Несмотря на середину марта, солнце в тот день загораживали облака, к тому же ударил морозец, и было по-зимнему холодно.

Когда колокола пробили девять, на главных улицах появился кортеж. Несколько стражей порядка расчищали путь. Против всяких ожиданий, это оказалось нетрудно: несмотря на то что город заполняло множество людей, спешивших по утренним делам, при виде гербов святой инквизиции все молча разбегались.

Впереди, под звуки свирелей и тамбуринов, шел оркестр. За ним шествовал глашатай, дальше – два альгвасила, тайные писари и служители. Все семеро были в траурных одеяниях и восседали на белых мулах с попонами из темного бархата.

Позади них шагал отряд фамильяров Священной канцелярии. На их плащах были изображены крест святого Доминика, отличительный знак членов этой институции, и эмблема братства, тесно с ним связанного: ордена Святого Петра Мученика. Замыкали группу трое кабальеро со стягами, на которых виднелся герб доминиканского ордена – stemma liliatum, крест с лилиями на концах, вышитый посередине черно-белого поля: эти два цвета присутствовали в облачении доминиканцев.

За ними следовали комиссар и дон Гаспар, восседавшие на статных гнедых першеронах. Позади них на великолепном вороном жеребце ехал дон Педро де Сифуэнтес, прокурор Супремы. Он держал Штандарт веры, хоругвь из алого дамаста, обшитую по краям золотым шелком. В нижней ее части располагалось два герба – папский и монарший, в центре красовалась эмблема инквизиции – распятие, напоминавшее о смерти Христа, слева – оливковая ветвь, символ милости к кающимся грешникам, а справа – меч, что обещал кары для нераскаявшихся.

Процессия выступила из монастыря Сан-Томас, пересекла площади Санта-Крус и Пласа-Майор, вышла к Пуэрта-де-Гвадалахара, достигла Пуэрта-дель-Соль, въехала на Пресьядос, проследовала по площади Санто-Доминго и миновала Сан-Бернардо. Затем описала полукруг, повернула влево, снова направилась по Сан-Бернардо, прошла по улицам Кармен и Карретас, после чего вернулась к монастырю Сан-Томас.

На протяжении всего пути зычный голос глашатая разносил по ветру известие:

– Жители, обитатели и насельники нашего Града и подданные мадридского двора! Трибунал Священной канцелярии проведет аутодафе двадцать первого дня марта этого года, в воскресенье, на площади Сан-Сальвадор, при содействии брата Луиса де Альяги, его святейшества сеньора главного инквизитора в королевствах и прочих владениях его величества. Верховные понтифики дадут сорокадневное благословение и отпущение грехов всем, кто будет присутствовать на церемонии и тем поспособствует ее проведению. Разнесите эту весть, чтобы о ней стало известно всему Граду.

Поскольку во время каждой остановки глашатай повторял свою речь семь раз, он достиг своей цели: не осталось никого, кто бы не слышал эту новость. Достигла она и ушей Алонсо. Юноша стоял на Пуэрта-дель-Соль рядом с Хуаном и, услышав глашатая, застыл на месте.

– Мы думаем об одном и том же? – спросил он дрожащим голосом.

– Боюсь, что да, приятель, – ответил Хуан, нахмурившись.

– Пресвятая Дева!

– Для нас это не новость, Алонсо. После посещения секретной тюрьмы мы знали обо всем.

– Все равно не представляю, как это пережить. Я не смогу этого видеть.

– Вы собираетесь туда пойти?

– Разумеется. Я не оставлю родителей. Буду стоять у костра и, если представится возможность, без колебаний брошусь в него, чтобы потушить пламя.

– Возможно, им назначат другое наказание. Аутодафе – не всегда костер.

– Они сознались, Хуан. К тому же наказание свершится за пределами храма. Знаете, что это означает?

– Смертную казнь, – уныло протянул тот.

– И скорее всего, это будет сожжение на костре.

– Возможно, имеются в виду другие осужденные, а вовсе не Кастро, – неуверенно предположил Хуан, стремясь утешить Алонсо.

– А если все-таки они? – пробормотал Алонсо, сглатывая слюну.

– Тогда вам остается лишь крепиться, брат, – сказал Хуан, сжимая его руку. – Но, если несчастье все-таки вас не минует, вы не останетесь один. Мы с коротышкой будем рядом и поддержим вас.

Прочие обитатели Мадрида восприняли новость куда менее остро, однако и они задавались вопросом, какие приговоры будут зачитаны во время литургии, поскольку аутодафе означало как раз оглашение приговора по инквизиционному делу.

Подобно Алонсо и Хуану, жители города не знали, о каких заключенных пойдет речь, но все предвидели, что это будут Кастро. Тем не менее это были всего лишь догадки: секретность, которая соблюдалась внутри Священной канцелярии, препятствовала распространению слухов. Доминиканцы хранили в строжайшей тайне все обстоятельства процесса вплоть до самого аутодафе, и только оглашение приговора раскрывало их суть. А потому горожане не ведали, кого и за что судят. Им сообщали только о дне и месте проведения аутодафе.

По правде говоря, инквизиция столь ревностно скрывала свои тайны еще и потому, что стремилась собрать как можно больше людей, а разжигание всеобщего любопытства как нельзя лучше способствовало их массовому наплыву. Уловка с неразглашением имен обвиняемых обычно срабатывала безупречно, а если тем, кто заглотил крючок, еще и обещали индульгенцию, успех был обеспечен.

Поскольку несчастных Кастро обвиняли ни много ни мало в совершении нашумевших ритуальных убийств, дон Гаспар и комиссар хотели, чтобы все горожане стянулись на площадь, убедились в том, как хорошо работает инквизиция, и взорвались рукоплесканиями.

В течение нескольких дней оба предводителя размышляли над тем, как наилучшим образом привлечь плебеев и патрициев; оба сословия играли огромную роль в предстоящей церемонии, причем первые обеспечивали количество, а вторые – качество.

Убедить простой народ оказалось до крайности просто. Громкие призывы заставили мужчин и женщин преодолеть инерцию повседневной жизни и явиться на место оглашения приговора. Дон Гаспар и комиссар лично пронесли Штандарт веры мимо остальных членов трибунала, приказали до хрипоты оглашать новость, и, поскольку весь Мадрид с нетерпением ждал дальнейших событий, объявили о том, что церемония будет проходить на площади Сан-Сальвадор, в весьма символичном месте – именно там располагалась резиденция муниципального представительства: Совета.

Предусмотрели они и другую, не менее важную деталь. Хотя чаще всего аутодафе проводились внутри церкви, те дела, приговор по которым предусматривал высшую меру, выносились за границы освященной земли. Объявив о том, что наказание состоится не под церковными сводами, инквизиторы, не называя имен и тем самым не нарушая тайны, намекали на сожжение, что еще больше накаляло страсти.

И инквизиция не просчиталась. Все это произвело неизгладимое впечатление даже на тех, кто в целом безразлично относился к грядущему действу: люди были заинтригованы и, выйдя из привычной апатии, занялись сплетнями и пересудами. Для Алонсо же новость стала несравненно большим потрясением, нежели для завсегдатаев говорилен; бедный юноша горевал так сильно, что возносил молитвы и Богу, упрашивая его спасти родителей, и сатане, уговаривая его не натачивать косу.

Сделав все возможное для того, чтобы на площадь явилась чернь, дон Гаспар и комиссар сосредоточились на представителях высшего общества. Они знали, что те равнодушны к пышным процессиям и предстоящему рассеиванию нагнетавшейся до того таинственности. Следовало придумать более надежные приманки, и лучшей из них было появление важной особы, которая украсила бы собой зрелище.

Сперва они подумали о короле, но от этой мысли пришлось отказаться, поскольку повелитель страдал сильнейшей лихорадкой и был прикован к постели. Герцог де Уседа, крайне обеспокоенный слабым здоровьем монарха, также отклонил приглашение, отказались и другие особы, близкие к Алькасару. Членов же толедского трибунала следовало держать подальше, поскольку те могли попытаться присвоить себе заслуги инквизиции и испортить праздник. Перебрав все средства, они готовы были сдаться, как вдруг выяснилось, что слухи об этом громком деле дошли до брата Луиса де Альяги, главного инквизитора, и тот объявил о своем присутствии. Зрелище мгновенно оказалось на слуху, и знатные горожане, которые ранее не приняли приглашения, поспешили обеспечить себе места.

Дон Гаспар и комиссар не могли прийти в себя от радости. Благодаря их стараниям все явятся как миленькие, и, что еще приятнее, зловредные толедцы лопнут от зависти.

– Церемония должна быть как нельзя более торжественной, а значит, для аутодафе требуется как минимум дюжина обвиняемых, – распорядился дон Гаспар. – Нам следует произвести впечатление на его высокопреосвященство, двумя заключенными не обойтись, пусть даже они главари Секты.

– Я об этом позабочусь, – ответил комиссар. – Мы продемонстрируем Супреме плоды своих неустанных трудов, а заодно настоятельную необходимость учреждения в Мадриде трибунала, независимого от Толедо.

* * *

В субботу, двадцатого марта 1621 года, в преддверии намеченного на следующий день аутодафе, площадь Сан-Сальвадор была начищена до блеска, равно как и три находившихся на ней исторических здания – дворец Сиснерос в центре, два особняка Луханов с одной стороны от него, и дворец, некогда принадлежавший Хуану де Акунье, маркизу Вальесеррато, а после его смерти приобретенный городским советом, – с другой. Кроме того, площадь оцепил целый легион альгвасилов, которые наблюдали за всеми входами и выходами, препятствуя появлению вооруженных людей, экипажей и лошадей.

После нескольких дней напряженной работы плотники возвели настоящий колизей, состоявший из центральной сцены, двух боковых трибун и одной передней. Сцена была пристроена к задней части дворца Сиснерос, выходившей на площадь, потому что главный вход находился в противоположном крыле, смотревшем на улицу Сакраменто. Эта прямоугольная площадка производила зловещее впечатление. Посередине возвышались алтарь и огромное серебряное распятие, окруженное восемью белыми свечами. Два пустые подставки, по одной с каждой стороны, предназначались для Штандарта веры и Знамени зеленого креста, отличительных знаков инквизиции: процессия приносила то и другое под вечер, а ночью их охраняли часовые. Справа от алтаря был амвон, где зачитывались приговоры, а прямо напротив были установлены две деревянные клетки, внутри которых заключенным предстояло выслушать обвинительный или оправдательный вердикт.

Боковые трибуны состояли из шести рядов скамей, расположенных друг над другом, и лестницы. Площадка справа от сцены предназначалась для осуждающих, а площадка слева от нее – для осужденных. Они не различались по форме и размеру, но убранство ясно давало понять, кому предназначено быть карающим, а кому – покаранным.

Высокие белые восковые свечи, символ духовной чистоты, обрамляли площадку, предназначенную для судей. Над ней натянули синий балдахин, который защищал от ненастья и, что еще важнее, создавал образ чистого неба. Заднюю часть украшали тяжелые гобелены, пол и лестница были устланы красными коврами, а на жестких скамьях лежали подушки из золотой тафты. Сооружение венчало некое подобие председательской ложи, отведенной для главного инквизитора, – трон под темно-бордовым бархатным балдахином, снабженный мягким сиденьем, одеялом, подушечкой для ног и жаровней.

Трибуна для осужденных, выполненная без излишеств, не имела ни балдахина, ни гобеленов, ни ковров, ни тем более подушек, жаровен или одеял. Темное полотнище было натянуто лишь над нижней скамьей, предназначенной для священников, которые сопровождали заключенных. Мрачный вид злополучного помоста подчеркивался частоколом зеленых свечей, которые считались аллегорией надежды, но в действительности скорее предвещали ее конец.

Трибуна перед сценой была довольно просторной и тянулась до самого фонтана, прозванного Львиным по четырем львам, из пасти которых струилась вода. Там должны были размещаться, в строго иерархическом порядке, должностные лица и видные члены Священной канцелярии.

Аристократам предстояло наблюдать за происходящим с балконов двух особняков, принадлежавших Луханам, и дворца маркиза де Вальесеррато, восседая в удобных креслах, кутаясь в одеяла и даже лакомясь изысканными блюдами. Простолюдинам же отводилась остальная часть не слишком просторной площади, где, само собой, не было ни сидений, ни одеял. Раздачу съестного доверили коробейникам, и, конечно, это были не деликатесы, предназначенные для идальго, а простецкая стряпня, подходящая для обладателей невзыскательного вкуса. К тому же никто не собирался кормить бедноту бесплатно, как знать. Наоборот, еду в таких случаях продавали по завышенным ценам, обусловленным бешеным спросом.

С заходом солнца появилась процессия со Штандартом веры и Знаменем зеленого креста – колоссальным, в два человеческих роста, и скрытым под черным покрывалом; его несли восемь членов братства Святого Петра Мученика. На площади Сан-Сальвадор оба знамени водрузили на подставки, и доминиканцы приготовились отслужить молебен в их честь.

Затем состоялось шествие с Белым крестом, тоже циклопическим: ему предстояло стоять всю ночь возле приготовленного заранее костровища, расположенного позади Пуэрта-де-Алькала – в безлюдном, уединенном месте, вдали от городского центра.

Шествия завершились глубокой ночью, и в двух основных местах проведения церемонии наконец-то настал покой. Зеленый крест обступили монахи, затянувшие свои молитвы, Белый – стражники, которым было поручено охранять площадь.

Несколько часов спустя там все еще слышались церковные литании. Альгвасилы же больше не проявляли усердия: все они заснули и захрапели, и вокруг сложенного костра воцарилась тревожная тишина, нарушаемая только свистящим арпеджио уснувших стражей.

Площадь окутала непроглядная тьма. Небосвод казался безвидной пустыней, над которой не было ни луны, ни звезд, будто светила не пожелали освещать Мадрид в эту ночь. Тем не менее, несмотря на полное отсутствие небесного свечения, можно было различить очертания Белого креста, который, бросая вызов звездам, победно высился между хворостом и столбами, презрев тьму и установив свой закон.

Внезапно в сумерках что-то зашевелилось.

Две тени прокрались к сложенному костру, подняли кувшины и вылили воду на дрова, сложенные у подножия столбов. Затем отправились за новой порцией воды, вернулись и снова вылили ее на дрова. Так продолжалось до рассвета.

Когда костер превратился в настоящее болото, Алонсо осмотрел его с удовлетворенным видом. Если это мерзкое празднество совершается в честь его родителей, он постарается испортить удовольствие тем, кто его предвкушал. Да, ему не удалось спасти отца и мать от смерти, но, по крайней мере, он попытается сделать все возможное, чтобы облегчить их кончину.

– Надо бы поторопиться, приятель, – прошептал Хуан. – Небо светлеет, и мы должны убраться отсюда до того, как эти хряки проснутся.

Алонсо поднял к небу глаза, блестевшие от горя и бессилия, и обратился к Богу:

– Пусть моя мать склонилась перед вашим непостижимым замыслом, я этого не сделаю. Если такова ваша справедливость, я отрекаюсь от нее и отрекаюсь от вас. Я никогда не прощу вам жестокого конца двух добрых христиан, которые посвятили свою жизнь служению вам. Науськайте на меня всех демонов мира, отправьте меня в ад, обреките на вечную черноту, но если вы допустите это бесчинство, то, клянусь вашим божественным именем, я никогда вам этого не прощу.