По завершении церемонии старший альгвасил Священной канцелярии передал приговоренных к смерти в руки светского правосудия, то есть гражданским чиновникам.

К месту сожжения их должны были доставить шесть ослов. Все шестеро животных стояли без седел и попон, которые могли бы смягчить неизбежную тряску, и с сокрушенным видом, будто догадывались о том, какая судьба ждет их наездников.

Осужденных усадили на ослов, не освободив связанных спереди рук, а посему несчастным оставалось лишь хвататься за гривы животных. Все кое-как расположились на их спинах, кроме Себастьяна. Когда он раздвинул ноги, бедра пронзила такая нестерпимая боль, что он едва не лишился чувств. Но горше всего ему пришлось в тот миг, когда ослик затрусил вперед. Мучения Себастьяна стали невыносимыми.

Публика успела прийти в себя после гнетущей торжественности аутодафе и теперь, толпясь вдоль шеренги альгвасилов, охранявших осужденных, неистовствовала: собравшиеся выкрикивали оскорбления, свистели, плевались и швыряли в них камни.

Пытаясь не обращать внимания на жгучую боль в ногах, Себастьян не сводил глаз с Маргариты. Она ехала в начале процессии, плечи ее подергивались – значит она плакала. Маргарита склонила голову к ослиной шее в тщетной попытке увернуться от камней, а ее санбенито было испачкано плевками и тухлыми яйцами.

Себастьян чуть слышно бранил озверевших идиотов, посмевших ее оскорбить, и вдруг заметил, как она выпрямилась и повернула шею вправо и влево, будто искала что-то… или кого-то. Он также напряг все свои пять чувств, которые мигом обострились. И сразу все понял.

Они оставили позади Калье-Майор и пересекали Пуэрта-дель-Соль. На углу улицы Пресьядос монахини Инклусы высыпали на улицу, чтобы стать свидетельницами скорбной процессии и помолиться о вечном покое для несчастных.

Дон Федерико, приютский лекарь, стоял рядом с сестрой Касильдой, присматривавшей за барабаном в ночное время, и сестрой Орасией, ее товаркой, которая семь недель назад помогала ей регистрировать двух младенцев, подкинутых почти одновременно. Каждая держала на руках одного из подкидышей. Малыши тянулись друг к другу и, хотя их держали крепко, не слушались монахинь. Они были молочными братьями. Одного звали Габриэль Гонсалес: сыну безвременно почившей Луисы через одиннадцать дней исполнялось два месяца. У второго, десятимесячного, были золотистые волосы и медового цвета глаза. Когда он улыбался, на правой щеке появлялась симпатичная ямочка; на его левом предплечье виднелась убывающая луна, окруженная темными крапинками. Как у Маргариты. Как у Алонсо, его кровного брата. Из-за отметины на руке, которую Маргарита называла «лунным поцелуем», в приюте его окрестили Раулем де ла Луна. Однако на самом деле симпатичного пухлого малыша звали Диего Кастро.

Благодаря жирному молоку своей кормилицы, суровой Дульсе, он снова стал здоровым и крепким, благодаря заботам монахинь выглядел великолепно, а благодаря Габриэлю часто смеялся. Оба мальчика обожали друг друга и не терпели даже кратковременной разлуки. Если один замечал, что другого нет рядом, он разражался отчаянным ревом, который не прекращался до тех пор, пока они снова не оказывались вместе.

В ожидании прибытия процессии сестра Касильда покачивала Диего, прислонившись к дверному косяку. Малыш пригрелся у нее на руках и безмятежно уснул. Все изменилось, когда ослы пересекли площадь, направляясь к костру. Почувствовав близость родителей, он испуганно встрепенулся и разразился душераздирающим плачем. Его плач обрел крылья, преодолел запятнанный криками воздух, очистив его своей молчаливой силой, и достиг ушей тех, кому предназначался.

Маргарита узнала его мгновенно. Себастьян тоже. Печальное, красноречивое послание возымело действие: отныне враждебные крики будто ударялись в невидимую стену. Все захлебнулось и стихло. Не было слышно воплей ненависти. Толпа по-прежнему бушевала, как яростный океан, и у любого лопнули бы барабанные перепонки. Только не у них. Они ничего не слышали. В их воображении мир умолк. Люди умолкли. Насмешки, оскорбления, хохот – все это заглушили стоны младенца, который на свой лад провожал их в последний путь.

Они подняли головы и поискали взглядом Алонсо, полагая, что братья не расстаются и старший принес к ним младшего, чтобы проститься. Хотя они не видели ни одного, ни другого, это отвлекло их внимание от грядущей гибели. Ангелы сжалились над расколотой на части семьей и устроили им встречу в порывах ледяного ветра. Они были вместе в последний раз. Казалось, их заволокло облако, отнявшее у смерти крупицу жизни и на краткий миг окутавшее своим шелком отца, мать и сына, которые обнимали друг друга в последний раз. Самое прекрасное объятие. Самое печальное. И его образ они унесут с собой.

Но вот в облако появилась дыра – ее пробил камень, угодивший Маргарите в лоб. Палка, ударившая Себастьяна по спине, окончательно рассеяла это облако. Дневные шумы вернулись, будто и не исчезали, а вместе с ними крики, насмешки, поношения… ненависть, владевшая толпой.

Мимо них потянулись дома на улице Алькала, и Себастьян вновь сосредоточился на жене. Ему хотелось на нее смотреть: он не видел другого способа отвлечься от постоянного хруста костей, колеблемых бежавшим трусцой ослом, и он старался ни на минуту не терять ее из виду.

Внезапно он заметил, как закутанный в черный плащ человек, чье лицо было полностью скрыто огромной шляпой, обошел кордон стражей порядка и поравнялся с Маргаритой. Себастьян узнал его сразу же.

– Матушка! – завопил Алонсо в уверенности, что посреди столпотворения никто не услышит заветного слова, выдающего его с головой. – Я здесь, матушка. Я обо всем позаботился. Вчера вечером я намочил дрова, и прежде, чем огонь до вас доберется, вы задохнетесь от дыма. Не бойтесь, вам не будет больно. Завтра вы проснетесь в раю, и кошмар останется позади. Я не оставлю вас, слышите? Я буду сопровождать вас до конца.

Маргарита смотрела на него с глубочайшей нежностью. Ее сухие потрескавшиеся губы дрогнули, и на них появилась улыбка – так может улыбаться только мать. Сколько раз эта исполненная любви улыбка успокаивала Алонсо в былые безмятежные дни! Однако сейчас она обдала юношу холодным горем, которое ослепило его и заставило разрыдаться.

Не обращая внимания на болезненный хруст в плече, Маргарита протянула руку и погладила его по щеке.

– Спасибо, что принес Диего и мы смогли попрощаться с ним, радость моя, – прошептала она чуть слышно.

Оглушительный гул, суета, пинки и крики расталкивающих друг друга локтями зевак заглушили ее слова, прежде чем они достигли ушей Алонсо. Но и сам он не слишком прислушивался. Ощущая любимую руку у себя на щеке, он перенесся в другое время, вернулся в прошлое, не слыша никого и ничего.

– Позаботься о брате, умоляю тебя, – продолжила Маргарита, с трудом сдерживая рыдания, которые рвались из груди с такой силой, что едва позволяли ей говорить. – Он так мал и очень в тебе нуждается. Позаботься и о себе, постарайся быть счастливым.

На этот раз Алонсо ее услышал. Несмотря на рев беснующейся толпы, которая пыталась прорвать ограждение, он не отставал от ослика и шагал сбоку, а потому услышал, что Маргарита сказала о Диего, и его плач стал еще горше от угрызений совести.

– Не надо, милый, – принялась утешать его Маргарита, не ведая, что случилось на самом деле. – На этом ничто не заканчивается. Это всего лишь плата, в обмен на которую Бог дарует нам вечность. Мы всегда будем присматривать за вами, с небес, из чистилища или из самого ада.

– Не печальтесь, матушка, – взмолился Алонсо, не помня себя от горя. – Диего будет жив и здоров, я его не покину.

В этот момент стражник схватил его за руку и оттащил в сторону, но юноше удалось вырваться и вернуться к Маргарите.

– Найди Родриго Саласара и передай ему медальон, – прошептала она. – Он расскажет тебе о том, что произошло.

После этого альгвасил ударил Алонсо палкой и снова разлучил с Маргаритой. Она едва лепетала, со всех сторон неслись крики, к тому же Алонсо отбивался от стражника и не расслышал этих важных слов. Зато он отделался от альгвасила и снова поравнялся с Маргаритой. Преследуемый теперь не одним, а двумя альгвасилами, которым в конце концов удалось сбить его с ног, он попрощался с ней навсегда:

– Я никогда не забуду вас, матушка. В моей душе вы никогда не умрете.

Себастьян наблюдал за этой сценой, опасаясь, что Алонсо схватят, и в то же время радуясь, что в последний раз видит сына. Внезапно он перестал видеть его в толпе и инстинктивно приподнялся, высматривая Алонсо, но резкое движение вызвало такую боль, что у него закружилась голова и он рухнул на ослиную спину. Затем его внимание привлекли четверо горожан, которые преодолели заграждение и, держа наготове палки, направились к нему. Он в изнеможении закрыл глаза и стал дожидаться ударов. К счастью, их не последовало, так как подбежавший на помощь альгвасил перехватил злоумышленников и задал им хорошую трепку.

Удивленный тем, что удары так и не обрушились на него, Себастьян снова открыл глаза и подумал, что все это ему снится, когда вместо драчунов он увидел шагавшего рядом с его ослом Алонсо. Юноша воспользовался стычкой альгвасилов с обезумевшей толпой, снова проник через кордон стражей порядка и поравнялся с отцом.

– Я здесь, папа, – крикнул он, в то время как со всех сторон к нему тянулись жадные руки. – Не упрекайте себя ни в чем и умрите спокойно. Я восстановлю честь Кастро.

– Что, черт возьми, вы здесь делаете? – рявкнул на него другой стражник, подоспевший на помощь к двоим первым. – Отойдите в сторону! Ну же! Прочь отсюда!

Алонсо увернулся от него, пристроился к противоположному боку ослика, прижался губами к уху бессильно обмякшего Себастьяна и заговорил:

– Я поступлю в университет, стану юристом и буду вершить правосудие, отец. Я посвящу свою жизнь тому, чтобы вернуть честь нашей семье. Клянусь вам.

Измученный и еле живой, Себастьян нашел в себе силы лишь поднять веки, но, когда ему это удалось, в его глазах зажглась гордость.

– Я сказал, прочь отсюда, – настаивал альгвасил, вклиниваясь между отцом и сыном и оттесняя юношу к ограждению. – Повинуйтесь немедленно, иначе я сотру вас в порошок, болван!

– Довольно, – вмешался Хуан, который все это время был неподалеку. – Вы уже принесли им облегчение, дав понять, что вы рядом. А теперь пора уходить. Коротышка ждет нас у костра.

Не дожидаясь ответа, он поволок Алонсо к Пуэрта-де-Алькала, прочь от беснующейся толпы, вытянувшейся вдоль пути следования кортежа. Увидев их, Антонио принялся подавать тревожные знаки. Алонсо сразу все понял и бросился к костру. Убедившись в том, что ребенок прав, он пошатнулся.

– Благословенный Боже! Неужто они заменили влажные дрова на сухие?

– Так и есть, – уныло подтвердил Хуан. – Мне жаль, приятель.

– Что нам теперь делать? Не можем же мы стоять просто так!

– Мы ничего не можем сделать. Я предупреждал, что хряки еще непременно куснут.

– Я не могу бездействовать, пока они жгут эту гору сухого хвороста с моими родителями внутри. Их мучения будут невыносимыми!

– Это не в ваших силах. Теперь уже ничего не попишешь. Вы смотрели в лицо тысяче опасностей, чтобы избавить их от страданий, но все кончено. Позвольте судьбе вершить свое дело.

– Судьба уготовила моим близким худшую из смертей, – возразил Алонсо, дрожа от волнения. – Не просите меня смириться с этой чертовой судьбой, я буду сражаться с ней до последнего.

– Вы и так сражались, но злые силы победили, так что нам пора уходить. Процессия не заставит себя долго ждать.

– Уходить? – воскликнул Алонсо. – Как вы можете говорить такое? Я никуда не уйду. Я останусь рядом с родителями и покину это место, лишь когда они упокоятся с миром. Если я не в силах вмешаться, я буду рядом и разделю с ними их мучения.

– Я ни за что на свете не позволю вам приблизиться к костру. Священники знают, что единственный человек, кого огорчит эта казнь, – беглый сын, и, скорее всего, среди публики есть их соглядатаи, готовые заковать в кандалы первого, кто примется стенать, плакать или поведет себя как-то иначе, нежели ликующая толпа.

– Я натяну шляпу поглубже, и никто не заметит, стенаю я, плачу или призываю самое зловещее проклятие на церковь и всю ее богомерзкую клику. Я останусь с родителями до конца. Что бы ни случилось.

– Непременно случится, черт возьми! Что будет, когда огонь опалит их плоть и они закричат? Вы в самом деле думаете, что способны сохранять невозмутимость, видя такую напасть? Держу пари, что вы прыгнете в костер и сделаете все возможное, чтобы вытащить их оттуда, колотя каждого, кто попытается вас остановить.

– При малейшей возможности, да благословен Бог, я это сделаю, – упрямо ответил Алонсо.

– В таком случае супруги Кастро перед смертью узнают, что их сын закован в кандалы и падает в ту же пропасть, что и они. Вы действительно желаете, чтобы они испустили дух при виде этого кошмара?

– Я желаю, чтобы они умерли, глядя мне в глаза. Это облегчит их страдания.

– Как только они издадут первый вопль, вы себя выдадите. Эти ублюдки сразу поймут, кто вы такой, и набросятся на вас. Вот что увидят ваши старики, когда их срок подойдет к концу, а посему я думаю, что это медвежья услуга.

– И что же вы предлагаете? – спросил Алонсо неохотно, так как Хуан явно был прав. – Раз уж я не смогу их покинуть, где мне стоять и как себя вести?

– Я покажу вам отличное место. Там можно кричать и плакать, сколько душе угодно. Вы попрощаетесь с ними, но не подвергнетесь той же участи. Я послал коротышку осмотреть его и наказал вернуться, только если оно окажется занято. Он не появился, а значит, путь открыт.

– Хорошо, – смирился Алонсо. – Я поклялся восстановить честь семьи, и для этого мне понадобится свобода, так что ваша взяла. Отведите меня туда, где я смогу отказаться от своего имени, пока не придет время его вернуть.

Они покинули ограждение, свернули на Алькала и, немного пройдя по улице, поднялись на холм, с вершины которого открывалась великолепный вид на костер, разложенный на Пуэрта-де-Алькала. Антонио, который ждал, сидя на земле, подошел к Алонсо и протянул ему свою деревянную лошадку.

– Эта коняшка помогла ему пережить тоску по исчезнувшему Матео, и он надеется, что она вас утешит, – объяснил Хуан. – Вот так привилегия, приятель! Для него этот конь – самое ценное сокровище, а он дарит его вам. Мне он не разрешал даже прикоснуться к нему, хотя я его сам купил.

Антонио широко улыбнулся и кивнул. Алонсо взял деревянную игрушку, поцеловал ее и вернул мальчику.

– Я ценю твою щедрость, но лошадка оживает только в твоих руках. Лучше тебе самому за ней ухаживать. В этом случае она нас поддержит, и мне очень пригодится ее помощь.

Пока Алонсо устраивался на холме, где ему предстояло потерять собственное имя в окружении друзей, Себастьян и Маргарита остановились перед костром, где им суждено было потерять жизнь в окружении врагов. Отряд альгвасилов оцепил костер, и, пока одни охаживали палками напиравшую со всех сторон толпу, другие приказали заключенным спешиться. Себастьян и Маргарита, которые ни разу в жизни не видели этих страшных столбов, поднялись по невысокой лестнице и узрели их прямо перед собой.

Они оказались на эшафоте высотой в человеческий рост, представлявшем собой внушительных размеров прямоугольную площадку, в центре которой было проделано отверстие, куда сложили бревна, сухие ветки, щебень и уголь. Эшафот походил на гигантское птичье гнездо, но вместо птенцов, которые тянут клювы, требуя еды, посреди него возвышались семь поставленных в ряд столбов. За ними, подобно зловещему аисту, расправившему смертоносные крылья, ибо вместо жизни он предвещал смерть, высился устрашающий Белый крест.

В одном из углов площадки располагалась гаррота – деревянный стул с железным кольцом на спинке; кольцо соединялось с рукояткой, которая приводила его в действие. Рядом стоял высоченный человек в черном; лицо его было скрыто под капюшоном, руки сложены за спиной, а ноги расставлены на ширине плеч. Это был палач, которому предстояло удушить гарротой обреченных на казнь, если те решат раскаяться в своих преступлениях и таким образом избежать мучительного сожжения.

Священники в последний раз предложили заключенным покаяться, и двое юношей, стоявших перед помостом, согласились. Хотя старуха, девушка и Себастьян испытывали неменьший ужас, все трое устояли перед искушением и, заявив о своей невиновности, отказались. Маргарите было так жутко, что она подумывала согласиться. Однако, представив, как будет страдать Себастьян, наблюдая за ее удушением, отвергла эту мысль. Да, они примут самую страшную смерть, но, по крайней мере, сделают это вместе и одновременно.

Стоявший перед гарротой монах выслушал исповедь юношей и отпустил им грехи. Затем они поочередно заняли печальный трон; палач повернул рукоятку – раз, другой. Сначала одна, а затем вторая шея затрещали и сломались, тела безжизненно обмякли, колпаки упали на помост.

Тем временем альгвасилы сняли с остальных санбенито и, презрев свойственную женщинам стыдливость, раздели их догола.

Всех четверых привязали к центральным столбам. Толпа ликующе взвыла, из нее беспрестанно доносились свист и оскорбления. К трем другим столбам привязали тела задушенных юношей и ковчег с останками Лоренсо.

Себастьян искал Алонсо в толпе, но не мог его найти. И все же он продолжал напряженно всматриваться в лица. Он чувствовал, что сын где-то рядом, и нуждался в его поддержке.

И тут он различил вдалеке, на гребне холма, темный силуэт. Человек стоял неподвижно, обратившись лицом к костру, его плащ развевался на ветру. Хотя широкополая шляпа скрывала лицо, потребовалось всего мгновение, чтобы Себастьян его узнал. Невольно улыбнувшись, он впился в него глазами, и страх тут же отступил.

Стоявшая рядом с ним Маргарита дрожала от страха и безудержно лила слезы; ей было нестерпимо обнаженной стоять перед толпой. Желая избежать страшного унижения, она повернулась к Себастьяну и, обнаружив, что он неподвижно смотрит в какую-то точку, уставилась вдаль. Она тоже мгновенно узнала Алонсо, и, как только это случилось, ее страх пошел на убыль.

– Вон там наш сын, Маргарита, – прошептал Себастьян. – Благородный, храбрый и стойкий, как никто другой. Он не только сражался до последнего, чтобы мы избежали костра, но даже сейчас не покинул нас, желая смягчить наши предсмертные муки. Он знает, что так нам будет легче умирать, и, несмотря на страшную боль при виде наших страданий, старается быть с нами. Подобным мужеством обладают только незаурядные люди. Не могу придумать лучшего способа попрощаться с этим миром, чем оставить в нем столь яркий след.

– Какая отрада – видеть его! – воскликнула Маргарита, не отрывая взгляда от Алонсо. – Да благословят его небеса за то, что облегчил наши страдания.

– Да благословят небеса и вас, моя обожаемая сеньора, за то, что вы украсили весенним цветением мои зимы, как и обещали в тот осенний вечер, когда согласились стать моей женой. Пусть наши тела обратятся в пепел, но наши души останутся в целости и никогда не разлучатся. Куда бы Господь ни повел нас, мы пойдем вместе.

– Всегда вместе, мой добрый кабальеро. Всякое место прекрасно, если вы рядом.

Когда палач приблизился с двумя смоляными факелами в руках, обоим удалось справиться с накатившим ужасом, пристально глядя на холм, где стоял Алонсо.

Сначала они, не отрывавшие взгляда от сына, ничего не заметили. Вскоре от дров поднялся легкий дымок, силуэт стал плохо виден и постепенно исчез в густой дымовой завесе. Затем они услышали потрескивание, ступни внезапно согрелись, и в конце концов пришла боль.

Пламя быстро пожирало Маргариту: охватило ноги, добралось до туловища, пошло по рукам. В следующее мгновение она превратилась в пылающий факел.

Она задыхалась, плакала, потела, завывала – все громче и громче. Наконец пламя добралось до рта, и она больше не могла даже кричать. Маргарита извивалась в мучительном молчании, пытаясь освободиться от пут, и, обезумев от боли, молила Бога лишить ее сознания, чтобы не видеть, как это пламя испепеляет кожу, кости, мышцы, органы, саму жизнь.

Бог не внял ее молитвам, сознание оставалось ясным, и она попыталась лишиться чувств, ударившись головой о столб. Затем еще и еще раз. Жестоко, яростно, отчаянно. Сколько хватало сил. Но ничего не получалось, и, испытывая невыносимые муки, она отчетливо ощущала, как заживо обращается в пепел.

Себастьян и девушка терпели такие же муки, ибо Бог не смилостивился и над ними – их разум оставался ясным. Старухе повезло больше. Ее увядшие легкие не выдержали дыма, и, когда огонь лизнул ее ноги, она была уже мертва.

Все это походило на аллегорию ада: пламя рвалось к небесам, густой дым заволакивал корчившихся узников, зловоние обугленной плоти становилось все сильнее.

Сначала публика ликовала – казнь казалась ей веселой потехой, к восторженным крикам добавились стенания жертв, сливаясь в необычную сумятицу смеха и плача. Однако по мере того, как огонь разгорался, мучительный вой заглушил торжествующие вопли, и живые умолкли. Наконец стихли и мертвые, чью агонию прекратил вечный покой. Были слышны только пронзительное потрескивание дров и унылое гудение огня.

Алонсо стоял на вершине холма, втянув голову в плечи и сжав кулаки. В хаосе звуков он отчетливо различал крики Себастьяна и Маргариты и не отводил глаз от костра. Умом он понимал, что лучше зажмуриться и не видеть ужасного зрелища, но все равно не сдавался. Он хотел быть с родителями до последнего мгновения – даже если ужас отнимет у него волю, даже если он ослепнет и навсегда лишится рассудка, он будет с ними до конца.

Потрясенные Хуан и Антонио держались на почтительном отдалении, готовые подойти и утешить друга, если понадобится.

Когда смерть победоносно увенчала костер, удовлетворенные зрители принялись расходиться по домам, испытывая огромное облегчение. Верховный Судия наказал вероломных главарей Секты, и они наконец смогут спать спокойно: отныне их дети в безопасности.

Фамильяры Священной канцелярии убрали Белый крест. Горстка священников, окружив эшафот, спели «Мизерере», а представитель гильдии зольников пришел за разрешением, которое давало право собирать пепел. Это было отличное чистящее средство, и зольники занимались его продажей. По иронии судьбы, прах казненных с запятнанной душой использовался для выведения пятен, но, видимо, таков был один из непостижимых замыслов Господа.

Луна клонилась за горизонт, когда огонь наконец догорел. Столпотворение, которое еще недавно бурлило на месте казни, рассосалось, и площадь стала пустынной, как раньше.

Пустынной, но не совсем. Вдалеке, на вершине холма, на фоне горизонта по-прежнему виднелись три силуэта. Двое топтались в сторонке. Третий стоял на коленях, уткнувшись лицом в землю и безутешно рыдая.

Алонсо Кастро умер той ночью вместе с Себастьяном и Маргаритой. Вместо него родился Алонсо Гонсалес де Арментерос, юноша, которому было суждено сдержать свое обещание: стать юристом, восстановить семейную честь и вернуть свое имя.