Счастье досталось Себастьяну нелегко: пришлось пролить много слез, прежде чем он начал пожинать драгоценные плоды.

Сто тридцать лет назад, в 1492 году, Изабелла Кастильская и Фердинанд Арагонский изгнали с полуострова евреев, в числе которых были и Кастро. Не имея ни родины, ни дома, ни средств к существованию, многие из тех, кого объявили вне закона, отправились в лузитанские земли, но и там не обрели покоя. Приняв ряд безжалостных законов, португальская Корона предложила евреям выбор: либо они примут крещение, либо будут высланы из страны. Некоторые уступили, однако многие остались верны Закону Моисея и смирились с предстоящим изгнанием. И тут монархия нанесла последний удар: уехать должны были только взрослые, дети же передавались в христианские семьи и оставались в стране. Это требование подточило их веру. Кровь значила больше, и большинство евреев, не в силах отказаться от детей, согласились принять крещение.

Кастро также подчинились и приняли чуждую им религию. Однако через несколько поколений слово Божье овладело их сердцами и они превратились в правоверных католиков, осевших в городе Эштремош.

К сожалению, спокойствие длилось недолго. В 1536 году инквизиция начала действовать в Португалии, и, хотя многие потомки первых евреев, изгнанных Фердинандом и Изабеллой, к тому времени стали глубоко верующими христианами, они испугались неприятностей и решили вернуться в Испанию.

Кастро поселились в Тендилье, что гарантировало им благополучную жизнь, поскольку дон Луис Уртадо де Мендоса, маркиз де Мондехар, граф Тендильи и тогдашний хозяин этого места, не проявлял большого интереса к вероисповеданию своих данников. Там и родился Себастьян, единственный отпрыск уважаемого торговца тканями и старшей дочери винодела.

Его детство было безбедным, затем он получил степень бакалавра в университете Сигуэнсы и поступил в нотариальную контору дона Северо Монтильи, близкого друга отца Себастьяна, который овдовел и воспитывал дочь. Под его руководством он четыре года усердно постигал тайны ремесла и после сдачи обязательного экзамена в Королевском совете был назначен присяжным нотариусом.

Существовало много разновидностей нотариусов, но среди них преобладали так называемые «номерные», или присяжные. Присяжные нотариусы имели право работать в конкретном городе или селении, причем их число было ограничено: новичок не мог открыть свою контору – лишь занять уже существующее место, то есть купить или взять в аренду чью-нибудь практику, чтобы работать под указанным номером.

Когда Королевский совет потребовал от Себастьяна поставить нотариальную подпись, неотчуждаемую и неизменяемую пометку, с помощью которой нотариус заверяет документы, он выбрал самое простое. Себастьян начертил крест, слева поставил букву «S», справа – «C», а в нижней части приписал латинскую пословицу, которая, по его мнению, воплощала саму суть его ремесла: Verba volant, scripta manent – «Слова улетают, написанное остается».

Из-за нехватки свободных мест в Тендилье он продолжал работать в конторе дона Северо, со временем влюбился в Инес, его единственную дочь, и попросил ее руки. Обрадованный дон Северо не только дал согласие на брак, но и, выразив непреодолимое желание уйти на покой, дал ему право занять свою должность. Не довольствуясь передачей дочери и дела, он оказал Себастьяну еще одну неоценимую услугу: подыскал «свидетелей», которые в обмен на щедрое вознаграждение подтвердили католическое прошлое семейства Кастро, и на основе их показаний составил генеалогическое древо без единого признака семитского происхождения. Затем состряпал справку о чистоте крови и удостоверил ее подлинность.

Себастьян обрадовался. Хотя он родился католиком и был верным сыном церкви, еврейское происхождение семьи не давало ему доступа ко множеству привилегий, полагавшихся лишь старым христианам, но не новообращенным и их потомкам. Справка о чистоте крови избавила его от этого бремени и подарила будущее, полное возможностей, о которых до этого он мог только мечтать.

Будучи мужем Инес, присяжным нотариусом Тендильи и обладателем благословенной справки о чистоте крови, он пустился по новому, многообещающему пути. Безусловная честность помогла ему обзавестись важными связями, доставив в том числе расположение Рамона Кортеса, принадлежавшего к одному из самых влиятельных местных семейств. Некоторое время спустя его благодетель получил должность рехидора в Мадридском совете и, прощаясь с Себастьяном, просил обращаться к нему за помощью.

Вскоре Инес понесла, и сердце Себастьяна наполнилось ликованием. Однако счастье с его переменчивым нравом, которое не живет нигде подолгу, не пожелало задерживаться под его кровом и после девяти месяцев благополучной беременности упорхнуло: ни мать, ни ребенок не пережили тяжелых родов. Себастьян и дон Северо погрузились в глубочайшую скорбь, но если первому удалось вырулить под парусами юности, то второй, будучи уже в годах, не справился с рулем корабля разбитых надежд, который потерпел крушение и в конце концов пошел ко дну.

Себастьяну удалось пережить третью утрату, найдя приют в родительской любви, однако и эта опора рухнула: эпидемия чумы опустошила их края и отправила его родителей в мир воспоминаний, где совсем недавно оказались дон Северо, младенец и Инес. Сломленный горем, опасавшийся того, что, несмотря на паруса юности, его утлая посудина затонет, Себастьян рассудил так: либо он выберется из беспросветного мрака, либо тот рано или поздно поглотит последние искры света. Он продал семейное имущество, нанял повозку и уехал в Мадрид.

Благодаря своему другу Рамону Кортесу, ныне рехидору Совета, он приобрел по выгодной цене должность, освободившуюся после смерти нотариуса. Его контора располагалась на улице Сан-Сальвадор рядом с одноименным приходом, прямо напротив площади Сан-Сальвадор, или Городской площади – так некоторые называли ее в память о титуле «Благородный и верный Град», который Генрих Четвертый Кастильский присвоил Мадриду в 1465 году.

Лучшего места для нотариальной конторы было не найти: на площади стояло здание Совета, а совсем рядом, во дворце Санта-Крус, располагалась Палата алькальдов Дома и Двора.

Осенью 1606 года Себастьян познакомился с дочерью ювелира по имени Маргарита Карвахаль, которая не была замужем и не имела ни поклонника, ни жениха. Очарованный Себастьян принялся оказывать ей знаки внимания, и, хотя поведение девицы сбивало его с толку, поскольку она не принимала его ухаживаний и не отвергала их, он не уступал и ежедневно наносил ей визиты. Всего месяц спустя он понял, что серьезно увлекся, и, желая ускорить события, прохладным октябрьским вечером сделал ей предложение.

– Замуж?! – воскликнула Маргарита. – Что за безрассудство! Мы знакомы всего шесть недель.

– Мне достаточно было пяти, чтобы понять: я буду любить вас до последнего вздоха. Если вы отвечаете мне взаимностью, зачем ждать?

– Мне очень жаль, Себастьян, но я вынуждена вам отказать.

– Ничего не понимаю, сеньора. Поначалу вы будто бы колебались, но потом… видите ли… я подумал, что вы проявляете ко мне благосклонность.

– И вы не ошиблись, но я недостойна вас! – печально воскликнула Маргарита. – Поверьте, если бы вы знали об обстоятельствах моей жизни, вы бы не раздумывая отозвали свое предложение.

– Попробуйте рассказать о них, и посмотрим, передумаю я или соглашусь.

Маргарита колебалась, но, поскольку Себастьян ей действительно нравился, она пошла на риск и, сгорая от стыда, доверила ему свою тайну.

* * *

Несколько месяцев назад она познакомилась с аристократом: помолвленный с дамой благородных кровей, он должен был скоро жениться, но не по любви, а по желанию отца, который вознамерился соединить два прославленных рода. Несмотря на очевидные препятствия, они воспылали страстью друг к другу, и, не в силах совладать с сердечным пылом, Маргарита пожертвовала своей честью. Завеса невинности пала, никакие преграды более не сдерживали их страсть, и оба так увлеклись, что в конце концов она понесла.

Когда молодой человек узнал о ее беременности, он попытался отменить назначенную свадьбу, сославшись на угасание чувств к невесте, однако родители не вняли его просьбе, подчеркивая, что предстоящий брак покоится на денежных, а не чувственных основаниях, и предупредили, что, если он будет упорствовать, его лишат наследства.

Равнодушный к богатствам, юный аристократ готов был отказаться от всего, чтобы бежать с Маргаритой, но обязанности перед семейством сковывали его по рукам и ногам; в конце концов он был вынужден согласиться на свадьбу и пообещать, что не нарушит данного слова, хотя бы для этого пришлось попрощаться с любовью и навсегда связать себя узами со знатной, но нелюбимой сеньоритой.

Августовской ночью 1606 года Маргарита и ее кавалер встретились в укромном уголке на берегу Мансанареса. Усевшись под одним из тополей, росших вдоль реки, они попытались найти решение. Однако ничего придумать не удалось; юноша в отчаянии вскочил и принялся расхаживать взад-вперед.

Чрезвычайно рослый, поджарый и мускулистый, он излучал достоинство и властность, как истинный аристократ. Непослушные темно-каштановые локоны, противившиеся любой укладке, свободно ниспадали на высокий породистый лоб. Столь же выразительны были и черты лица. Орлиный нос, мощная нижняя челюсть и раздвоенный подбородок очаровывали женщин, а пронзительный взгляд серых глаз покорял даже самых неприступных.

– Мое имя обязывает меня вступить в этот злосчастный брак, Маргарита, – сетовал он, не прекращая своих мучительных метаний.

– Скорее, его навязывают вам родители.

– Вы ошибаетесь, моя госпожа. Ради вас я отрекся бы от родителей и от самого Всевышнего, но отсутствие братьев мне не позволяет. Мой титул имеет многовековую историю, и, если я от него откажусь, он перейдет к вдовцу дальней родственницы, с которым я не связан по крови.

– Ваш отец никогда этого не допустит. Женитесь вы или нет, он не доверит столь блестящее имя тому, кто его недостоин.

– Если я отменю свадьбу, он без колебаний доверит его хоть самому Люциферу, только не мне. По его мнению, тот, кто разбавляет кровь, недостоин принадлежать к роду, а тем более возглавлять его.

– Но если он готов назначить преемником самого Люцифера, стоит ли вам переживать?

– Речь идет о моих корнях. Будущее рода зависит от меня, я не могу от него отречься. В противном случае угрызения совести не дадут мне покоя.

– Дитя в моем чреве также происходит от ваших корней и также зависит от вас, – не удержалась Маргарита. – Неужели вы способны им пожертвовать? Избежите ли вы угрызений совести, если сделаете его бастардом? И обречете его мать на вечное поругание? Незамужняя и беременная, подумать только! Представьте себе, что мне придется вынести!

– Я никогда не обманывал вас, – удрученно ответил молодой человек. – Я признался во всем с самого начала.

– Я ни в чем вас не виню, – согласилась Маргарита. – Простите мою резкость, но все происходящее меня ужасает, и я не нахожу в себе сил, чтобы справиться с этим без вас.

Охваченная жутким страхом перед будущим, она расплакалась. Он опустился на колени и взял ее руки в свои:

– Уверяю вас, если бы я нашел способ разорвать эти цепи и самостоятельно определять свое будущее, мы бы незамедлительно обвенчались.

– Я знаю, и это меня утешает. Несмотря на все случившееся, я не жалею о том, что была верна своему сердцу.

– Я никого не смогу любить так, как люблю вас, Маргарита. Ни одна женщина не сотрет отпечатка, который вы оставили в моей душе.

Поцеловав убывающую луну в окружении шоколадных крапинок на ее левом предплечье, он печально улыбнулся.

– Я бы хотел, чтобы ребенок унаследовал вашу отметину.

– К чему? – вздохнула Маргарита.

– Когда-нибудь, моя прекрасная дама, я стану хозяином своей жизни, добрые ангелы приведут наше дитя ко мне, и я узнаю его по вашей сладчайшей отметине. Дам ему свое имя и предложу все, что не смог предложить вам.

– Боюсь, мне не удастся снарядить его должным образом в столь важный и ответственный путь. Возможно, он и вовсе не увидит ни единого рассвета. Я могу избавиться от плода. Моей беременности едва исполнился месяц. Пойду к знахарке и попрошу у нее травы, которые изгонят бесчестье из моего тела.

– Умоляю вас хорошенько подумать. В вашем теле обитает не бесчестье, а волшебный плод взаимной любви, пустая книга, на страницах которой появятся строчки, выведенные не чернилами, а нашей кровью. Прошу вас, Маргарита, пусть эти страницы заполнятся письменами.

– Воистину, они будут начертаны кровью, которую я пролью в тот миг, когда мои родители обо всем узнают.

– Вы полагаете, что вас изобьют?

– Надеюсь, нет. Они никогда этого не делали и вряд ли поступят так и на сей раз, хотя мое поведение того заслуживает. Они будут очень расстроены, но полагаю, что их любовь ко мне утихомирит ярость и они меня поддержат.

– Значит ли это, что вы не причините вреда младенцу?

– Я не смогу, – пробормотала Маргарита, обреченно дотрагиваясь до живота. – Он еще не родился, а я его уже люблю.

– Слава Богу! – У юноши будто гора с плеч свалилась. – Мы будем встречаться, моя дорогая. Я буду поддерживать вас обоих. Я немедленно потребую у отца пекулий[10] и, когда у меня появится собственный капитал, назначу вам ренту.

– С моей стороны будет низостью делить ложе с женатым мужчиной да еще получать от него содержание, став его тайной в дневное время и предметом мечтаний – в ночное, – возразила Маргарита, нежно высвобождая руку, которую он все еще держал в своих ладонях. – Мне очень жаль, но это слишком больно. Разумнее всего расстаться.

– Этот ребенок также и мой, Маргарита. Я лишен свободы, но не средств. Поскольку я не могу участвовать в его воспитании так, как этого желаю, позвольте сделать то, что мне по силам.

– Главное – ваше намерение, а не ваше участие. Я отдала вам сердце, зная, что до алтаря у нас не дойдет, и не стану теперь искать выгоды. Так было прежде, так будет и сейчас. Если ваша совесть требует служения роду и брака с той, кого вы не любите, то моя велит мне почитать жизнь, а значит, выносить и произвести на свет дитя, зародившееся в моем чреве. Будем верны своему долгу: я не требую, чтобы вы отреклись от корней, но и вы не просите меня отречься от самой себя. Умоляю вас не пятнать нашу любовь разговорами о деньгах.

– Я не хотел вас обидеть, – кротко возразил молодой человек. – Простите мою самонадеянность. Мне дурно от мысли о том, что завтра вас не будет рядом. Ваше желание понятно и достойно всяческих похвал, я буду его уважать. Тем не менее я хотел бы оставить кое-что на память.

Он порылся в складках одежды и снял цепочку, с которой свисал серебряный медальон. На лицевой стороне виднелся замочек, вокруг него – цветочные узоры; на обороте была латинская пословица.

– Какая изысканная вещица! – воскликнула Маргарита, поднося драгоценность ближе к светильнику, чтобы прочитать надпись. – Non domo dominus, sed domino domus honestanda est.

– «Не место красит человека, а человек место». Это фраза из трактата «Об обязанностях» Марка Туллия Цицерона, девиз моего рода.

– Я думала, ваш девиз прославляет такую добродетель, как постоянство.

– Да. Gutta cavat lapidem, non vi sed saepe cadendo, Публия Овидия. «Капля долбит камень благодаря постоянству, а не силе». Именно так звучит нынешний девиз, но когда я сменю отца во главе рода, то упраздню его и введу тот, что начертан на медальоне. В знак уважения к вам.

– В знак уважения ко мне? Почему?

– Потому что вы воплощаете истину, заключенную в этих словах. Возможно, ваша семья недостаточно благородна по происхождению, но ваши поступки свидетельствуют о другом, гораздо более высоком благородстве – том, что присуще сердцу. Сейчас мой род достаточно силен, чтобы подчинить меня себе и лишить вашей близости. Но однажды я одержу над ним верх и заставлю его увековечить память о вас, выгравировав эти слова на его гербе.

– Память обо мне сохранится на вашем гербе, а о вас – в моем медальоне, – пробормотала Маргарита, краснея. – Вы тронули меня, сеньор. Звучит чудесно. Так нам будет казаться, что мы все еще вместе, и это утешит меня. Я принимаю этот дар любви и благодарю вас за него.

– Уделите мне еще минутку? Хочу провести символический обряд.

Маргарита вернула ему медальон, ожидая, что будет дальше. Юноша достал ключик, крохотный, едва видный глазу, и открыл медальон. Внутри тот был серебряным, как и снаружи, на одной из стенок виднелся герб рода: две золотые амфоры в лазурном поле, изливающие воду в усеянный звездами водоем.

Он достал складной нож, отрезал свой локон и вложил в медальон. Затем взял прядь Маргариты и бросил на нее вопросительный взгляд. Получив согласие, отрезал кончик, соединил со своими волосами и защелкнул крышку.

– У вас будет храниться медальон, а у меня – ключ, – объяснил он. – Если представится случай, передайте его нашему сыну и скажите, чтобы он нашел меня. Как только он покажет мне медальон, я передам в его распоряжение титул и имущество.

– Не надо пустых обещаний, умоляю вас. Бастард не станет продолжателем вашего рода.

– Этот ребенок не будет бастардом, Маргарита. Он мой первенец, и даю слово дворянина, что, когда наши пути, по воле Господа, пересекутся, я повергну небеса к ногам нашего сына.

– Вы говорите о сыне, но что, если родится девочка?

– Будет мальчик. Я знаю. А еще я знаю, что наши с ним пути пересекутся. Однажды я повстречаю юношу, который сразу же покажется мне особенным. Плечо его будет украшать нежнейшая луна, а грудь – медальон. Бог весть, когда и как это произойдет, но я уверен, что рано или поздно судьба приведет нашего сына ко мне. Я жду этого с радостью и нетерпением, а пока, моя обожаемая Маргарита, буду хранить ключ от нашей будущей встречи.

* * *

– Вы рассказали кому-нибудь еще о своем положении? – спросил Себастьян, выслушав ее.

– Никому, – ответила Маргарита. – Даже родителям. Моей беременности уже три месяца, а я никак не наберусь смелости все им рассказать. К счастью, живот у меня пока остается гладким.

– Рано или поздно он округлится.

– Я все понимаю, и мысль об этом меня гнетет. Я в отчаянии, Себастьян. Признаться, я уже подумывала согласиться на ваше предложение, ускорить свадьбу, заявить, что забеременела, и притвориться, что у меня случились преждевременные роды. Но это невозможно. Уверяю вас, я сразу отказалась от этой мысли.

– Не беспокойтесь. Я вам верю. Поистине, я не считаю вас способной на такую низость. Скажите, вы все еще любите его?

– Он был солнцем на моем небосводе, а иной костер не гаснет даже под порывами ветра. Однако я замечаю, что холод печали и одиночества остудил пламя, которое пожрало мою честь и мое будущее. Я полагаю, что это чувство пройдет, потому что обратного пути нет. Когда он ушел, сердце захлопнуло дверцу и перевязало рану лоскутком забвения.

– Не угодно ли вам исцелиться от скорби рядом со мной?

– Я была бы рада, но мне не хочется вступать в связь, недопустимую в моих обстоятельствах. Себастьян, я очень привязана к вам, и, поскольку эта привязанность возрастает, я с самого начала старалась ее погасить или, по крайней мере, уменьшить ее силу. Я знаю, что, потакая ей, доставлю себе страдания. И вам тоже. Вот почему я колеблюсь. Какой смысл связывать себя с тем, кто будет меня презирать, проведав о моем грехе?

– Должен ли я понимать это так, что, если бы вы дали волю своим чувствам ко мне, они могли бы перерасти в любовь?

– Ни минуты не сомневайтесь. Мне всего лишь нужно время, но, к сожалению, времени как раз и не хватает, ведь, пока вы за мной ухаживаете, а моя привязанность превращается в любовь, во мне зреет чужое семя.

Себастьян глубоко вздохнул. Как невероятно иной раз поворачивается жизнь! Убежденный в том, что смерть Инес навсегда иссушила его сердце и ему больше не суждено наслаждаться семейной идиллией, он уже смирился с одиночеством, как вдруг Провидение оживило его чувства и бросило ему новый вызов; теперь от него требовались мужество и решимость, ибо на кону стояло не что иное, как счастье.

Несмотря на риск очередного поражения, вызов его воодушевил. Он не был трусом, и к тому же, как известно, не рискнешь – моря не перейдешь. А потому он решил собрать в кулак всю свою волю, усесться за стол и сыграть партию. Провидение раздало ему весьма необычные карты, пусть оно и решает, что его ждет – везение или проигрыш.

– Если вам действительно нужно лишь время, чтобы полюбить меня и сделать единоличным хозяином ваших вздохов, я согласен, – твердо объявил он. – Я вновь предлагаю вам руку и сердце. Хочу обвенчаться с вами и дать младенцу мою фамилию.

– Не пожалеете ли вы о содеянном? – пробормотала изумленная Маргарита. – Пойдет ли вам во благо подобное безрассудство?

– Я люблю вас по-настоящему, а настоящая любовь не сдается. Вы ошиблись, отдав свою честь тому, кто не способен ее сберечь, но, имея возможность обмануть меня, проявили храбрость и честность – качества, которые, на мой взгляд, очищают вас от всяких грехов.

– Любой другой отвернулся бы от женщины храброй и честной, но… беременной от другого.

– Я не любой другой, сударыня. Я все имел и все потерял. Невзгоды ранили мне сердце, и оно до сих пор болит. Сильнейшие страдания учат по-другому смотреть на жизнь, и ваш покорный слуга усвоил этот урок.

– Но какого же будущего вы ждете, взваливая на себя мнимое отцовство?

– Я ничего не жду от завтрашнего дня, Маргарита. На одном из поворотов моего прихотливого пути, наполненного бесчисленными улыбками и непереносимым множеством слез, я вдруг понял, что слово «настоящее» имеет два значения: «сегодняшний день» и «подлинное, несомненное». Такова жизнь. Я люблю вас сейчас, и мое чувство распространяется на прошлое, которое теплится в вашем чреве. Что же до будущего, никто не знает, что нас ждет впереди. Моя жизнь была полна неожиданностей, я привык идти туда, куда угодно судьбе, и, поскольку она привела меня к вашим прекрасным глазам, я с нетерпением жду дозволения вкусить в их сиянии сладчайший покой, если вы изволите оказать мне эту великую милость.

– И вы хотите на мне жениться?

– Хочу, сеньора. Я не откажусь от счастливого сегодняшнего дня, дарованного мне Господом, глядя на вчерашний, который не имел ко мне ни малейшего отношения, и опасаясь завтрашнего, с его переменчивым нравом. Ответьте утвердительно, и вы превратите в весну лютую зиму, которую я считал вечной.

– Да! – воскликнула Маргарита, смеясь и плача одновременно. – Конечно да! Приветствуйте весну и наслаждайтесь ею, мой добрый кабальеро, а я позабочусь о том, чтобы уберечь вас от стужи.

– Я буду жить ради вас и умру вместе с вами, – прошептал Себастьян, обнимая ее. – Я буду любить вас всегда. Вас и вашего отпрыска, которого я заранее называю «Кастро».

– Он станет настоящим Кастро, и вы будете им гордиться.

Поскольку беременность Маргариты вот-вот должна была обнаружиться, жених и невеста поспешили с приготовлениями к свадьбе, и священник церкви Сан-Хинес обвенчал их дождливым ноябрьским днем.

Выкуп за Маргариту, а также ее приданое Себастьян вложил в скромный, но отлично расположенный особняк. Он находился недалеко от Алькасара, и, поскольку проживание в таком соседстве давало немалый вес в обществе, вокруг него располагались особняки аристократов. Квартал нравился Себастьяну, однако к покупке особняка его подтолкнули еще две причины, не первостепенные, но немаловажные.

Первая касалась Королевского указа о расселении, изданного Филиппом Вторым, когда в 1561 году он сделал Град имперской столицей. Поскольку в те времена Мадрид был небольшим городишкой, где не хватало места для размещения бесчисленных придворных и слуг, монарх приказал местным жителям уступить половину принадлежавших им домов королевским чиновникам. Однако не все постройки годились для совместного проживания, что заставило отнести одни к «материальному имуществу», а другие – к «нематериальному». Первые могли делиться на участки, и хозяева принимали к себе постояльцев; вторые оказывались неделимыми, и владельцы освобождались от постоя, уплачивая ежегодную пошлину.

Признание владения «нематериальным» и установление приемлемой пошлины требовало усилий, времени и больших затрат, поскольку взятка должностному лицу, ответственному за рассмотрение дела, обычно считалась самым надежным способом добиться успеха. Особо смышленые домовладельцы добивались освобождения и от постояльца, и от пошлины в обмен на обещание оказать Короне услуги, которые зачастую оказывались несуществующими либо не заслуживали вознаграждения, но, если в итоге наполнялся карман соответствующего чиновника, вероятность благополучного исхода была высокой.

Попытки не впускать к себе назойливых гостей привели к появлению «хитрых домов»: строения, на первый взгляд небольшие и маловместительные, внутри оказывались довольно просторными.

Для достижения этой оптической иллюзии мадридцы шли на всевозможные ухищрения: возводили один этаж у подножия холма, пользуясь неровным рельефом, а другой – на вершине; отделывали подвалы; превращали внутренние дворы в жилые помещения; вставляли окна между двумя этажами, которые после этого выглядели как один; обходились вовсе без окон, проделывая крошечные потолочные отверстия, не позволявшие определить количество этажей, или устраивали мансарды под крутыми крышами.

Кастро не нуждались в таких уловках, поскольку их дом был внесен в список нематериальных владений и облагался ежегодной пошлиной в размере пяти тысяч мараведи. Эта привилегия значительно повышала продажную цену, но, не желая впускать в свой новый дом постояльцев и полагая, что их отсутствие стоит затраченных усилий, Себастьян смирился.

Вторая особенность дома, побудившая Себастьяна приобрести его, касалась самого места. Дом стоял на Зеркальной улице, а слово «зеркало», или «зерцало», входило в название первого закона, включавшего положения о нотариате: «Зерцало права». Профессиональный нотариус, а также знаток и неутомимый исследователь истории своего ремесла, Себастьян счел, что о таком совпадении распорядилась сама судьба, и без колебаний уплатил требуемую сумму.

Таким авантюрным способом печальный одинокий вдовец, снимавший ветхую комнатенку, внезапно превратился в любящего мужа, без пяти минут отца, а заодно и владельца уютного дома. И все это произошло одновременно.

Четвертого мая 1607 года на свет появился Алонсо Кастро. Злые языки утверждали, что это случилось преждевременно, даже слишком преждевременно; но для родителей он был первенцем, а для регистрационной палаты – законным отпрыском двух состоящих в браке христиан, родившимся в городе Мадриде и крещенным в церкви Сан-Хинес.

Себастьян сразу же ощутил кровную связь с сыном. Он нежно поглаживал серпик луны на его коже, в точности такой же, какой был на предплечье матери; а когда младенец впервые отозвался на ласку, схватив его за большой палец, обоих навсегда соединили прочные, нерушимые узы.

Преисполненная решимости сдержать обещание, Маргарита залечила сердечные раны и целиком посвятила себя супругу. Однако отголоски прошлого преследовали ее, поскольку Алонсо весьма напоминал ей молодого аристократа.

Мальчик был идальго с головы до ног: обходительный, элегантный и статный. Несмотря на это, физическое сходство между отцом и сыном было неочевидным: Алонсо тоже был непомерно высоким, со светлыми глазами и волнистыми волосами, но цвет тех и других настолько отличался, что родство почти не прослеживалось. У отца были серые глаза, у сына – темно-зеленые с золотистыми искорками, которые достались ему от Маргариты с ее медовыми радужками. Иными были и волосы: от отца мальчик унаследовал демонические кудри, однако у первого они были черными, а у второго – каштановыми с золотистыми бликами, сродни материнским.

Греческий нос Алонсо мало напоминал орлиный нос отца, и, хотя мощные челюсти придавали мужественное выражение лицам обоих, Алонсо не достался раздвоенный отцовский подбородок, зато на щеке имелась ямочка, которая появлялась и у Маргариты, стоило той улыбнуться. Но с ямочками или без них, улыбки обоих – озорные, открытые и в высшей степени обаятельные – сразу же наводили на мысль о родстве.

Короче говоря, в лице мальчика сочетались черты обоих родителей, но так неявно, что любое утверждение о сходстве казалось натянутым.

С Себастьяном же у него не имелось ничего общего: среднего роста, с гладкими каштановыми волосами, черными глазами, обычным подбородком и щеками без ямочек, тот ничем не напоминал своего первенца.

Тринадцать лет спустя, когда всем уже казалось, что общих детей у них не будет, родился Диего Кастро: для Маргариты – второй родной ребенок, для Себастьяна… тоже.