Себастьян прибыл в контору, когда часы на Сан-Сальвадоре пробили девять. Как и остальные мадридцы, он не придал этому значения, поскольку ни эти часы, ни часы на церкви Буэн-Сусесо – те и другие были первыми в Мадриде – не показывали правильного времени. Одни били десять раз, другие – одиннадцать, а на дворе при этом был полдень. Кроме того, одинокая стрелка указывала лишь часы, пропуская пролегавшие между ними пятьдесят девять минут, что также не способствовало точности; ошибка в часах при отсутствии промежуточных делений неизбежно порождала путаницу.

Поначалу жители Мадрида обрадовались новому способу исчисления времени и перестали наблюдать за перемещением солнца, глядя на часовые стрелки, но, убедившись в их непостоянстве, умерили свои восторги, так что непогрешимое светило вновь оказалось в центре внимания, и те, кто вынужден был следить за течением жизни, сочли часы занятным, но бесполезным изобретением.

Когда заря окрашивала небо, Лоренсо Сантъестебан, помощник Себастьяна, начинал свой трудовой день.

В жизни у него долго были две опоры: счастливый брак и нотариальная контора на улице Сан-Сальвадор. Однако с тех пор, как оспа унесла обожаемую супругу Лоренсо, оставив его сломленным, бездетным и неспособным найти утешение в другой женщине, он жил отшельником, находя отраду лишь в воспоминаниях и работе.

После смерти предыдущего владельца конторы наследники решили ее продать, и Лоренсо боялся, что новый хозяин уволит его и тем лишит единственной оставшейся опоры, но этого не произошло. Поняв, что Лоренсо – отличный сотрудник, Себастьян сохранил за ним место. Благодарный от всего сердца, Лоренсо проникся огромной признательностью, которая вскоре переросла в дружбу.

Каждое утро, приходя в контору, он совершал один и тот же ритуал.

Для начала он зажигал масляную лампу. Каждый из ее десяти рожков заканчивался чашей с маслом, в которой помещался фитиль. Чтобы купить такую лампу, требовался определенный достаток, а потому их можно было встретить только в приличных заведениях. Самые дорогие изготавливались из серебра, в рожки наливали первосортное масло, дававшее при горении меньше дыма, а поверх рожков крепился металлический отражатель, который делал свет ярче. Хотя светильник в конторе был бронзовым и не имел отражателей, Лоренсо покупал лучшее масло, чтобы воздух был прозрачен и свеж.

Затеплив светильник, он выходил на улицу, останавливал первого в этот день водовоза, бравшего воду из фонтана Дианы, который Себастьян предпочитал всем остальным, и наполнял два кувшина из красной ароматной глины, в которых вода становилась особенно вкусной. Затем Лоренсо приобретал душистую воду у торговцев, возивших ее на тачках с единственным колесом спереди, двумя ножками, на которых тачка опиралась во время остановки, и тремя полками, где располагались кувшины с ароматными эссенциями, флакончики, куда их переливали, черпак, чтобы отмерять нужное количество жидкости, и веточки базилика – средство от комаров.

В конторе имелось два толстых глиняных кувшина. Один из них Лоренсо наполнял анисовой водой, а в другом хранился снег, ежедневно закупаемый в лавке на площади Сан-Сальвадор, куда он старался прийти первым: перед дверями заведения задолго до его открытия выстраивалась длинная очередь.

Хотя мадридские холода могли бы выстудить саму преисподнюю, жители обожали прохладительные напитки и мороженое. Снег в Граде исстари использовался для охлаждения продуктов, однако его доставка с горных вершин, равно как и хранение (особенно летом) сильно повышали себестоимость.

Все решилось благодаря Пабло Шарьиесу, каталонскому предпринимателю, которому пришло в голову выкопать подземные колодцы и поставлять снег с Пеньялары[24] во внутренние районы страны. Одержимый своей идеей, он искал подходящее место для ее воплощения и нашел его на отдаленной равнине в конце дороги на Фуэнкарраль, где тень и прохлада помогали поддерживать низкие температуры с января по декабрь.

Так в 1607 году появились «снежные колодцы»: они значительно облегчали добычу снега, что привело к резкому снижению цен, и некогда дорогостоящий товар стал общедоступным.

Все в Граде до безумия обожали мороженое и холодные напитки, и не важно, стоял на дворе февраль или достаточно было вынести мясо на улицу, чтобы получить жаркое. Отныне снег был доступен многим, им пользовались все жители Мадрида, за исключением тех, кто действительно страдал от холода и не понимал, чего ради за него платить.

Из предмета роскоши снег превратился в товар, потребляемый всеми и продаваемый круглый год. Летом работали двенадцать лавок, а с октября по март их число сокращалось до четырех. Лавки располагались на самых оживленных площадях – Сан-Сальвадор, Санто-Доминго, Пуэрта-дель-Соль и Пуэрта-Серрада.

Поместив заполненные кувшины в углубления, устроенные в особой полке, Лоренсо растапливал жаровню, бросал в нее пригоршню оливковых косточек, чтобы избавиться от угольной вони, и зажигал в курильнице мускус для придания воздуху приятного запаха.

Квадратное здание конторы стояло напротив боковой стены церкви Сан-Сальвадор. Рядом со входом располагалось решетчатое окошко с бархатной шторой, под ним стояла подставка для кувшинов. Глинобитные стены были увешаны полотнами на религиозные сюжеты; вдоль одной из них стояли три кресла, обтянутые кордованом и предназначенные для посетителей. В дубовом шкафу с резными дверцами, стоявшем у противоположной от входа стены, хранились нотариальный архив и множество юридических справочников, среди которых выделялось великолепное издание «Зерцала» в переплете из козьей кожи, с золотым тиснением и пергаментными листами, украшенными орнаментом.

Возле шкафа был уголок Себастьяна: кресло, обитое кожей и инкрустированное бронзой, и письменный стол из орехового дерева с ножками в виде когтистых лап, держащих шар. На столе помещались принадлежности, необходимые для каждого нотариуса: жестяной сосуд, наполненный железо-галловыми чернилами, песочница и сургуч. Там же стояла восьмиугольная чернильница из голубого талаверского фаянса, с выемками, где лежали гусиные и куриные перья. В ящике стола хранилось лебединое перышко, лучшее из всех, что можно было найти на рынке: оно стоило так дорого, что Себастьян использовал его только при заверении документов.

Стол Лоренсо стоял в углу конторы. Рядом с ним, на подставке для ног в виде арочного моста, покоились роскошные итальянские счеты из черного дерева и черепахового панциря – подарок покойной супруги. Стараясь проводить в опустевшем доме как можно меньше времени, Лоренсо принес счеты в контору, где любовался ими, не испытывая душевной боли, и, по его словам, «чувствовал, что она все еще жива».

Посреди комнаты стояла медная, внушительных размеров жаровня, снабженная прямоугольным футляром букового дерева с восемью ножками и четырьмя затейливыми ручками. Лоренсо помешивал угли лопаткой, когда дверь вдруг распахнулась и вошел Себастьян.

– Господи помилуй, хозяин! – воскликнул он, вздрогнув. – Я чуть руку не обжег от испуга!

– Простите, Лоренсо. Маргарита испортила мне утро своими обвинениями, которые я предпочту не пересказывать. Случилось ли что-нибудь в мое отсутствие?

– Заходил дон Хуан Торрес, старший альгвасил Палаты алькальдов. Хотел потолковать с вами об одном деле, не знаю, о каком именно, поскольку мне он сообщить отказался.

– Кажется, я понимаю, о чем речь. Прошлой ночью я сопровождал патруль, и нам пришлось прекратить драку, которую его сын затеял в таверне Лопоухого на улице Толедо.

– Предполагаю, он желает подкупить вас, чтобы вы дали показания, благоприятные для мальчика.

– Похоже на то. Не повезло мне иметь под боком чиновников, ведущих учет преступлений! Если бы владелец этой конторы исправно выходил с патрулями, альгвасилы не просили бы меня подменить его, а я не имел бы отношения к этой неразберихе, которая меня не интересует, да и не касается.

– Стоит напомнить им, что патрули сопровождают соответствующие чиновники, а не присяжные нотариусы. Алькальды действуют противозаконно, принуждая вас к этой работе, да и вы нарушаете правила, уступая им.

– И что, по-вашему, я должен сделать? Патруль не может обойтись без того, кто ведет учет преступлений, и, если бы я отказался, они бы затаили против меня злобу. Не стоит превращать друзей во врагов, Лоренсо. Последних и без того хватает, в том числе среди моих коллег.

Мадридом совместно управляли Палата алькальдов Дома и Двора и Городской совет – одна от имени короля, а другой от имени народа. Головы этого двуглавого орла то и дело грызлись между собой и вместо того, чтобы объединить усилия во имя общего блага, обвиняли друг друга в несоблюдении закона, принижали успехи своего противника и превозносили свои собственные.

Ночными патрулями заведовала Палата: ее членам поручалось поддерживать порядок на городских улицах, арестовывать смутьянов и налагать штрафы. Патруль состоял из алькальда, нескольких альгвасилов и чиновника, чье присутствие было чрезвычайно важным для тех, кто совершал хулиганство или беззаконие, поскольку его показания решающим образом влияли на исход дела – все могло закончиться сплетнями, ползущими по городу, или застенком. Чиновнику всячески угождали, чтобы он представил события в более благоприятном для нарушителя свете, и мало кто воздерживался от искушения. Исключение составляли немногие порядочные люди, такие как Себастьян, который питал отвращение к подобным делишкам и не раз отказывался от целого состояния, дабы не позорить свое ремесло.

– Беда в том, что сын дона Рамона Кортеса тоже участвовал в драке, – заметил Себастьян.

– Дона Рамона Кортеса? Рехидора?

– Его самого. Представьте только: старший альгвасил Палаты алькальдов против рехидора Совета. Этого нам не хватало! Власти Града и так грызутся между собой, а тут еще и отпрыск.

– Все знают об отношениях, связывающих вас и дона Рамона со времен вашего пребывания в Тендилье. Если вы окажете услугу его сыну, это будет воспринято как знак дружбы.

– Я и вправду дорожу нашей дружбой, но никаких услуг оказывать не собираюсь. В потасовке погиб человек. Замять такое громкое происшествие сложно.

– Погиб человек? Что произошло?

– Сын Торреса и трое других задир оскорбили некоего кабальеро, и, когда тот попытался защитить свою честь, Торрес-младший обнажил меч и вонзил ему в сердце.

– Но при чем тут сын рехидора?

– Он сидел в харчевне, пил вино и, желая помочь упомянутому кабальеро, ввязался в драку. Но он дрался не слишком рьяно, пытаясь всего лишь разнять противников, и потому ни в чем не виноват. А сыну Торреса предъявят обвинение в убийстве.

– Старший альгвасил придумал, как быть. Если вы напишете, что потасовку затеяли погибший кабальеро и сын рехидора, отпрыск Торреса заявит, что был вынужден защищаться, и в худшем случае ему предъявят обвинение в нарушении общественного порядка со смертельным исходом.

– Если я не стану возражать против этой уловки, сын Кортеса также окажется виновным, чего он не заслуживает. Он пытался навести порядок, а не нарушить.

– Такое преступление карается штрафом, убийство же ведет на эшафот, хозяин. Торреса-младшего казнят.

– При всем моем сочувствии к нему, я не могу ничего изменить. Все присутствующие видели, что именно он начал драку.

– Не важно, кто и что видел, дон Себастьян. Главное – ваше подтверждение того, что вы видели своими глазами.

– Я могу подтвердить лишь то, что видели все в харчевне! И не собираюсь причинять вред невиновному, чтобы скрыть чужой грех.

– Невиновный – сын вашего друга, что вызовет подозрения.

– Да пусть это вызовет хоть дьявола из преисподней! – пробормотал Себастьян. – Я не стану плевать в лицо правосудию.

– Вы рискуете навлечь на себя месть. И не кого-то, а старшего придворного альгвасила!

– Не усугубляйте, Лоренсо. Торрес все исправит в кратчайшие сроки. Подмажет кого следует и добьется помилования.

– А потом отомстит вам. Будьте благоразумны, хозяин! Я не понимаю, что вами движет, поскольку уверен в чистоте вашей крови, но ходят слухи, что вы произошли из новообращенных.

– Сколько можно повторять, что все это глупости, – солгал Себастьян, стараясь оставаться невозмутимым, чтобы легкий румянец на его щеках поскорее исчез.

– Я все понимаю, но сплетни есть сплетни, и Торресу будет несложно разделаться с вами, подав жалобу в Священную канцелярию.

– Господи помилуй! Сначала Маргарита, а теперь вы. Вы сговорились испортить мне день?

– Уж не знаю, что сказала донья Маргарита, но вам лучше бы ладить со старшим альгвасилом, – возразил Лоренсо. – Он может составить против вас клеветническую бумагу, передать ее инквизиции, и пожалуйста: монахи начнут вынюхивать, и ни к чему хорошему это не приведет.

– Священная канцелярия неоднократно меня проверяла, и каждый раз все заканчивалось лишь моей досадой на то, что мою веру подвергают сомнению.

– Эти дознания породили всяческие слухи, но все закончится куда хуже, если за ними последует официальный донос. К тому же его подаст не кто-нибудь, а сам председатель Палаты алькальдов!

– Торрес – плут, недостойный занимаемой им должности, однако вряд ли он способен на такую подлость, Лоренсо. Но если даже способен, у него ничего не получится. Всем известна моя горячая любовь к Христу. А также к свиным шкваркам. И я ни от кого их не скрываю!

– Не стоит выставлять напоказ вашу страсть к торресно. Так ведут себя те, кто прячет навоз и пытается отогнать мух.

– Я вовсе не выставляю ее напоказ, а лишь удовлетворяю ее, с удовольствием поедая шкварки. Неужто любители навоза ведут себя так же?

– Не стоит ни в чем убеждать меня, хозяин. Я всего лишь советую вам соблюдать осторожность.

Тут открылась дверь, и спор прервался: на пороге появился высокий, стройный, элегантно одетый мужчина. На нем была роскошная бархатная куртка с перламутровыми пуговицами, из-под которой выглядывали рукава кожаного хубона, украшенные изысканной серебряной вышивкой, а из прорезей рукавов ниспадал каскад голландских кружевных манжет, расшитых цветами, – подлинное произведение искусства, стоившее непомерно дорого и свидетельствовавшее о высоком положении их владельца. На шее красовалась кружевная фреза, сиявшая белизной благодаря дорогой голубой пудре, привезенной из заморских стран: ею вовсю пользовались состоятельные люди, поскольку она устраняла желтоватый оттенок, наводивший на мысль о постыдном упадке. Широкие панталоны скрадывали чрезмерную худобу ног, обтянутых шерстяными чулками, самыми дорогими из всех, что имелись в продаже: сотканные из тончайшей пряжи, они рвались при малейшей зацепке. Черный бархатный плащ, отделанный нежнейшим белым горностаем, кожаные перчатки, благоухавшие амброй, и широкополая шляпа со сверкающей бриллиантовой брошью довершали образ дворянина, буквально излучающего родовитость.

Неподвижно стоя в дверном проеме и не обращая внимания на сквозняк, выстуживающий нагретое помещение, кабальеро заговорил строго и властно:

– Добрый день. Мне нужен дон Себастьян Кастро.

– Это я. Кому обязан такой честью?

– Мое имя – Пелайо Валькарсель де Лосойя-и-Торрехон.

– Очень приятно, дон Пелайо. Проходите, прошу вас.

Лоренсо, чьи слабые легкие с трудом выносили суровые зимние холода, с облегчением вздохнул, когда высокий гость принял приглашение и затворил за собой дверь.

– Я пришел, чтобы воспользоваться вашими услугами, – сказал дон Пелайо. – Насколько я понимаю, вы занимаетесь нотариальной деятельностью, проявляя необычную для вашей гильдии честность.

– Которой заслуживает мое почтенное, но, к сожалению, поруганное ремесло, – заметил Себастьян, довольный тем, что кто-то наконец-то оценил его профессиональную порядочность. – Разрешите взять вашу верхнюю одежду. Располагайтесь.

Посетитель снял шляпу. Этот мужчина среднего возраста выглядел довольно привлекательным и был ухожен по последней моде: короткие золотистые волосы с завитой и уложенной челкой, крошечная бородка, усы с напомаженными кончиками, загнутыми кверху. Когда он сел и снял перчатки, на его безымянном пальце вспыхнул роскошный сапфир, ослепивший Себастьяна.

– Эта красота завораживает, не так ли? – заметил дон Пелайо, устремив на него взгляд насыщенно-голубых, в тон камню, глаз.

– Пение сирены, – пробормотал пораженный Себастьян, не в силах отвести глаз от перстня. – Никогда не видел ничего подобного.

– И не увидите. Это редчайшая вещь. В мире существует только он и его брат-близнец, которым владею тоже я.

– Хвалю ваш вкус, дон Пелайо. Такую красоту трудно забыть.

– Благодарю. А теперь перейдем к тому, что привело меня к вам. Я хочу составить новое завещание и, следовательно, отменить предыдущее. Его некоторое время назад заверил ваш сотоварищ Фройлан Хиральдо, но я хотел бы обратиться именно к вам. Дона Фройлана и мою семью связывает давнее приятельство, а обстоятельства таковы, что мне лучше обойтись без его участия.

– Боюсь, это будет сложно, сеньор. Мы члены одной гильдии, и вежливость требует сообщить предыдущему нотариусу о новом завещании. Однако не беспокойтесь. Я обязан уведомить его лишь о подписании документа, но не о его содержании.

– Дело чрезвычайно секретное, я не могу позволить себе даже эту мелкую формальность, – возразил дон Пелайо. – Оттого я и хочу обратиться к вам, полностью обойдясь без него. Прошу вас, подумайте хорошенько.

– Та самая честность, которая привела вас ко мне, мешает мне заранее сказать «да». Прежде чем принять окончательное решение, я вынужден подробнее изучить правила. Постараюсь придумать законный способ, чтобы сообщить дону Фройлану об изменении завещания только после вашей кончины, дай вам Бог многих лет жизни. А пока воздержусь от каких-либо обещаний. Как только придумаю, немедленно дам вам знать.

– Вы и представить себе не можете, что значит для меня ваше одолжение, дон Себастьян.

– Если все законно, можете на меня рассчитывать. Однако продолжим. Найдутся ли у вас трое свидетелей, необходимых по закону?

– У меня их двое. Мой лакей и начальник конюшни. Очень надеюсь, что ваш помощник согласится быть третьим.

Лоренсо в изумлении поднял глаза от пергамента, над которым работал.

– Завещатели обычно приводят собственных свидетелей, дон Пелайо, – возразил Себастьян, удивленный не меньше своего помощника.

– Я прошу об этой милости по тем же причинам, которые вынуждают меня отказаться от услуг дона Фройлана. Только пара домашних слуг пользуются моим полным доверием. Всему виной печальное прошлое, но что есть, то есть. Есть два порядочных аристократа, старые боевые товарищи, а ныне добрые друзья, однако мне неловко рассказывать им о своих невзгодах. Мне будет стыдно перед ними.

– Если мой помощник согласен, я не стану препятствовать, – заверил Себастьян и повернул голову. – Что скажете, Лоренсо?

– Я весь к вашим услугам, дон Пелайо.

– От всего сердца благодарю.

– Тогда продолжим, – предложил Себастьян. – Я вас слушаю.

– Я – наследник майората Валькарселей Лосойя-и-Торрехон, – начал дон Пелайо. – Женился на Франсиске Кабрера де Монтилья, владелице колоссального состояния, и у нас родился законный сын Энрике Валькарсель, которому скоро исполнится восемнадцать весен.

– Законный сын? – нахмурился Себастьян. – Быть может, у вас есть и другие дети, рожденные вне брака? Извините за вопрос, но это важно, если мы говорим о наследстве.

– Разумеется, бакалавр. Это источник моих тревог и причина, вынуждающая меня изменить завещание.

– Что вы имеете в виду?

– Не «что», а «кого»: Мигеля, мальчика, который живет в нашем доме. Я привез его из Валенсии младенцем, его мать скончалась, и он остался без опеки. Я выдал его за своего племянника, сына сестры, но он… он не…

– Он вам не племянник.

– Да, бакалавр, все верно, – покраснев, признался дон Пелайо. – Четырнадцать лет назад я гостил в Валенсии, там действительно жила моя сестра с семьей. Затем разразилась ужасная эпидемия чумы, которая выкосила всех моих родных, и только мне удалось победить скверну благодаря заботам одной сестры милосердия. Она врачевала мое тело, покрытое бубонами, а заодно и душу, разбитую кончиной дорогих мне людей.

– Мне очень жаль, – пробормотал Себастьян, вспоминая свою собственную трагедию в Тендилье. – Нет худшего несчастья, чем потерять близких.

– Вы правы. Боль не утихает.

– Что произошло дальше?

– Неизбежное. Мы с сестрой милосердия влюбились друг в друга и, когда я выздоровел, предались страсти, плодом которой стал Мигель. Кто знает, что было бы с моим браком, если бы она пережила роды? Но этого не случилось: она меня покинула. Вне себя от горя, я забрал ребенка и вернулся в Мадрид.

– Печальная история.

– Весьма печальная. К тому же моя семья терпеть не может Мигеля. Жена догадывается об узах, соединяющих нас, и испытывает к нему сильнейшую неприязнь. Энрике тоже его ненавидит; он не подозревает о том, что мы – вовсе не дядя и племянник, и моя привязанность к мальчику порождает в нем ревность. По его мнению, я люблю Мигеля больше, чем его.

– Обычное заблуждение, свойственное юности, вам не стоит волноваться. Подросткам чуждо здравомыслие, дон Пелайо. Мир кажется им черным или белым. Золотой середины нет. К счастью, зрелость неизменно подпиливает острые грани юности. Годы закалят Энрике, он забудет ребяческие обиды и даже, возможно, посмеется над ними.

– Очень сомневаюсь. По правде сказать, его ревность небезосновательна. Я его обожаю, но к Мигелю привязан сильнее. Энрике распущен, ленив и безответствен. А Мигель – сама доброта, хотя бедняге так достается, что я давно уже не слышу ни его смеха, ни беззаботной болтовни. Враждебность жены и сына уничтожила его природную жизнерадостность, и теперь он чаще всего молчит. Он редко покидает свои покои и ни с кем не общается из страха, который ему внушают Франсиска и Энрике. Вместо того чтобы сжалиться над сиротой, они не упускают случая помучить его и, если я умру, наверняка лишат Мигеля средств к существованию и даже крыши над головой. Уверенность в этом вынуждает меня изменить завещание и обеспечить Мигелю будущее, которого он достоин по праву рождения.

– Полагаю, в предыдущем документе вы указали Энрике единственным наследником. Правильно ли я понимаю, что вы собираетесь изменить этот пункт так, чтобы наследство было разделено между ним и Мигелем?

– Даже если бы я хотел, это невозможно. Брачное соглашение не позволяет мне так поступить. Подписывая его, мы с Франсиской условились назначить наследником нашего первенца мужского пола, зачатого в священном браке. И этот наследник – Энрике.

– Ничего необычного здесь нет. Все дворяне при заключении брачного союза включают в соглашения этот пункт. Это поистине бесценное правило, никакая лазейка в законодательстве не позволяет его нарушить.

– Я не намерен нарушать правило, бакалавр. Я готов подчиниться ему и сделать Энрике наследником. Но мне надо обеспечить и Мигеля, хотя до сих пор неясно, к какому будущему он стремится. Его замкнутость не позволяет мне подступиться к нему с вопросами. Не знаю, о чем он мечтает – об университете, о военной службе, о церковной жизни… Да это и не важно. Чего бы он ни пожелал, я позабочусь о том, чтобы его мечты сбылись, и если Бог не даст мне обеспечить его при жизни, я сделаю это после своей смерти.

– Вы обеспечите его как племянника или хотите признать свое отцовство?

– Думаю, лучше, если он будет племянником.

– Не советую. Энрике имеет право оспорить завещание, сославшись на нарушение закона, и оставить в силе прежнее. Зато признание отцовства предоставило бы Мигелю такие же законные права и защитило бы его от судебных уловок.

– Признание отцовства не спасет его, бакалавр. Он сделается бастардом.

– А также получит долю в наследстве и право требовать до одной пятой части вашего имущества, в отличие от племянника. Если же вы оставите ему сумму, меньшую, чем пятая часть всего состояния, то не дадите оспорить завещание, что в противном случае весьма вероятно.

– С этим трудностей не будет, Мигелю достанется не больше того, о чем вы говорите. Однако признание отцовства означает признание в измене.

– Многие мужчины заводят потомство вне брака, дон Пелайо. Церковь осуждает подобные связи, однако общество смотрит на них благосклонно. Многие знатные бастарды получили отличное образование, титул и доброе имя. Взять, к примеру, дона Хуана Австрийского. Он был незаконнорожденным сыном императора Карла, но это не помешало ему сделать блестящую карьеру. Он стал невероятно могущественным, и его брат Филипп Второй даже испугался, что Хуан отнимет у него трон.

– Людские толки не страшат меня, бакалавр. Иное дело – моя супруга, чей суд будет беспощадным.

– Полагаю, донья Франсиска хорошо представляет, как все обстоит в действительности, а мужское прелюбодеяние – неотъемлемая часть этой действительности. Впрочем, как и женское, хотя женщин общество склонно осуждать и даже наказывать. Вот они, преимущества потомков Адама, сеньор.

– Блаженны мы, – согласился дон Пелайо, впервые улыбнувшись. – Не хотелось бы мне родиться от его ребра.

– И мне тоже, – усмехнулся Себастьян. – Итак, я перечислил все возможности, выбор за вами. Оставаясь племянником, Мигель рискует не увидеть ни одного мараведи. А будучи бастардом, он станет полноправным наследником с неотчуждаемыми правами.

– Все настолько очевидно, что мне нечего возразить. Так и порешим. Если, признав отцовство, я избегу подводных камней, действуйте.

– Вы избежите многих неприятностей, – в частности, ваша последняя воля не увязнет в бесконечных судебных дрязгах. А теперь скажите: что вы завещаете Мигелю? Вы имеете право выделить ему только то имущество, которые не входит в майорат.

– Я завещаю ему Пинеда-дель-Кампильо, поместье в Ла-Манче стоимостью два миллиона серебряных реалов. А также долговое обязательство, оценивающееся в двадцать тысяч реалов, и пожизненную годовую ренту в размере четырехсот реалов. Я располагаю доказательством прав на одно, другое и третье.

– Вы принесли документы, подтверждающие ваши права?

– Вот они, – ответил дон Пелайо, протягивая папку с бумагами.

– Вы уверены, что все это не превышает пятой доли вашего состояния? – спросил Себастьян, просматривая бумаги: сумма показалась ему огромной.

– Мое состояние очень велико, бакалавр. Доля Мигеля – сущий пустяк по сравнению с тем, что получит Энрике. И все-таки я боюсь, что они с матерью не одобрят моего решения. Майорат Валькарсель приносит неизмеримо больше дохода, чем Пинеда-дель-Кампильо, но они не пожелают терять последнего: это самое процветающее из моих поместий.

– Трудно потерять то, чем не владеешь, между тем ни один из них не владеет Пинеда-дель-Кампильо. Оно принадлежит вашей милости, что дает вам право определять его судьбу. Следовательно, донье Франсиске и Энрике придется смириться с вашим решением.

– Это исключено. Если они не найдут способ нарушить права Мигеля, то попытаются обойти завещание, которое объявляет о них.

– Обойти завещание невозможно, сеньор. Его открывают, читают и, в случае несогласия, оспаривают. Но если вы признаете отцовство и ограничитесь установленной по закону долей, их замысел потерпит неудачу.

– Меня беспокоит не то, что они оспорят завещание после моей смерти, а то, что они обнаружат его раньше и попытаются уничтожить. Вот почему я принимаю все эти меры предосторожности. Прошу вас делать все в тайне. И не только ради моей последней воли; я должен заботиться о Мигеле. Я явился сюда с намерением помочь племяннику и, сознавая, какие опасности оно таит, потребовал ничего не сообщать дону Фройлану и даже попросил вашего помощника Лоренсо быть третьим свидетелем. Но стоит мне признать себя отцом, как угроза многократно возрастет. Франсиска и Энрике измываются над ним, считая его сыном моей сестры; только представьте, как они ожесточатся, узнав, что он – кровь от моей крови и плод супружеской неверности и что я, в довершение прочего, собираюсь обеспечить его после смерти.

– Рано или поздно они узнают, и Мигелю придется иметь с ними дело. Пусть это случится сейчас, пока вы живы, ваша милость.

– Пока я дышу, Мигель лишен защиты и средств к существованию, мне сложно заботиться о его благополучии, ибо я постоянно разъезжаю по своим отдаленным владениям. В то же время, если все сложится успешно, Всевышний воздаст ему по заслугам, и после моей смерти он станет владельцем немалого состояния, что придаст ему уверенности в себе, которой сейчас нет.

– Тогда не переживайте. Подлинное происхождение мальчика станет известно, лишь когда вы скончаетесь и завещание будет оглашено, но не раньше, ведь суть нашего ремесла заключается в том, чтобы сохранять профессиональную тайну, и эту обязанность возьмут на себя Лоренсо и ваш покорный слуга. Поскольку двое других свидетелей пользуются вашим неограниченным доверием, они, вероятно, столь же надежны. Если ваша милость не пожелает известить третьих лиц, новое завещание останется в полной тайне.

– В этом-то и сложность, бакалавр. Может быть, я сам в конечном счете развяжу язык, потому что стоящий передо мной выбор не дает мне покоя. Ненавижу ложь и интриги. При этом я годами обманывал своих близких, а теперь намереваюсь делать это и после смерти. Это бремя тяготит мою душу, и я могу не выдержать. Я жажду быть откровенным с женой и сыном, чем дальше, тем больше. Если бы я добился от них обоих снисхождения и обещания передать Мигелю оставленное ему наследство, то умер бы спокойно.

– Если вы хотите быть откровенным – будьте, дон Пелайо. Правда причиняет боль; ложь разрушительна.

– Иногда правда тоже разрушительна, моя же разрушит хрупкое согласие, царящее в нашей семье. Я не знаю, что возобладает в конце концов: страх признаться во всем или желание быть искренним. А пока я молчу, как последний трус. Можете представить, какой жалкий способ я придумал, чтобы попросить прощения у Энрике?

– Просить прощения – смелый, а не жалкий поступок.

– Верно, смелость похвальна, но я попытаюсь заслужить прощения, подарив ему сапфир, двойник моего собственного, – возразил дон Пелайо, поднимая руку и показывая перстень.

– Вот почему вы сказали, что существуют два одинаковых камня и вы владеете обоими, – заключил Себастьян, который зачарованно всматривался в сияющий голубой самоцвет.

– Именно. Как я уже говорил, Энрике скоро исполнится восемнадцать, и все его мысли заняты предстоящим торжеством. Я преподнесу ему перстень в конце праздника. Этот камень, в точности такой же, как мой, послужит доказательством того, что я считаю его достойным наследником. Теперь вы видите, что я вовсе не обладаю храбростью, которую вы мне приписываете. Вместо того чтобы просить прощения на словах, я совершаю обходной маневр, который облегчает мою совесть, не давая заглянуть в ее глубины.

– Многие предпочли бы словам этот бесценный подарок, пусть и приправленный лицемерием, – пошутил Себастьян, пристально глядя на камень. – По моему скромному мнению, он символизирует благороднейшее чувство: доверие, которое отец оказывает сыну, делая его наследником титула.

– Хотелось бы, чтобы Энрике думал так же, – вздохнул дон Пелайо.

– Так и будет. Однако продолжим. Назначите ли вы душеприказчика, ответственного за исполнение завещания?

– Я обращусь с этой просьбой к наставнику Мигеля, дону Кристобалю Эченике де Мендисабалю. Ему не удалось преодолеть замкнутость мальчика, тем не менее он – человек чести и будет соблюдать его интересы. Я также поручу ему опеку над Мигелем. В предыдущем завещании я доверил ее Франсиске и до сих пор не понимаю, что за бес вынудил меня пойти на подобное безрассудство.

– Согласится ли дон Кристобаль стать вашим душеприказчиком? Ваша последняя воля вызовет переполох и потребует немалых усилий.

– В награду за труды я оставлю ему тысячу дукатов.

– Хорошо, – сказал Себастьян, готовясь записывать под диктовку.

– Семья должна выплатить жалованье, причитающееся моим слугам, и обеспечить их траурным платьем, – продолжал дон Пелайо. – Энрике станет вместо меня фамильяром Священной канцелярии, а также членом братства Святого Петра Мученика. Чтобы доминиканцы одобрили это положение, я договорился с ними о щедрых пожертвованиях Аточскому монастырю, монастырю Санто-Доминго-эль-Реаль, коллегии святого Фомы и упомянутому братству Святого Петра Мученика. Кроме того, Энрике будет ежемесячно выплачивать инквизиции суммы, которые я вносил в течение многих лет.

– Есть ли указания относительно места вашего захоронения?

– Я хочу, чтобы меня похоронили по францисканскому обычаю в церкви тринитариев, рядом с моими родителями, в семейном приделе. Похороны, отпевание и девятины следует провести без всякой пышности. Поскольку я фамильяр Священной канцелярии, в день моей смерти должны быть отслужены заупокойные мессы в монастыре Богоматери Аточской, Санто-Доминго-эль-Реаль и церкви святого Фомы, а также в церквях Сан-Франсиско, Сан-Хинес, Сан-Андрес и Сан-Фелипе. По случаю первой годовщины моей смерти в упомянутых храмах пройдет панихида в память о моих предках. Майорат покроет все расходы на требы и пожертвования.

– Желаете ли вы назначить выплаты своим рабам? – спросил Себастьян после молчания, которое продолжалось, пока он записывал указания.

– Я распоряжаюсь об освобождении двух рабов, упомянутых и в предыдущем завещании: слуги по имени Хоселильо и Каталины, его матери. Рабыня принадлежит одному мне, хотя бы здесь я не нуждаюсь в согласии жены. Ее сын родился после заключения нашего брака и является общим достоянием. Я подпишу указ об освобождении, который будет соответствовать моей доле имущества, и велю Франсиске сделать то же. Один лишь Хоселильо умеет рассмешить Мигеля, за что я ему благодарен.

– Что-нибудь еще?

– Ничего.

– Значит, мы закончили. Как только документ будет составлен, я приглашу вас, и мы все оформим. Вас должны будут сопровождать свидетели. Затем я подготовлю копию и отправлю ее вам. Чтобы избежать вмешательства третьих лиц, я позабочусь о том, чтобы ее передали вам в руки.

– Вы исполните мою просьбу: не сообщать о наших делах дону Фройлану?

– Конечно. Я найду какой-нибудь выход и дам вам знать.

– Итак, я жду новостей. Да вознаградит вас Бог за потраченное время и внимание, бакалавр.

– Да благословит и вас также.

Когда дон Пелайо ушел, в душу Себастьяна закралось нехорошее предчувствие. Завещание выглядело так же, как многие другие, однако он догадывался, что это нечто иное, совсем иное.