В то время как за пределами тюрьмы полным ходом шли приготовления к смерти, Себастьян и Маргарита по-прежнему оставались в ее стенах, кое-как влача свою жизнь. И это несмотря на перемены в условиях их содержания после прихода Алонсо – с того дня надзиратель окружил их вниманием и заботой. Он снабдил их приличными одеялами, прогнал крыс, на закате снимал с них кандалы, ежедневно опорожнял отхожее ведро, заменил кружку для воды кувшином, добавил к хлебному пайку две луковицы, а однажды принес мясной пирог и глоток вина.

Пленники понимали, что за всеми этими переменами стоит их сын, и чрезвычайно им гордились. Тем не менее они, возможно, предпочли бы прежнее состояние: сон без кандалов, сытная еда, чистота и отсутствие грызунов способствовали восстановлению сил, вырывая их из сладкого забытья и сообщая разуму беспощадную ясность.

В ночь на субботу, двадцатого марта, надзиратель не пришел, чтобы снять с них кандалы.

Себастьян размышлял над этим сбоем, как вдруг услышал шаги, голоса и грохот отпираемой двери. Понимая, что все эти звуки доносятся из камеры Маргариты, он приложил ухо к стене и напряг слух. Сначала он уловил бормотание, затем женский крик и плач. Встревожившись, он спрашивал себя, что это может значить. Вскоре все стало ясно. Через несколько мгновений кто-то отпер засов его темницы, и его ослепил луч света.

Сначала вошли двое: надзиратель с факелом в руке и слуга, который поставил на пол блюдо с пирожками, засахаренными цитронами, крупными сладкими яблоками, сливами, хлебом и вином, после чего вышел. Затем появились комиссар, тайный писарь и монах, одетый по францисканскому обычаю. Себастьян понял, что надзиратель не забыл снять с них кандалы: он знал о предстоящем визите и не хотел, чтобы начальству, велевшему держать узников в цепях, стало известно о нарушении приказа. Однако Себастьяну было непонятно, зачем все они вообще явились, да еще в такой час. Торжественная речь комиссара раскрыла эту загадку:

– Себастьян Кастро, рассмотрев ваше дело, суд признает вас виновным по нескольким пунктам и приговаривает к смертной казни. Приговор будет зачитан завтра на аутодафе, и для совершения смертной казни вы будете переданы в руки светских властей. Мы принесли вам легкое угощение, надеясь, что оно утолит ваш голод и позволит мужественно встретить завтрашний день. Брат Николас де Ороско будет с вами от этой минуты и до завершения процедуры. Он позаботится о том, чтобы смягчить физические или душевные страдания, а также исповедует вас, если вы пожелаете раскаяться. Господин тайный писарь, будьте добры занести в протокол, что приговор доведен до сведения обвиняемого своевременно и в установленном порядке.

Себастьян повел себя иначе, нежели Маргарита. Та закричала, изливая переполнявшее ее отчаяние. Себастьян проглотил его молча.

– Вы поняли смысл моих слов? – переспросил комиссар, удивленный тем, что не получил ответа.

– Вы имеете в виду, правильно ли я понял, что вы собираетесь убить двух невинных людей? – повторил Себастьян, который не чувствовал страха, так сильна была его ярость. – Да, ваше преподобие. Я все понял, как и то, что когда-нибудь Бог призовет вас за это к ответу.

– Учитывая, что мы не собираемся никого убивать, я в этом сомневаюсь, – возразил уязвленный комиссар. – Мы всего лишь вынесли решение о наказании, предусмотренном законом за гнусное преступление, в котором, насколько помню, вы признались.

– Признались! – пробормотал Себастьян и горько усмехнулся. – Что за нелепость! Вы подвергли нас таким мучениям, что мы бы признались в чем угодно.

– Если бы вы не были виновны, Всевышний помог бы вам выстоять, но Он отчего-то не вмешался.

– Еще бы! Он пребывает на небесах и не спускается в ад, который от Его имени устраивает инквизиция.

– Хватит молоть вздор! – отрезал рассерженный комиссар. – Помимо осуждения нашей работы, не хотите ли вы сказать еще что-нибудь? Может быть, раскаяться в содеянном?

– Я хочу видеть приговор.

– Я только что сказал, что завтра вас отведут на аутодафе.

– У меня есть право изучить документ, возвещающий о моей смерти.

– Регламент всего лишь требует сообщить вам о вердикте накануне аутодафе. Вы уведомлены, и, поскольку не собираетесь сказать ничего, достойного включения в протокол, мы с писарем удаляемся. Брат Николас, осужденный остается на вашем попечении. Надзиратель, мы вернемся к заутрене, незадолго до рассвета. К этому времени все должно быть готово.

Когда комиссар, секретарь и комендант ушли, Себастьян обратился к священнику:

– Брат Николас, остался ли кто-нибудь с моей женой?

– Да, сын мой.

– Мы невиновны, падре.

– Мне сообщили, что вы во всем сознались.

– Нас жестоко пытали, и страдания одержали верх над правдой.

– Виновны вы или нет, трибунал вынес решение, и вы должны ему подчиниться. Вы не хотите выразить раскаяние?

– Как мне покаяться в грехе, которого я не совершал?

– Подумайте хорошенько, Себастьян. Вас приговорили к костру. Если вы покаетесь, инквизиторы проявят милосердие и разрешат предварительно умертвить вас гарротой. Вы избежите сожжения заживо. Не лучше ли умереть мгновенно и не корчиться в пламени?

– Если бы я раскаялся в беззаконии, которого не совершал, то нарушил бы восьмую заповедь накануне того, как предстану перед Страшным судом, и я не собираюсь этого делать. Я не обреку свою душу на вечное пламя, чтобы избавить тело от пламени сиюминутного.

– Пламя, конечно, сиюминутно, но так мучительно, что покажется вам вечностью, сын мой.

– Я не покину этот мир, взяв на душу столь тяжкую ложь. Я уже оговорил себя, не выдержав пыток, и раскаиваюсь лишь в этом. Нет, отец. Я не склоню голову. Напротив, я встречу последнее испытание с поднятой головой, ибо знаю, что невиновен, как бы долго ни длилась казнь и какую бы боль она мне ни причинила.

– Возможно, завтра, осознав ее неизбежность, вы измените свое мнение. Как бы то ни было, я вас не покину. Даже когда вас привяжут к столбу. Если в это время или ранее вы решите покаяться, дайте мне знать, и я без промедления доложу комиссару. А теперь отдыхайте. Это будет тяжелый день, вам потребуется все ваше мужество.

Себастьян лег. Он был уверен, что в эту ночь не сомкнет глаз, но затем принялся размышлять о покое, который обретет после кончины, напряжение ослабло, и ему удалось уснуть.

Его разбудили скрип дверных петель и окрик коменданта. Последний держал в руках одежду, в которой заключенные шли на аутодафе: остроконечный колпак из промасленной бумаги и рубаху из грубого льна, спускавшуюся до колен.

– Надевайте санбенито и колпак, – приказал он, снимая кандалы и протягивая ему одежду.

Себастьян в замешательстве осмотрел принесенные вещи – черные, с изображением драконов, чертей и пляшущих языков пламени. Он заметил, что на санбенито также намалеван ярко-алый Андреевский крест, а на груди видны разящие слова: «Себастьян Кастро. Иудействовал и убивал». Взяв его в руки, он вспомнил тот вечер, когда дон Мартин рассказывал ему, что слово «санбенито» возникло из соединения двух других – «saco» и «bendito», «мешок» и «благословенный»: древние христиане использовали этот «благословенный мешок» для публичного покаяния.

Его лицо исказила печальная гримаса. Он слушал учителя с безмятежным любопытством человека, не видящего на горизонте роковых туч. В те счастливые времена, когда дон Мартин рассказывал ему о санбенито, Себастьян и представить себе не мог, что однажды должен будет его надеть; что он умрет в нем; что он умрет на костре.

Смирившись со своей участью, он навсегда распрощался с былыми счастливыми временами, оперся на костыль и попытался встать, однако это ему не удалось: вывихнутые конечности не позволяли сделать ни малейшего движения и ответили вспышкой яростных судорог. Ему все-таки удалось подняться самостоятельно, но, когда он попытался облечься в принесенную одежду, руки отказались слушаться, и брату Николасу пришлось ему помочь.

Священник надел на него санбенито. Льняная ткань, грубая и шершавая, невыносимо обдирала кожу, Себастьян забыл о своих поврежденных конечностях и поежился, однако от этого невольного движения его пронзила такая боль, что закружилась голова, и, если бы не брат Николас, Себастьян рухнул бы на пол.

– Мужайтесь, сын мой, – сказал священник. – Я помогу вам идти.

Комендант вывел обоих на улицу, где их уже ждали комиссар и тайный писарь. Слуга усадил их в два переносных кресла: Себастьяна – в простое, из гнилой сосны, монаха – в другое, не такое ветхое. По знаку комиссара они отправились в Дворцовую тюрьму.

Прибыв на место и оказавшись во внутреннем дворе, Себастьян принялся с тревогой искать глазами Маргариту. Несмотря ни на что, он нетерпеливо ждал ее появления, но, когда наконец увидел жену, остолбенел. Исхудавшая, изможденная, она выглядела так, словно ее душа была готова расстаться с телом. Санбенито висел на ее плечах, как огромное черное облако, из-под которого выглядывали тощие конечности, хранившие следы крысиных зубов; ноги казались засохшими тростинками, которые едва выдерживали вес тела; голые ступни покрывала грязь; изуродованные пытками руки нелепо торчали в стороны.

Она посмотрела на мужа, и ее глаза наполнились слезами. Себастьян подумал, что она готова разрыдаться от страха. Он не понимал, что сам был причиной ее слез, поскольку выглядел так же плачевно. А может, и хуже. Истощенный, слабый, с пожелтевшим лицом, весь в крысиных укусах, он судорожно волочил вывихнутую ногу; вторая была чуть подвижнее, но ненамного, и почти вся тяжесть тела приходилась на вышедшую из сустава руку, которая, дрожа, опиралась на костыль.

Убежденный, что рыдания Маргариты вызваны страхом, а не его видом, Себастьян старался держаться как можно бодрее, скрывая адские муки, которые причиняла ему необходимость стоять и, главное, ходить. Напрасно: хотя он стоически старался держаться прямо, ему лишь кое-как удавалось не упасть. Стоицизм несчастного зиждился на недюжинной воле, которая ослабевала всякий раз, когда бедро издавало щелчок и он бледнел от боли.

Вокруг толпились остальные десять подсудимых, приведенных по распоряжению комиссара. Все они были в санбенито, а на лицах читалась тревога, степень которой зависела от цвета одеяния: те, кто был в желтом, беспокоились заметно меньше своих сотоварищей в черном.

Траурный цвет означал смертную казнь; светские суды приводили ее в исполнение различными способами, инквизиционные же неизменно посылали осужденных на костер. Тем не менее только светская власть имела право лишить человека жизни, а посему, обрекая подсудимого на смерть, Священная канцелярия употребляла традиционную юридическую формулу: «Отдаем преступника в руки мирского правосудия». Желтый цвет означал измену, и по желтым санбенито сразу можно было узнать вероотступников. Как и черный цвет, он предусматривал наказание, но менее тяжкое. Самыми распространенными были изгнание, каторга, публичное поношение, порка, штраф, лишение прав или епитимья: пост, обязательное паломничество, чтение росария и тому подобное.

Двое юношей, старуха и девушка были одеты в такие же траурные балахоны, что и Себастьян с Маргаритой. Остальные шестеро мужчин были в желтом. На двух желтых санбенито были нарисованы перевернутые языки пламени, свидетельствующие о том, что раскаяние спасло грешников от костра, и Андреевский крест в память о смирении святого, который мучился несколько лун, прибитый к двум бревнам в форме буквы X. На балахоне третьего виднелась лишь одна перекладина креста, означавшая не столь значительное прегрешение, и тем не менее его лицо было скрыто: так наказывалось богохульство. Четвертый, монах ордена мерседариев, стоял в санбенито, лишенном изображений: добрый знак, который указывал на незначительное прегрешение и мягкое наказание. Пятый и шестой также были облачены в одноцветные санбенито, но на шею того и другого накинули веревку, завязанную соответственно на один и два узла: сто и двести ударов плетью.

Вокруг двенадцати несчастных разворачивалась бурная деятельность. Их предстояло провести до площади Сан-Сальвадор, фамильяры Священной канцелярии пытались выстроить их в цепочку, однако священники, сопровождавшие заключенных, нисколько не содействовали инквизиторам: они отказывались разлучаться со своими подопечными и отбивались от альгвасилов, которые вместе с фамильярами отгоняли их в сторону.

Наконец осужденных расставили в нужном порядке, и процессия была готова тронуться в путь. Впереди построились парами шестеро осужденных в желтых санбенито; к каждой паре приставили по фамильяру. За ними должны были нести изображения «беглецов» – тех, кто скрывался от правосудия, – и «покойников», которые делились на две разновидности: умершие во время судебного процесса от тюремных строгостей или пыток и скончавшиеся до возбуждения дела, ведь если христианин поступал против веры или морали, не имело значения, когда он отправился на тот свет, – его тело выкапывали и предавали суду.

Ни бегство, ни смерть не избавляли подсудимых от преследования со стороны инквизиции, а если она выносила смертный приговор – от приведения его в исполнение. Первых казнили символически, «в виде изображения»: брали куклу ростом с человека, привязывали к столбу и сжигали. Вторых предавали очистительному пламени «в виде костей», сжигая тело или то, что от него осталось, поскольку некоторых приговаривали к смерти через много лет после кончины.

В предстоящем аутодафе «беглецов» не было, зато был покойник. За осужденными в желтых санбенито стояла повозка с запряженным в нее мулом, на которую водрузили ковчег с останками.

Заключенные в черных санбенито замыкали вереницу грешников. Они шли по одному, в сопровождении особого священника.

По приказу комиссара, желавшего, чтобы зрителей было как можно больше и они не разбредались до окончания церемонии, Себастьян и Маргарита замыкали шествие. В соответствии с процессуальным порядком их приговоры зачитают в последнюю очередь, что должно усилить напряженность и помешать зрителям заскучать.

Перед выходом фамильяр Священной канцелярии вручил каждому осужденному предмет, который, согласно приговору, тому предстояло нести в руках. Осужденным в желтых санбенито достались желтые свечи, которые пока не горели, – их зажигали только после публичного отречения от заблуждений; грешники, которые раскаялись и избежали костра, получили маленькие зеленые крестики, символизировавшие радость Бога при виде смирения мятежной души; посылаемым на костер дали зеленые свечи, посредством которых христианский мир извещал, что по-прежнему надеется на их покаяние.

Выстроившись в цепочку, держа в руках выданные им предметы и подгоняемые альгвасилами, осужденные печально потянулись по улице.

Хотя уже наступило утро, было сумрачно: небо заволокли тучи, в воздухе висел густой туман. Кроме того, дул пронизывающий ветер, а лужи подернулись ледком. В тот день, двадцать первого марта, зима вытеснила из Мадрида весну…или, может быть, весна сама не пожелала возвращаться в город, где веял холод беззакония, и предпочла оставить свои цветы на потом, чтобы их поливали водой жизни, а не слезами смерти.

Ровно в восемь часов колокола церкви Санта-Крус возвестили о начале шествия. В остальных храмах, расположенных на его пути, также приготовились звонить. Сопровождаемые альгвасилами и фамильярами, утешаемые священниками, узники тронулись в путь.

Стремясь наконец узнать, кому суждено играть главную роль в предстоящем спектакле, мадридцы выстраивались вдоль улиц и при виде супругов Кастро толкали локтями друг друга, удовлетворенно кивая, потому что слухи подтвердились: супруги возглавляли Секту, совершили ритуальные убийства и теперь заплатят за свои злодеяния. Все вели себя одинаково, исключая троих мальчиков, которые не орудовали локтями и уж тем более не обменивались довольными кивками. Охваченный лихорадочным волнением Алонсо следил за шествием, не отрывая глаз от скорбных лиц родителей, Хуан шел за ним, не отрывая глаз от него, а Антонио следил за обоими, поочередно глядя то на одного, то на другого.

Площадь Сан-Сальвадор была забита до отказа, и представители каждого сословия, ожидая начала, проводили время на свой манер. Простолюдины налегали на ограждения, вопя, дрожа от холода и согреваясь вином. Одни устроились на бортике Львиного фонтана, другие на лестницах, принесенных из дома; немало народу сидело на табуретах, но большинство ждали на корточках. Малорослые забирались на плечи высоких, те, в свою очередь, вытягивали шеи, задние напирали на передних, а передние огрызались; многие отчаянно толкались, стараясь занять место получше, и все обменивались замечаниями по поводу того, до чего высокомерна сидящая наверху знать.

Дело в том, что патриции, разместившиеся на балконах соседних дворцов, пребывали в несравненно лучших условиях. Восседая в мягких креслах, согреваясь у жаровен, кутаясь в пледы и прихлебывая горячий шоколад, они негромко переговаривались, обмениваясь замечаниями по поводу того, до чего несносна голосящая внизу чернь. Были здесь и донья Франсиска с Энрике: им удалось занять места на главной смотровой площадке дворца Луханов. С этого места открывался великолепный вид на павильон, предназначенный для узников; с нетерпением ожидая появления Себастьяна и Маргариты, они поедали аппетитные слойки и беседовали с соседями. Оба пребывали в приподнятом настроении и наслаждались долгожданным моментом, как никто. История с кровавым наветом вот-вот должна была завершиться положенным образом, и все происходящее как нельзя более соответствовало их ожиданиям.

Достигнув площади и обнаружив, что толпа перекрыла все входы и выходы, Алонсо стал прокладывать себе дорогу руками и ногами, но пострадавшие отвечали ему тем же, и все закончилось большой дракой, которая немало встревожила Хуана.

– Эй, перестаньте! – увещевал он Алонсо, отрывая приятеля от человека, с которым тот схлестнулся. – Неужто вы не понимаете, что цирк переполнен и нам сюда не войти? Вы только привлечете к себе внимание, а этого нам вовсе не надо. Кто-нибудь может вас узнать, а доминиканцы, напомню, с удовольствием упекут вас в темницу.

– Я должен быть здесь, – пробормотал Алонсо. – Даже если мне придется раздавить кадык этим подлым негодяям. Никто не помешает мне сопровождать родителей к месту казни.

– Если вы не перестанете оповещать Мадрид о том, кем приходятся вам осужденные, то не успеете и глазом моргнуть, как для вас соорудят отдельный костер.

– Чего же вы хотите, черт возьми? Чтобы я спокойно стоял в сторонке, пока вершится их судьба?

– Их судьба уже решена, приятель, и санбенито указывают на то, что она решилась… самым печальным образом, – ответил Хуан, стараясь избегать прямых выражений.

– Хватит кривляться, говорите без обиняков: их приговорили к сожжению, – разозлился Алонсо. – Вот почему я должен быть здесь. Сейчас им как никогда нужна моя поддержка.

– Им зачитают приговор, который они и без того знают. А значит, пока что они не нуждаются в вашей поддержке. Она понадобится им позже… когда они взойдут на костер.

– Да, вы правы, – уступил Алонсо, поняв, что волнение не дает ему мыслить здраво. – Так и поступим. Я встану рядом с конторой отца и, когда они будут проходить мимо, постараюсь приблизиться к ним. Мое присутствие их утешит.

– В таком случае я отправлю коротышку к Пуэрта-де-Алькала и велю ему ждать нас там. А сам не буду отходить от вас ни на шаг. Вы ведете себя как сущий дьявол и, боюсь, способны учинить какую-нибудь непоправимую глупость.

Через некоторое время осужденные вышли на площадь и двинулись по проходу, который проделали в толпе альгвасилы, раздавая удары направо и налево и оттесняя собравшихся. Себастьян понуро переставлял изуродованные ноги, держась за брата Николаса. Внезапно что-то заставило его поднять голову. Возможно, это было шестое чувство, или же ангелы сжалились над ним и захотели доставить ему маленькую радость, потому что как раз в этот миг он проходил мимо того места, где стоял дон Мартин.

Стиснутый со всех сторон, учитель стоял в первом ряду. Несмотря на омывавший его людской поток, он будто ушел ногами в землю и сложил руки на груди, оттопырив локти; весь его вид свидетельствовал о решимости отстаивать это выгодное место и не дать занять его никому. Он ненавидел аутодафе и ни разу на них не бывал, но, как и весь город, догадывался, что Кастро – ключевые участники этого действа, и решил встать так, чтобы проводить их в последний путь, а главное – чтобы они его увидели. Окруженные врагами, они обретут союзника, и это подскажет им, что чудо все еще возможно.

Однако обстоятельства не вселяли ни малейшей надежды, и, несмотря на желание ободрить друзей, старый учитель видел будущее все в более мрачном свете. Заливаясь слезами, он протянул Себастьяну руку, но опустил ее, когда альгвасил сильно огрел его по спине. Оба молча посмотрели друг на друга, и все. Их глаза, покрасневшие от слез, страданий и неверия, встретились, и этот мимолетный взгляд стал для них воспоминанием о совместном прошлом, последним объятием и прощанием.

Биейто и Теодора стояли в нескольких шагах позади учителя. Опасаясь, что подозрения падут и на них, они решили бросить все и вернуться в Галисию. Тем не менее до поры до времени супруги оставались в Мадриде. Благоприятное предчувствие советовало не спешить с отъездом и подождать. Хотя в будущем им мерещились одни лишь беды, оба были твердо убеждены, что в конечном счете все как-нибудь разрешится. Их сердца бились ровно и советовали отложить отъезд до тех пор, пока не станет известен окончательный исход. История еще не закончилась. Прощаться с домом Кастро, с теплым очагом и шоколадом было рано. Возможно, былые времена вернутся, надежда сохранялась.

Увидев понурую Маргариту, Теодора перелезла через ограду и бросилась обнять ее, подбодрить, сказать, что все уладится. Но не достигла ни одной из трех целей. Альгвасил перехватил ее и грубо впихнул обратно в толпу, однако она успела дать отпор стражу порядка, оцарапала его, пнула и даже ухитрилась влепить ему пощечину.

Поднявшаяся суматоха привлекла внимание Маргариты, и при виде того, как отважно ведет себя ее служанка, проблеск надежды затмил страх. Что, если другие осмелятся поступить так же? Что, если это людское море взревет в унисон, но не для того, чтобы поглумиться над ними, а для того, чтобы воззвать к справедливости и потребовать их освобождения?

Теодора смотрела на нее не мигая. Глаза служанки сияли, и Маргарита не заметила в них ни досады, ни беспокойства. Казалось, они горели верой в будущее. Эта мысль воодушевила ее. Быть может, у служанки появился план их спасения? Или она пыталась сообщить хорошие новости? Жаль, что вмешался альгвасил. Возможно, она хотела предупредить хозяйку о том, что ветер переменился и ей не следует падать духом. Как бы то ни было, крошечная искорка света в глазах галисийки рассеяла глубочайший сумрак, что окружал Маргариту. Поднеся одну руку к губам, она послала Теодоре воздушный поцелуй, а затем благодарно улыбнулась.

Фернандо, племянник Теодоры, стоял рядом с Биейто и всем своим видом выказывал радость, которая причиняла Маргарите душевную боль. Он тоже улыбался, но как тот, за чью обиду наконец отплатили.

Такое же ликование испытывал Хуан Торрес, старший альгвасил Палаты алькальдов. Возглавляя подразделение стражей порядка, он старался обеспечить слаженность их действий, чтобы предотвратить хаос, и при этом искал возможности приблизиться к Себастьяну, чтобы отравить его ядом свершившейся мести. Повод представился, когда осужденные достигли конца прохода и двинулись к помосту. Сотни поднятых рук, готовых ударить или ущипнуть, взметались по ту сторону ограждения, образуя непроходимые людские джунгли, и хотя многочисленные стражники изо всех сил пытались расчистить путь, они с трудом сдерживали натиск и удары сыпались даже на них. Воспользовавшись сутолокой, Хуан Торрес переместился поближе к Себастьяну и незаметно подставил ногу. Себастьян под восторженные крики и свист рухнул на мостовую. Брат Николас наклонился, чтобы помочь ему подняться, но Хуан Торрес резко его оттолкнул, подошел к Себастьяну и прошептал ему на ухо слова, полные ненависти:

– Вы, не дрогнув, подписали протокол патруля, который отправил бы на виселицу моего сына, сеньор Кастро. Ваше наказание – моя месть. Я не приложил никаких усилий. Дух справедливости взял это на себя, и уж поверьте, таков закон возмездия. Око за око. Вы будете гореть в аду, и, если представится такая возможность, я с удовольствием подожгу фитиль.

Несмотря на шум, Себастьян прекрасно его слышал, и от ненависти, сквозившей в этих словах, у него перехватило дух. Затем альгвасил без особых церемоний поставил Себастьяна на ноги. Кости несчастного ответили на резкий рывок сухим хрустом, Себастьян издал пронзительный вопль и снова рухнул на мостовую. На этот раз ни альгвасил, ни монах не пришли ему на помощь. Себастьян стоял на коленях, согнувшись пополам и рыдая так яростно, что все его тело свел мучительный спазм.

Внезапно в поле его зрения появилась рука. Она протягивала зеленую свечу, которую ему дали перед началом шествия, – споткнувшись, он ее выронил. Себастьян поднял голову и увидел Дамиана Паласьоса, присевшего рядом. Взяв свечу, он собрался было благодарно улыбнуться, но на физиономии Дамиана внезапно появилось такое угрюмое выражение, что улыбка тут же увяла. Какое-то мгновение оба смотрели друг на друга: один – с разочарованием человека, получившего в ответ незаслуженную холодность, другой – с ожесточением, какое испытывают при виде убийцы.

Поведение свечника ударило Себастьяна, как тяжелый кремень, когда же он потер о него огнивом воспоминаний, в сознании вспыхнуло давнишнее утро, когда он отказался отведать жареного поросенка. Себастьян все понял. Это свечник написал донос!

Вмешательство стража порядка прервало этот немой, но такой содержательный разговор. Альгвасил грубо затолкал Дамиана обратно в загон для черни, а затем вернул Себастьяна на попечение зазевавшегося брата Николаса.

– Брат Николас! – крикнул Себастьян с земли. – Я должен немедленно поговорить с комиссаром.

– Вы желаете покаяться, сын мой?

– Напротив, – возразил Себастьян с таким энтузиазмом, что священнику показалось, будто он сошел с ума. – Я готов доказать нашу невиновность!

Попросив фамильяра Священной канцелярии позвать комиссара, брат Николас поднял своего подопечного, проявив куда большую осторожность, чем альгвасил. Он обхватил его за талию и – поскольку из-за боли в суставах Себастьян едва мог стоять – почти что поволок его в свободную часть павильона для осужденных, где инквизиторы готовы были выслушать заявления или признания, которые обвиняемые желали сделать перед оглашением приговора.

Монах и измученный Себастьян исчезли под трибуной, а остальные заключенные поднялись по ее ступеням и расселись в соответствии с указаниями двоих фамильяров Священной канцелярии. Поскольку Кастро должны были выслушать свой приговор последними, для них отвели верхний ряд, где уже сидела Маргарита. Она ждала появления Себастьяна, и в душе ее снова затеплилась надежда. Маргарита видела, как он спускался по лестнице, что вела в сердцевину сооружения, и восторженное выражение его лица наполнило ее радостью.

Себастьян же, поддерживаемый братом Николасом, оказался в темном помещении, обставленном предельно скупо: шаткий стол, два табурета и кувшин с водой, где плавали дохлые мухи. Стены были образованы бревнами, на которых держалась трибуна; пола не было вовсе – сооружение возвели прямо на земле площади Сан-Сальвадор и даже не потрудились присыпать ее опилками; повсюду шныряли крысы и насекомые; холод стоял такой, что стыли даже ресницы.

Себастьяну невольно пришло на ум, что павильон для судей выглядел совсем иначе, нежели этот свинарник, и тут вдруг появился комиссар.

– Итак? – прямо спросил он. – Что вы мне можете предложить? Порадуйте меня и скажите, что готовы раскаяться.

– Мне жаль разочаровывать вас, но я не буду этого делать, – возразил Себастьян. – Я понял, кто нас выдал. Это был Дамиан Паласьос.

– Разве теперь это имеет значение? – удивился комиссар, пожимая плечами.

– Это имеет большое значение, ваша милость, – повторил Себастьян с торжествующим видом. – Согласно регламенту Священной канцелярии, если я опознал доносчика, дело должно быть прекращено. Исходя из этого, я называю имя Дамиана Паласьоса и требую немедленно оправдать нас.

– Вы в самом деле позвали меня, чтобы поведать эту глупость? – взвился комиссар. – Аутодафе идет полным ходом, и у меня нет ни времени, ни желания вникать в ваши юридические изыскания.

– Я защищаю свои права и требую уважения. К ним и к протоколу. Так, значит, Дамиан Паласьос обвинил нас в иудействе, утверждая, что пригласил меня полакомиться жарким из свинины, а я отказался, и это стало поводом для нашего ареста?

– Этот вопрос не соответствует пунктам приговора, поэтому я не буду на него отвечать, – возразил комиссар, полный решимости по-прежнему сохранить тайну следствия и в первую очередь личность доносчика.

– Что значит «не соответствует пунктам»? Разве вы не осудили меня за то, что я отказывался есть пищу, запрещенную для иудеев? Разве не это привело к аресту и суду?

– Вы прекрасно знаете, что правила не позволяют мне разглашать такие сведения. Я всего лишь поясню, что, хотя упомянутое обстоятельство является серьезным проступком и подлежит наказанию, оно не влечет за собой смертной казни. Убить дитя и вырезать у него сердце – совсем иное. А значит, дело касается не только ограничений в пище, которое накладывает ваше вероисповедание.

– Но я назвал вам имя доносчика, – пробормотал Себастьян. – Вы арестовали нас по его доносу и, поскольку я знаю этого человека, обязаны прекратить дело. Кроме того, наша вина порождает разумные сомнения, которыми вы не можете пренебречь.

– Вы признались, а затем подтвердили признание, и все сомнения отпали. Покайтесь, и вас не станут сжигать заживо. Поверьте мне, Себастьян: Священная канцелярия не стремится причинять вам страдания, и сейчас есть только один способ их избежать.

– Я никогда не сознаюсь в преступлении, которого не совершал.

– Раз так, да хранит вас Бог, – вздохнул комиссар и направился к выходу. – Брат Николас, проводите его на скамью.

Последняя попытка спастись провалилась, и Себастьян обреченно поплелся к подножию лестницы. Надежды рухнули, ноги едва волочились. Не в силах совладать с ломотой в костях, а заодно с яростью и бессилием, он потерял сознание перед тем, как забраться на первую ступеньку. Брат Николас снова помог ему. Превозмогая слабость, Себастьян начал подниматься, но после четвертой ступеньки бедренная кость вышла из сустава, и его обожгло такой болью, что, если бы не священник, он бы скатился вниз.

Маргарита смотрела на него сочувственно и в то же время крайне встревоженно. Она догадывалась, что некие благоприятные обстоятельства вынудили мужа направиться внутрь павильона, но не знала, что он замыслил, и очень хотела понять. Наблюдая за мучительным восхождением Себастьяна, она всматривалась в его лицо, пытаясь обнаружить хоть какой-то знак – гримасу, улыбку… Знак хороших новостей. Но поскольку его лицо отражало только непереносимую муку, ей стало ясно лишь одно: подъем по проклятой лестнице требовал от него нечеловеческих усилий.

Когда Себастьян достиг шестого ряда, брат Николас передал его на попечение фамильяра; тот усадил осужденного на противоположный конец скамьи, рядом с Маргаритой. Супруги молча переглянулись. Все тело Маргариты было неестественно напряжено, на лице застыла страдальческая гримаса. Себастьян плакал, но все же одарил ее сквозь слезы нежной улыбкой. Поняв, что эта улыбка означает не радость победы, но мужество перед лицом поражения, Маргарита пала духом. Затем закрыла лицо руками и тоже заплакала.

Торжественная полифония свирелей и тамбуринов заглушила их рыдания. Музыканты возвестили о прибытии представителей власти. Сперва на площадь ступили те, кто стоял ниже остальных в иерархии – младшие судейские чиновники. За ними следовали главный викарий Мадрида и коррехидор. Далее – дон Гаспар, комиссар, два инквизитора из Толедо, которые, к большому неудовольствию устроителей церемонии, добыли разрешение на участие в ней, и старший комиссар Священной канцелярии.

Процессию высокопоставленных лиц замыкал брат Луис де Альяга, главный инквизитор и духовник его величества Филиппа Третьего, прибывший в роскошном паланкине. Лакеи, числом около дюжины, помогли ему подняться на почетное место, поскольку слабое здоровье не позволяло ему излишне утомляться. Его усадили в кресло и завернули в шерстяное одеяло, затем ему под ноги подложили подушку, а рядом поставили растопленную жаровню. Прелат позвонил в колокольчик, возвещая о начале аутодафе.

После мессы тайный писарь призвал произнести слова клятвы, которую должны были приносить участники каждой инквизиционной литургии, обязываясь всячески помогать Священной канцелярии, преследовать ересь и навлекать общественное порицание на тех, кто оскорбляет Бога. Затем слово взял настоятель монастыря Сан-Фелипе-эль-Реаль, который произнес нравоучительную проповедь.

По завершении вступительной части секретарь и тайный писарь открыли ларцы, где хранились изложения дел и соответствующие приговоры, и, соблюдая порядок следования, вручили бумаги двум священникам, чтобы те зачитали их вслух. Тем временем старший альгвасил Священной канцелярии приказал охранникам увести заключенных, попарно, на центральный помост, поместить в клетки и после оглашения приговора вернуть на свои места.

Первыми двинулись люди в желтых санбенито, чьи приговоры вскоре были зачитаны. Священника-мерседария запретили в служении за то, что он требовал плотских услуг от прихожанки во время исповеди. Человека с петлей на шее приговорили к позорному шествию по главным улицам Мадрида и ста ударам плетью за утверждение о том, что внебрачное соитие – вовсе не грех, а его товарищу с двойным узлом предстояли двести ударов плетью за предсказание будущего с помощью небесных светил. Ношение санбенито днем и ночью в течение пяти лет, пожизненное изгнание из Града и конфискация имущества за хулу на Святое Семейство – таким был следующий приговор; последнему из «желтых» назначили десять лет галер за укрывательство еретика, бежавшего от правосудия.

Затем настала очередь черных санбенито. Старуху и девушку приговорили к смерти за то, что они исповедовали магометанскую веру, а двоих юношей – за идолопоклонство: они поклонялись кошачьей голове.

Наконец альгвасилы остановились перед Кастро, и Маргарита в ужасе застонала.

– Выше голову, дорогая, – прошептал Себастьян. – Думайте о том, что нашим страданиям скоро придет конец.

Съежившись в тесных клетках, они попытались снять колпаки, не умещавшиеся под низкой решеткой, но тут же, подчиняясь приказу, надели их снова, так что кончики высовывались наружу сквозь прутья.

Публика нетерпеливо перешептывалась. Наконец-то тайна будет раскрыта.

Один священник зачитывал само дело, другой – приговор.

– Себастьян Кастро, уроженец поселка Тендилья, по роду занятий нотариус, невысокого роста, худощавый, волосы длинные, прямые и с проседью, борода того же вида, глаза темные, зубы недавно выпали. Подготовил и осуществил иудейский ритуал, для чего похитил христианского ребенка, вырезал у него сердце и спрятал в своей конторе, где сердце было обнаружено властями. Подвергнутый пыткам, во всем признался. Поскольку труп Канделы Боусы был найден рядом с телом принесенного в жертву ребенка, подозревается в причастности к изнасилованию и последующему убийству девицы. Юридический статус: признавшийся еретик, отступник от веры.

– Вердикт: виновен в иудействе и вероотступничестве. Учитывая вопиющий характер преступлений и отказ выразить раскаяние, не допущен к покаянию и исповеди. Наказание: полное отлучение от церкви и предание во власть светского правосудия. Еретические акты были совершены у него дома и в конторе, а посему надлежит снести оба здания, посыпать участки очистительной солью и огородить до тех пор, пока не будет принято решение о постройке на этом месте священного сооружения, дабы очистить землю от совершенного бесчестья. Кроме того, сыновья, дочери, внуки и внучки упомянутого лица лишены права занимать государственные, светские и религиозные должности, сопряженные с почестями или властью.

– Маргарита Карвахаль, уроженка города Мадрида, супруга Себастьяна Кастро, домохозяйка. Хрупкое телосложение, прямые светлые волосы, правильные черты лица, глаза медового цвета, прямой нос и изящный рот. Будучи старой христианкой, эта женщина поддалась сатанинскому влиянию своего супруга, отреклась от Святых Евангелий, оскорбляла католические символы, тайно исповедовала веру Моисея и участвовала в дьявольском церемониале, проводимом Себастьяном Кастро. Подвергнутая пыткам, во всем призналась. Юридический статус: признавшаяся еретичка-отступница.

– Вердикт: виновна в иудействе и вероотступничестве. Учитывая вопиющий характер преступлений и отказ выразить раскаяние, не допущена к покаянию и исповеди. Наказание: полное отлучение от церкви и предание во власть светского правосудия.

По окончании чтения по площади пронесся недоуменный ропот. С самого начала ходили слухи, что ритуальные убийства приписывались Кастро, и никто не был удивлен приговором. Тем не менее найденное в конторе Себастьяна сердце поразило респектабельных горожан не столько из-за ужасных подробностей, сколько потому, что такая отборная новость не стала добычей городских говорилен.

Только донья Франсиска и Энрике восприняли ее как естественную и закономерную. Они очень старались скрыть свою осведомленность, делая вид, что ошеломлены не менее остальных, однако обменялись понимающими взглядами и молча поздравили друг друга. Это была победа.

Прямо под балконом, который занимали мать и сын, Мигель Валькарсель, прислонившись к стене и вооружившись художническими принадлежностями, поспешно зарисовывал эту сцену. Не ведая о том, что именно он стал причиной кровавого навета, множества несчастий и разворачивающейся перед его глазами мрачной литургии, мальчик оживлял белый лист бумаги черными штрихами, повествующими о смерти. Несмотря на печальную тему, это было настоящее произведение искусства. К сожалению, кто-то толкнул его под руку, да так сильно, что листок полетел на землю, бесчисленные ноги принялись его топтать, и в следующее мгновение он превратился в грязь. Может, оно и к лучшему, потому что несправедливость не должна существовать даже на бумаге. Однако она творилась своим чередом, и жертвы силились осознать ее последствия.

Маргарита выслушала приговор с недоумением. Она не верила, что в этом документе говорится о ней, что она присутствует на собственном аутодафе, сидит в клетке, обвиняется в ереси и, скорее всего, будет приговорена к костру.

Костер. Какая чудовищная смерть! Неужели ей действительно предстоит это вынести? Она попыталась представить себе, как ее сжигают, но одна мысль о костре вызывала такую панику, что разум не желал с ней мириться.

Наконец ее мысли обратились в другую сторону. Она не увидит будущее Алонсо и Диего. Не увидит, как они растут и становятся мужчинами; как влюбляются, женятся, заводят детей… ее внуков. Она не станет свидетельницей их счастья, и это казалось ей куда ужаснее, чем смерть на костре, страх перед которой внезапно ослаб. Но исчезновение страха не принесло утешения; мысль о детях умеряла дрожь тела, но опаляла душу, и по ее щекам покатились слезы.

Себастьян не плакал. У него не осталось слез. Он смотрел в пустоту, и его зрачки поблескивали от… от надежды? В самом деле, это была надежда, порожденная одним из пунктов приговора.

– Суд лишает права занимать государственные должности моего отпрыска, но не отпрыска Маргариты, – бормотал он, цепляясь за решетку клетки. – Когда-нибудь это мелкое обстоятельство приобретет первостепенное значение.

Похромав обратно к своей скамье, он заметил четырех альгвасилов, которые внесли на сцену ковчег, завернутый в черную ткань с вышитыми языками пламени, обращенными вверх, и поставили в клетку, которую он только что покинул.

«Бедный друг! – сказал он про себя. – Эти негодяи даже вам не позволят покоиться с миром».

Священник начал зачитывать приговор, и он похолодел.

– Лоренсо Сантъестебан, по роду занятий – писец нотариальной конторы, уроженец Мадрида. Участвовал в ритуале, проводимом его хозяином, Себастьяном Кастро. Умерший в темнице во время рассмотрения дела, подпадает под категорию покойников и приговаривается к казни в виде останков. Юридический статус: нераскаявшийся еретик, отступник от веры.

– Вердикт: виновен в иудействе и вероотступничестве. Полное отлучение от церкви, полная конфискация имущества, проклятие, налагаемое на его имя и память о нем, передача останков светским властям.

– Мой верный Лоренсо! – пробормотал Себастьян, сотрясаемый рыданиями. – Простите меня! Как жаль, что на вас тоже возвели этот чудовищный поклеп! Друг мой, молю Бога, чтобы он провел меня через рай, где вы наверняка уже пребываете со своей супругой, и я попросил у вас прощения, как вы того заслуживаете.

Тем временем действо шло своим чередом. Пока священники пели «Мизерере»[55], альгвасилы подвели осужденных в желтых санбенито к алтарю, где те преклонили колени и один за другим отреклись от своих прегрешений. Затем главный инквизитор облекся в пурпурную столу, которую священники надевали для выслушивания исповеди, и задал им около сорока вопросов, на которые они ответили: «Да, я верую». Удовлетворенный допросом, инквизитор произнес разрешительную молитву, а дьякон в знак примирения и искупления коснулся скипетром плеча каждого из осужденных. Освобожденные от греха, они зажгли свечи, которые им вручили перед началом процессии, а затем под возгласы «Аллилуйя!» черную ткань, занавешивающую Зеленый крест, сняли.

Церемония завершилась подписанием клятвенного отречения. Это была важная формальность, поскольку документы хранились в инквизиционном архиве и служили доказательством в случае повторного преступления.

Все поспешно поставили на бумаге свою подпись, моля Провидение о том, чтобы больше не впадать в грех. Так или иначе, им повезло. Жизнь предоставила им второй шанс. Не все могли похвалиться тем же.