фернандо головой в живот. Его подельники, молчавшие во время перепалки, принялись свистеть и улюлюкать.

Покуда Фернандо орудовал кулаками, радуясь тому, что втянул Алонсо в драку, последний думал о том, как ее прекратить. Если мать узнает, что он подрался посреди улицы, она устроит ему хорошую взбучку.

Сначала он лишь отбивался, но вскоре мощная пощечина разбила ему губу. Почувствовав во рту металлический привкус крови, он не на шутку разъярился и, побагровев от гнева, нанес один за другим два мощных удара правой в висок противника. Алонсо вложил в них столько злости, что присутствующие онемели от изумления. Вскоре Фернандо, которого этот выпад застал врасплох, закатил глаза и рухнул навзничь, будто кулак Алонсо задел какой-то важный нерв в его голове.

– Вы заплатите мне за это, сукин сын! – лепетал он, лежа на мостовой и стараясь не потерять сознание.

Наконец, опираясь на руки своих приятелей, он поднялся и, еле волоча ноги, поплелся восвояси.

Безразличный к его угрозам, Алонсо стряхнул с одежды грязь, пригладил растрепанные локоны, поднял валявшуюся на мостовой шапочку и стер кровь с губы. Приводя себя в порядок, он радовался, что ни разу не ослабил бдительность и стойко держал удар. В противном случае он был бы покрыт синяками и по возвращении домой мать принялась бы его допрашивать, пока не узнала бы всю правду.

Затем он повернулся к слепому, поднял отлетевшую в сторону мешковину, отобранную Фернандо, набросил ему на плечи, после чего сунул ему в руку пончики – подарок пекаря.

– Возьмите, сеньор. Это хоть немного утолит ваш голод.

– Спасибо, юноша. Берегись этого зверя. Он одержим Вельзевулом.

– Я знаю, но меня это не пугает. Мы то и дело деремся, и, хотя я, как правило, побеждаю, мне тоже достается. А теперь мне пора в школу. Вернусь и проверю, все ли у вас в порядке. Увидимся!

Алонсо бросился бежать, проклиная себя за бестактность.

Увидимся? Он простился со слепым, сказав ему «увидимся»? Он хмыкнул. Ничего себе утро!