– Супруг! – позвала Маргарита. – Что вы там делаете?

– Простите, дорогая, – извинился Себастьян. – Я погрузился в воспоминания и отвлекся.

– Возвращайтесь поскорее, вы нужны в настоящем. Алонсо изводит Теодору и каждое утро устраивает в спальне кавардак. Он и сегодня ей досаждал – плач бедной женщины был слышен даже в моих покоях. Проводите его на кухню и проследите, чтобы перед уходом в школу он извинился.

– Клянусь Богом, отец, я невиновен.

– Алонсо! – воскликнула Маргарита с притворным испугом. – Сколько раз тебе повторять: не произноси имя Господа всуе.

– Мать права, – нахмурился Себастьян. – Церковь порицает и даже наказывает тех, кто использует Божье имя без надобности. Если ты собрался что-либо решительно заявить, добавь к этому: «взываю к Небесам».

– Что? – покосился на него Алонсо. – К каким таким небесам?

– Так называют Бога, чтобы клясться Его именем, не нарушая вторую заповедь.

– Понял, отец. Итак, я даю клятву Небесам, что не устраивал никакого кавардака и не обижал Теодору. Она сама досаждает мне своей галисийской галиматьей.

– Очень хорошо, сын мой, – с облегчением вздохнул Себастьян.

– Очень хорошо? – возразила Маргарита. – У него на все находится оправдание, и, по-вашему, это «очень хорошо»?

Но Себастьян больше ее не слушал. Шахматная доска в руках Алонсо напомнила ему о новой стратегии, которой он собирался обучить сына, и он невольно улыбнулся, сгорая от нетерпения.

– С какой стати вы улыбаетесь? – Маргарита проследила за взглядом мужа и, поняв причину его радости, сердито покачала головой. – Что вам ни говори, как об стенку горох! Я пытаюсь приструнить ребенка, а вы сбиваете его с толку этой дурацкой шахматной доской.

– Разве вы не гордитесь его мастерством в столь благородном искусстве?

– Наоборот, мне оно совсем не по душе. И зачем только вы приобщили его к этому бесполезному увлечению! Хуже, чем голубей гонять.

– Неправда, – возразил Себастьян, заговорщически подмигивая Алонсо. – Шахматы – кузница рыцарства…

– …И благородства, свойственного истинным идальго, – подхватил тот.

– Эта глупая игра сводит вас с ума, – повторила Маргарита. – И нечего перемигиваться, я все вижу. Вы добьетесь лишь того, что этот бездельник будет и дальше предаваться сумасбродству.

– Хорошо, дорогая. Я позабочусь о том, чтобы он извинился перед Теодорой. Вы удовлетворены?

– Нисколько, но давайте прервем этот разговор. Займитесь наконец делами, иначе Алонсо опоздает в школу.

Дабы избежать дальнейших упреков, отец и сын молча вышли из спальни и спустились на кухню.

Это было просторное помещение с кессонным потолком и полом с аккуратно положенной мозаикой. Арка в левой стене вела в небольшую столовую, отдельное помещение, где обычно трапезничали слуги. Убранство было строгим: двенадцатисвечный канделябр, буфет, две передвижные скамьи из орехового дерева и единственный во всем доме стол, который никогда не сдвигался с места.

Знатные люди обычно обедали в своих гостиных, но мебели, предназначенной для употребления пищи, там не было, поскольку она занимала слишком много места и загромождала пространство, поэтому в нужное время слуги приносили доску, устанавливали ее на козлы и застилали скатертью. Когда хозяева заканчивали трапезу, слуги приступали к разборке импровизированного стола и прятали его части. Отсюда пошло выражение «poner y quitar la mesa»[11], широко используемое в современном языке.

Позади столовой для слуг находилась собственно кухня. Верхняя половина ее стен была окрашена красной охрой, нижняя – отделана бело-голубой талаверской плиткой.

Напротив входной двери располагалась еще одна дверь, а рядом – окно. Они выходили на задний двор, отделенный от улицы обветшалой каменной изгородью. Некоторые камни выпали, Теодора пыталась загородить эти отверстия кустами, но все же стена настоятельно требовала ремонта: какой-нибудь злодей мог воспользоваться лазейками и обокрасть дом или напугать всех до полусмерти.

В оконном проеме располагался холодный шкаф, где продукты сохраняли свежесть, со стороны улицы была натянута металлическая решетка, защищавшая от насекомых. С внутренней стороны шкаф закрывался сосновыми ставнями, помогавшими удерживать прохладу.

В правую стену был вделан камин, по бокам от него стояли две скамейки, отделанные той же бело-голубой плиткой, что и нижняя часть стен. Правда, ее было едва видно под масленками, оплетенными бутылями, котлами, медными сковородками, глиняными мисками, шоколадницами, керамическими горшками, кастрюлями и прочим кухонным скарбом. С двух вешалок для утвари, расположенных над скамейками, свисали связки чеснока, перцы чорисеро и прочая дребедень.

В выложенной камнем нише у входа хранилась фаянсовая посуда и, кроме того, стоял буковый ящик с деревянными ложками, ножами для разделки мяса и ножичками поменьше. Еще там был одинокий стержень с двумя зубцами, именуемый «вилкой», который, по словам Себастьяна, просвещенные европейцы использовали для нанизывания кусочков еды. Маргарита воздерживалась от использования вилки с тех пор, как Церковь назвала ее сатанинским орудием, поскольку она выглядела как голова дьявола, увенчанная рогами, а суеверная Теодора к ней даже не притрагивалась. С годами это приспособление прочно вошло в домашний обиход, но в то время оно не соответствовало ни вкусам среднего класса, ни тем более привычкам простых людей.

В центре возвышался стол, на который Теодора поставила дымящуюся миску с торресно[12], графин с водкой и миску с летуарио – мармеладом из кожуры горького апельсина, сваренного в меду. Этот сладчайший десерт ели на завтрак все жители Мадрида, запивая рюмочкой водки, – как утверждалось, такое сочетание помогало очистить печеночную желчь.

Стоя на коленях перед огнем, служанка напевала галисийские песенки, помешивая в сковороде, установленной на треножнике, очередную порцию шипящих торресно. Согретое теплом очага и благоухавшее восхитительным запахом жареных шкварок, это место было самым уютным в доме.

Биейто, муж Теодоры, вошел с охапкой дров и, увидев, что жена стоит к нему спиной, стащил из миски кусочек торресно.

– Сейчас же положи на место, негодник! – приказала она, мгновенно повернувшись, и замахнулась поварешкой.

– Подумаешь! Их вон сколько. Хозяйка не любит шкварки, а хозяин вообще не большой охотник поесть.

– Да что ты! До моего торресно он очень даже охоч, уминает за обе щеки. Если твои блудливые пальцы еще раз залезут в миску, отрублю, так и знай. Где Фернандо? Ушел на рассвете за молоком и до сих пор не вернулся. Неужто сбежал в Индии, отыскивая корову?

– Я никуда не сбежал, тетушка, хотя мне и охота куда-нибудь смыться, а не гнуть спину перед семейством чванливых зазнаек, – проворчал коренастый юноша с глиняной бутылью в руках, перешагивая через порог.

– Не смей оскорблять Кастро, они дают тебе работу и пропитание, неблагодарное чучело, – возмутилась Теодора и отвесила парню затрещину. – Где ты шлялся? Если узнаю, что снова влез в уличную драку, прибью!

– Какая там драка, вы же сами отправляете меня с поручениями еще до петухов! Улицы в это время пусты, драться не с кем. – Фернандо отскочил в сторону, уворачиваясь от нового удара. – А задержался я потому, что вымя у ослицы высохло, как пустая глазница, и молочнику стоило немалых трудов наполнить кувшин.

Рука юноши, потянувшаяся к блюду с торресно, застыла на полпути от удара ложкой.

– Чтоб вам пусто было обоим! – воскликнула Теодора. – Хватит красть кушанья у хозяев! Брысь отсюда!

Биейто и Теодора уже десять лет вели хозяйство в доме Кастро. Несколько месяцев назад Фернандо, племянник Теодоры, осиротел, супруги забрали его к себе и попросили Себастьяна подыскать для него работу, но, как часто бывает, великодушный поступок навлек на них множество неприятностей.

Фернандо, пятнадцати весен от роду, строптивый и задиристый, ежедневно с кем-нибудь дрался. Мало того, завидуя благополучию хозяйского сына, он возненавидел Алонсо и, тяготясь своим положением слуги, не упускал случая поиздеваться над ним. Алонсо пытался избежать ссор, но тот шагу не давал ему ступить, и оба постоянно цапались. Это раздражало Маргариту и очень беспокоило Теодору: она знала, что только ради нее хозяйка до сих пор не выгнала несносного племянника из дома, и предчувствовала, что рано или поздно стычки перерастут в нечто большее – тогда задире укажут на дверь.

Выставив Биейто и Фернандо из кухни, служанка возобновила свою бурную деятельность, однако вскоре снова приостановила ее: в кухню вошел Себастьян, а за ним Алонсо.

– Простите, что завтрак до сих пор не готов, сеньор, – пролепетала Теодора, бросив на мальчика гневный взгляд. – Кое-что меня… отвлекло, но даю слово северянки, что я хлопочу с ранней зари.

– Не переживайте, я собираюсь сделать выговор не вам, а своему сыну, – сообщил Себастьян, пробуя летуарио. – Уделите ему минутку? Он хочет вам кое-что сказать.

Алонсо подошел к служанке и поцеловал ей руку:

– Благоуважаемая сеньора, я весьма сожалею, что опечалил вас. Простите меня, пожалуйста.

– Сам знаешь, как смягчает мое глупое сердце твоя трубадурская лесть, – улыбнулась Теодора, ласково потрепала мальчика по щеке, затем повернулась к столу и выдала ему кружку молока, хлеб с маслом и торресно. – Прощаю, прощаю, негодник. А теперь жуй быстрее, в школу пора.

В этот момент появилась Маргарита, прибранная, в изысканном одеянии – хубон и баскинья[13] темно-синего цвета, которая мягко облегала ее стан, подчеркивая его стройность. Однако достоинства фигуры оставались почти незаметными, потому что поверх всего была накинута ропа из серебристого шелка, которая оставляла особенности телосложения на волю фантазии, однако чрезвычайно шла Маргарите, подчеркивая присущие ей изящество и благородство. Дома она почти не снимала ее, как и любая другая дама, не желавшая портить свои наряды: этот длинный, до щиколоток, распашной халат с широкими рукавами, облегавший грудь и свободно ниспадавший ниже, служил для защиты более изысканной одежды от кухонных пятен и брызг.

Поздоровавшись со взрослыми, Маргарита подошла к Алонсо, поцеловала сына в лоб и взъерошила его растрепанные локоны ласковым и нежным жестом, который никогда не оставлял мальчика равнодушным. Будучи на две головы выше матери, он послушно склонялся для поцелуя: это свидетельствовало о редком взаимопонимании между матерью и сыном. Маргарита то и дело осыпала его всяческими нежностями, которые он принимал со смирением, а иногда и с радостью.

– Ты принес извинения Теодоре?

– Да, матушка. Мы только что помирились.

– Боюсь, мир продержится недолго, – проворчала служанка. – С этим сорванцом только держись.

– На этот раз он продлится дольше прежнего, правда, Алонсо? – проговорила Маргарита мягко, но со скрытой угрозой в голосе.

– Мне бы очень хотелось, но война – дело обеих сторон, равно как и мир.

– Веди себя поскромнее, а то придется разговаривать с тобой по-другому, молодой человек. А сейчас беги, иначе опоздаешь. И прямиком в школу! Не зевай по дороге. Все ясно?

– Да, матушка, – ответил Алонсо, после чего отпил последний глоток молока, закутался в непромокаемый плащ и надел шапочку. – Отец, поможете мне перевести текст из Овидия? У меня ничего не выходит, а дон Мартин требует краткий пересказ.

– Разумеется, – ответил Себастьян, который, стоя возле блюда с торресно, отправлял в рот одну шкварку за другой. – Приходи ко мне в контору ближе к вечеру, разберемся вместе.

– Благодарю, – повторил Алонсо, хватая шахматную доску. – Тогда я пошел.

– Так, а это тебе зачем? – остановила его Маргарита. – Немедленно положи на место.

– Не гневайтесь на него, дорогая, – вмешался Себастьян. – Это особые шахматы. Они принадлежали моему отцу, потом мне, а теперь перешли к Алонсо. Он ценит их и любит носить с собой.

– Я тоже обожаю сына, но не таскаю его под мышкой весь божий день.

– Справедливое замечание, – отозвался Себастьян. – Оставь шахматы дома, Алонсо. В школе они тебе не понадобятся.

Затем он подошел к сыну и поцеловал его в щеку.

– Сыграем вечером партию с моим помощником, – прошептал он Алонсо на ухо, а во всеуслышанье добавил: – Хорошего дня, сынок, и передавай привет добрейшему дону Мартину.

Обрадованный Алонсо бросил доску на стол с такой силой, что торресно чуть не разлетелись по кухне. Не обращая внимания на шипение разъяренной Теодоры, он поспешно обнял мать и умчался.

Маргарита подавила невольную улыбку. Она всеми силами воспитывала в Алонсо чувство ответственности и дисциплину, но его чары действовали на нее так сильно, что, если бы она не решила избегать всяческого попустительства, юноша вил бы из нее веревки.

– Матерь Божья! Какой непоседа! Теодора, не могла бы ты подняться ко мне на помост и присмотреть за спящим Диего?

– Ваш покорный слуга тоже уходит, – объявил Себастьян, пока служанка направлялась к лестнице. – Надеюсь, в конторе мне будет сопутствовать удача. В последнее время Бог не слишком мне потакает.

– Вы снова поругались с товарищами по ремеслу?

– Это они со мной поругались. Весь город судачит о допускаемых ими злоупотреблениях, я отказался их поддерживать, что добавляет шума и до крайности их раздражает. Клиенты осыпают их упреками и оскорблениями, после чего обращаются ко мне и обнаруживают, что не все нотариусы обсчитывают и обманывают людей, высасывая из них все соки. Вчера у меня был нотариус с улицы Пресьядос и, увидев, что я составляю свидетельство о праве собственности на одном листе, обругал меня за честность и даже осмелился упрекнуть в том, что я-де предаю гильдию. Просто неслыханно! Оказывается, работать на совесть – это нечестно.

– Как так? Составление бумаги на одном листе есть предательство гильдии?

– Так полагают эти негодяи. Поскольку наши гонорары зависят от количества заверенных страниц, большинство уважаемых коллег имеют привычку писать крупными буквами, увеличивая тем самым их число. У некоторых хватает наглости заверять подписью каждый лист.

– Стоит ли наживать себе врагов, Себастьян? Может, лучше вести себя разумнее и искать сближения с коллегами.

– Вы действительно предлагаете мне нарушить мой нравственный кодекс, дабы заручиться симпатией кучки рассерженных жуликов?

– Не заручиться их симпатией, а избежать их гнева. Происхождение рода Кастро и так вызывает подозрения. Один анонимный донос, губительное замечание или презрительный намек, и к нам пожалует инквизиция. Наш долг – защищать детей, а семитское происхождение ваших предков не облегчает эту задачу. Я считаю ненужным ворошить осиное гнездо.

– Корни рода Кастро уходят в слово Божье. Не забывайте, что у меня есть справка о чистоте крови, которая это подтверждает.

– Поддельная справка – поцелуй Иуды. Не будьте наивны и не переоценивайте эту бумажку. На костер всходят обладатели гораздо более чистой крови, нежели ваша.

– Я искренне исповедую свою веру, Маргарита. Инквизиции не к чему придраться.

– И все же рано или поздно вам придется иметь с ней дело. Вы упорно выискиваете ошибки в работе других нотариусов, однажды кому-нибудь это надоест, и он решит свести с вами счеты, обвинив в иудействе.

– Это будет ложный донос, и никто ничего не докажет.

– В большинстве случаев клеветники добиваются своего, и я дрожу от одной только мысли об этом. Умоляю вас, умерьте свою честность и ведите себя благоразумно.

– И как же противоречат друг другу две эти добродетели? Неужто благоразумие требует заниматься открытым стяжательством?

– Оно требует зажмуривать один глаз, когда путешествуешь по стране одноглазых, Себастьян. Прошу вас, задумайтесь над моими словами. Неужели нельзя придумать какое-нибудь безобидное мошенничество, которое позволит избежать трений с коллегами, не нарушая ваших нравственных правил?

– Я и так всех обманываю, подделывая справки о чистоте крови. Но мой покровитель дон Северо обеспечил таким образом мое будущее, и теперь настала моя очередь сделать то же самое для тех, кому, как и мне в свое время, мешает религия предков.

– Взаимная выручка похвальна, но в вашем случае опасна. Позаботьтесь о том, чтобы все это оставалось в тайне, в противном случае вас заподозрят в еретических наклонностях. И прошу вас, придумайте какую-нибудь уловку, чтобы примириться с гильдией.

– Один чиновник, ведущий учет преступлений, отказывается сопровождать ночные патрули, и алькальды Дома и Двора то и дело обращаются ко мне с просьбой его подменить, – раздумчиво проговорил Себастьян, поглаживая усы. – Поскольку в обязанности входит описание драк и потасовок, кое-кто искажает обстоятельства дела в пользу того, кто его умасливает. По моему мнению, наживаться на этом нечистоплотно, однако так я мог бы помогать людям, совершающим достойные снисхождения проступки.

– Это другой разговор. Если вы окажете милость какой-нибудь знатной особе, ее покровительство вам обеспечено.

– Что вы несете? Мое намерение состоит в том, чтобы помогать ближнему, но не участвовать в лихоимстве. Я ни в коем случае не собираюсь брать взятки, это оскорбление моей должности.

– Я имею в виду не деньги, а благодарность. Защищать людей влиятельных выгоднее, чем бедноту. Раз уж вы взялись мести пол, пройдитесь по всем углам!

– Ни в коем случае. Делать такие различия, помогая другим, низко, это все равно что плевать на пол, вместо того чтобы его подметать.

– Успокойтесь, дорогой, я же не прошу вас осушать море, – осторожно возразила Маргарита, так как знала, что любой разговор на эту тему неизменно заканчивается ссорой. – Я имею в виду мелкие нарушения. Они не превратят вас в завзятого лихоимца.

– Разве убийство не превращает убийцу в преступника? – Себастьян раздражался все больше. – Здесь то же самое. Общественное мнение подобно девице. Если она однажды была опозорена, ничего уже не исправишь. А теперь я ухожу. Этот разговор испортил мне утро. Прощайте!

Бормоча что-то себе под нос, он покинул кухню, даже не попрощавшись с Теодорой, которая в этот миг возвращалась из комнаты, где в колыбельке спал Диего.

– Ну и дела! Что это с хозяином? Какая муха его укусила?

– Работа у него такая, – уклончиво ответила Маргарита, осматривая продукты, хранившиеся в холодном шкафу. – Позови Фернандо. Пусть сходит с нами на рынок.

– Лучше Биейто, – робко заикнулась служанка и покраснела. – А Фернандо… он снова куда-то ушел.

Маргарита нахмурилась. Она никуда не посылала юношу, и, следовательно, он не должен был отлучаться. Однако спорить ей не хотелось, и она махнула рукой:

– Ладно. Пусть идет Биейто. На обед будем готовить телятину: если хранить ее и дальше, она испортится. Сделайте к ней альборонию. Есть баклажаны, тыква, чеснок, лук и уксус. Остается купить айву и зелень. И надо поторопиться. Все утро потрачено на споры и раздоры.