Когда Хуан и Алонсо постучали в дверь Коронной тюрьмы и перед ними возник мрачный гигант, оба опешили. Его широченное тулово едва помещалось в дверном проеме, а рост был настолько выше среднего, что даже Алонсо, привыкший взирать на мир сверху вниз, запрокинул голову.

– Вам чего? – угрюмо осведомился верзила.

Алонсо пришел в себя первым. Прижав подбородок к груди, он расправил плечи и, прячась под полями шляпы, заговорил таким же низким, как комендант, голосом:

– Мы хотим видеть супругов Кастро. Нам известно, что именно здесь они терпят лишения и бедствия.

– Здесь никто ничего не терпит, – проворчал комендант, собираясь закрыть дверь. – Уходите.

Алонсо просунул в щель носок сапога, так что дверь осталась открытой. Затем протянул ему Суму Надежды.

– Возможно, это побудит вас оказать нам более гостеприимный прием.

– Возможно, – согласился комендант, завороженно глядя на очертания монет, различимых сквозь ткань.

– Устройте нам свидание с Кастро, и вы их получите.

– Откуда вы знаете, что эти двое сидят в моей тюрьме?

– В Мадриде знают даже тайну Святой Троицы, начальник, – вмешался Хуан.

– Ни один живой человек, непричастный к этому делу, не знает их местонахождения, – возразил комендант, не сводя глаз с Сумы.

– Значит, мы не живые люди и явились из самого ада, – мрачно намекнул Алонсо.

Это замечание, казалось, не только не устрашило, но даже позабавило коменданта: он отвел взгляд от заветного мешочка и хитро улыбнулся, обнажив сломанные, гнилые и неровные зубы, какие бывают у людей, не привыкших держать их в чистоте и жующих табак, что тюремщик и делал все это время. На зловещий, но не слишком убедительный намек Алонсо он ответил вопросом предельно несмешливым и язвительным; обслюнявленный травяной шарик вылетел у него изо рта и, к несчастью, приземлился в аккурат на плащ стоявшего перед ним незнакомца.

– Любопытно, чем же вызван подобный интерес? Готов поклясться, что он весьма велик, раз уж подвиг вас явиться сюда из вотчины самого Люцифера.

– К чему столько слов, маэсе! – воскликнул Хуан. – Либо вам очень скучно, либо вы купаетесь в золоте. Вам дают набитый деньгами мешок, а вы, вместо того чтобы схватить его и спрятать подальше, точите лясы.

– Одну половину мы отдадим вам сейчас, а другую после, – объявил Алонсо, стряхивая с лацкана плаща слюнявый комочек, который зацепился за стежку и лениво раскачивался. – Взамен вы отведете меня к Кастро, а мой спутник подождет вместе с вами. Вы отлично заработаете, ничуть не утомившись.

– Может, и так, но я рискую должностью, – возразил комендант. – Речь идет о людях, заключенных в тюрьму по распоряжению святой инквизиции, а значит, этому есть веские причины. Так что никаких половинок. Отдадите мне весь мешок целиком.

– Он достанется вам в любом случае, но одна половина сейчас, другая после. Спорить я не намерен.

– Весь мешок, иначе сделка отменяется.

– Не искушайте судьбу, страж, – предупредил Алонсо; вспомнив сетования коменданта на постылую работу, он решил использовать их в целях убеждения. – Из-за своей должности вы сидите взаперти, как и несчастные, которых охраняете, а я предлагаю достаточно денег, чтобы послать ее к черту. Наш корабль плавает только по моим правилам. В противном случае мы отчалим без вас.

– Если так, то я разрешу вам навестить только одного из двоих пленников.

– Я навещу обоих, или мы снимаемся с якоря.

– Одного, – торговался комендант.

Алонсо демонстративно спрятал деньги за пазуху и убрал сапог из дверной щели.

– Уходим, – приказал он Хуану. – Кабальеро предпочитает золотому потоку тюремную мороку.

– Остановитесь! – воскликнул жадный комендант, не желая упускать такую добычу. – Спускайте трап, я плыву с вами.

– Добро пожаловать на борт, – объявил Алонсо, чья грудь, из которой вырвался вздох облегчения, выпятилась; к счастью, плащ это скрыл. – Однако предупреждаю, что мы не одни. Наши люди ждут снаружи, и, если мы не выйдем в назначенный час, они появятся и будут куда менее любезны, чем мы. Не советую мухлевать, нечистая игра не принесет вам пользы.

– Я привык играть честно, так что оставьте ваши угрозы и гоните деньги, – повторил надзиратель и освободил им путь. – Проходите.

Оказавшись в грязном, зловонном помещении, Алонсо содрогнулся. Если такой была каморка коменданта, трудно было представить, как выглядят камеры заключенных.

– Деньги сюда, – приказал комендант, убирая с засаленного стола письменные принадлежности, засохшее торресно и бурдюк с вином, а заодно поднимая в воздух тучи насекомых.

Алонсо опустошил половину мешка, протянул его Хуану и произнес одно-единственное слово:

– Действуйте.

Хотя его властный тон не допускал возражений, грудь робко сжалась в немой мольбе, которую он невольно направил к небесам: только бы не входить в страшную железную дверь, расположенную сбоку от прихожей. Увидев, что надзиратель направляется именно к ней и отодвигает засов, он сделал глубокий вдох, вздрогнул от зловещего скрипа петель и, различив темную пропасть в конце узкой лестницы, приготовился к худшему.

– Следуйте за мной, – скомандовал комендант, снимая два воткнутых в стену факела.

Охваченный внезапной паникой, Алонсо бросил последний взгляд на Хуана, который ободряюще кивнул. Алонсо начал спуск и вскоре оказался в темноте, которую слегка рассеивал только свет комендантских факелов. Невыносимая вонь вызвала у него рвотные позывы, ужасающая тишина – дрожь, а пронзительные визги грызунов – приступ тревоги.

Внезапно он заметил, что ступает не по плиткам, а по ковру из крыс. Отказываясь поверить, что его родители провели в этом подземелье почти три месяца, он ухватился за мысль, что комендант ошибся и ведет его в камеру к другим несчастным.

– Я предупреждал, чтобы вы не мухлевали, – заявил он с прежней властностью, надеясь, что самоуверенный тон поможет скрыть смятение. – Куда вы меня привели?

– Куда вы просили, туда и привел: в подземелье, где сидят Кастро. Если у вас желудок закрутит и захочется блевануть, не стесняйтесь, но учтите: свое обещание я выполнил. А значит, деньжата мои.

– Про желудок я ничего не говорил. Довольно болтовни, идемте дальше.

Комендант прошел через весь коридор и, добравшись до самой дальней камеры, открыл засов. Сгорбившись, чтобы не задеть косяк, он вошел внутрь и, вставив один из факелов в кольцо на стене, поманил Алонсо за собой.

– Будьте осторожны, не ударьтесь головой. Потолок очень низкий, и с вашим ростом тут не развернуться. А вот и тот, кто вам нужен. Я опустошу бурдюк с вином и тут же вернусь. Пью я быстро, так что не теряйте времени.

С этим словами он вышел и задвинул засов.

Согнувшись пополам, не в силах привыкнуть к удушливой вони и поклявшись продать душу Вельзевулу, чтобы Себастьян не оказался в этой зловонной темнице, Алонсо огляделся по сторонам. Слабый свет факела не позволял изучить эти нечеловеческие условия во всех подробностях, но тошнотворный запах, ледяной холод и целая армия грызунов давали о них исчерпывающее представление. Затем Алонсо опустился на колени, и там, на утоптанной земле, все стало ясно без света. Грязный, мокрый и скользкий пол вызвал у него новый приступ тошноты. Сначала Алонсо решил, что сырость вызвана избытком воды, но, уловив зловоние, понял, что его окружают моча, рвота и фекалии, и мужество покинуло его.

Внезапно из угла донесся слабый стон. Боясь обнаружить того, кого он ни за что на свете не хотел бы видеть в такой обстановке, он придвинулся ближе и всмотрелся во тьму.

Вскоре он различил человека с кольцом на шее, вделанным в стену. Волосы, некогда каштановые, короткие и прямые, побелели, отросли и свалялись. Под ними едва было видно обтянутое кожей лицо с заострившимися скулами, бессильно опущенными веками, клокастой бородой и провалившимся ртом, где зияли дыры от выбитых зубов. Одетый в грязные, вонючие лохмотья, узник дрожал от холода. Кандалы на запястьях и лодыжках вместе с кольцом на шее вынуждали его сидеть в неестественной позе. Алонсо увидел, как человек попытался укрыться истлевшим одеялом, но не смог: руки не слушались его. Болезненно вытянутая правая нога нелепо торчала в сторону, будто оторванная от тела.

Алонсо узнал в этом измочаленном, обессиленном тюке Себастьяна, и его разум отключил чувства, тщетно пытаясь смягчить потрясение. Глаза ослепли от слез, в ушах пронзительно звенело, нос, притерпевшийся к вони, почти не улавливал запахов, во рту поселился металлический привкус, а дрожащие пальцы ничего не осязали.

– Отец! – пробормотал он, присаживаясь рядом на корточки. – Пресвятая Дева! Что они с вами сделали?

Себастьян поднял голову, безвольно повисшую на вдетом в стену кольце, и открыл глаза.

– Алонсо? – прошептал он. – Алонсо, сынок, это вправду ты или я вижу сон?

Юноше удалось справиться с охватившим его гневом. Он одним яростным движением разогнал крыс, роившихся вокруг Себастьяна, откинул с его лица седые космы и поцеловал его в лоб. Затем поднял одеяло и укутал его.

– Это не сон, отец, – ответил он и снял шляпу, чтобы его было проще опознать. – Это я.

В потухших глазах Себастьяна вспыхнул огонек тревоги.

– Что ты здесь делаешь? Тебя поймали?

– Ни в коем случае. Я пришел навестить вас и сказать, что у нас все в порядке.

– Слава Богу! Какое огромное облегчение ты мне доставил! Я так боялся за вас. А Диего? С ним тоже все хорошо?

– Конечно, – солгал Алонсо, не в силах признаться в содеянном.

– Ты изменился, сынок. У тебя другое выражение лица. Ты не похож на прежнего беспечного мальчугана. Я чувствую в тебе решимость и отвагу.

– Видя вас в таком положении, я едва сдерживаю негодование. Бог мой, что они с вами сделали? По слухам, вас подвергли пыткам.

– Так и есть. Мне изуродовали конечности, и даже дышать теперь нестерпимо тяжело. Все очень плохо, Алонсо. Нас обвиняют в ритуальных убийствах.

– Я знаю, но не понимаю причину. Откуда взялась эта дикая мысль?

– Они нашли сердце ребенка в моей конторе.

– Что? – вскочил Алонсо, бледнея: ничего подобного он не ожидал. – Как это могло произойти?

– Мы никого не убивали, – застонал Себастьян. – Ты должен мне верить.

– Конечно же, я вам верю, отец. Мало того, я точно это знаю.

Алонсо рассказал ему, как познакомился с Энрике, встретил Хуана, узнал, что пережил малыш Антонио, и ему удалось разгадать тайну. По мере того, как он говорил, лицо Себастьяна светлело.

– Я горжусь тем, как ты сражался за нас, мальчик, – заметил он со слабой благодарной улыбкой. – И, к моему величайшему удовольствию, ты доказал, что у тебя отличное чутье: ты совершенно прав, подозревая Энрике Валькарселя.

Затем он рассказал Алонсо обо всем, что произошло после той ночи, когда инквизиторы ворвались в дом и арестовали их, а также о своих соображениях. Когда он заговорил о смерти Лоренсо, голос его задрожал, а глаза наполнились слезами.

Алонсо осторожно обнял его и привлек к себе.

– Не плачьте, отец, – утешал он его. – Я знаю, что вашего помощника тоже схватили, но его показания помогут разоблачить козни Энрике.

– Лоренсо не даст показаний, сынок. Он скончался в тюрьме.

– Лоренсо умер? Святые небеса!

– Скоро и мы последуем за ним, – всхлипнул Себастьян, положив на плечо юноше голову, прикованную к стене.

– Я этого не допущу! – воскликнул Алонсо, охваченный страшным гневом и позабывший о своем намерении не выдавать Антонио. – Мой друг расскажет все, что видел собственными глазами, а я помогу ему выразиться ясно. Теперь, зная все, я могу соединить разрозненные события в связную историю.

– Судя по всему, Хуан предупредил тебя, что показания умственно отсталого немого сироты не имеют законной силы, и он не ошибается. Если ты дорожишь этим мальчиком, не выдавай его инквизиции. Одной жертвой будет больше, только и всего. Да и тебе самому не стоит в это лезть. Ничего не выйдет. Я рассказал им обо всем, что знаю, и даже назвал имя Энрике, но мне не поверили. Найденное в конторе сердце – слишком серьезная улика, и кроме того, у меня нет доказательств, подтверждающих мои слова.

– Есть завещание, которое я храню у себя.

– Когда суд все опроверг и я понял, что никакие мои показания не заставят их усомниться, я не стал о нем упоминать, так как не хотел втягивать в это дело тебя. Священная канцелярия получает от Валькарселей щедрые пожертвования, Алонсо. Если бы они заподозрили Энрике в этом злодеянии, они бы лишились денег. Они прибегнут к любым уловкам, чтобы не называть его имени, а потому я не стал говорить о копии завещания. Узнав, кто его прячет, они не остановятся, пока не выследят тебя и не заставят замолчать.

– Этот документ доказывает вашу невиновность, отец, и, если потребуется, я без колебаний передам его самому королю. Я не могу бездействовать или молчать, пока проклятые церковники сокрушают ваши тела и души, чтобы скрыть злодеяния этого негодяя только потому, что его подачки удовлетворяют их жадность.

– Завещание не позволит оправдать нас и наказать Энрике, сынок. Оно не подтверждает того, что он виновен в убийстве Канделы и Матео, и того, что он напал на контору, и уж тем более того, что он спрятал там сердце. Если бы я заявил о нападении и сообщил первому нотариусу об изменениях в завещании, возможно, все сложилось бы по-другому, но, поскольку я не принял мер предосторожности, мои утверждения ничем не подкрепляются. Кроме того, невозможно представить, чтобы дворянин дошел до такого скотства из-за нескольких фанег[54] земли, так что сомнения судей вполне объяснимы. Даже мне, пострадавшему, трудно поверить в такое, а тем, кому невыгодно докапываться до истины, еще труднее.

– Разрешите мне хотя бы попробовать, – в отчаянии взмолился Алонсо. – Я позабочусь о том, чтобы убедить монахов.

– Они не станут тебя слушать, мальчик. Запихнут в зловонную клетку и найдут законный способ подвергнуть тебя мучениям. Нас ты этим не спасешь – напротив, усугубишь наши страдания, ведь нам будет невыносимо знать, что Диего остался один, а ты оказался в том же аду, в который угодили мы с мамой.

– Я отлично понимаю, насколько это непросто, но поверьте, я сумею вас освободить.

– Не сумеешь, потому что мы… признались, – печально пробормотал Себастьян. – Мы не выдержали пыток и в конце концов согласились со всеми обвинениями.

– Анхела Мария! – воскликнул Алонсо, холодея от ужаса. – Неужели терзания были столь ужасными, что вам пришлось возвести на себя подобную напраслину?

– Какая теперь разница? – уклончиво ответил Себастьян, не желая бередить раны мальчика рассказами о том, что́ пережил. – Главное, что мы сдались.

– Но признание, полученное под пыткой, ни на что не влияет, – возразил Алонсо.

– На следующий день мы его подтвердили, – заметил Себастьян, и по его впалым щекам скатились две слезинки. – Нам пригрозили новыми пытками, которых мы не выдержим. Уже поздно. Они осудят нас и сожгут на костре.

– Нет, нет! – вскричал Алонсо, отказываясь признавать неизбежное. – Этого не может быть! Этого не случится! Я прогоню крючкотвора, который ведет ваше дело, и поищу другого адвоката, способного выжать из завещания все, что можно. Я заставлю священников привлечь к ответственности Энрике Валькарселя. Они от меня не отделаются. Иначе я переверну весь их монастырь!

– Ты знаешь нашего адвоката? – удивился Себастьян. – Я думал, инквизиция держит в тайне подробности этого дела.

– Стараются как могут, а что толку? Эти идиоты так и не поняли, что в Мадриде секреты держатся недолго, в том числе и тайны их священного учреждения. Ну и чудак этот Андрес де Баскаль! Я пытался его подкупить, но он отказался. Затем я разбередил его совесть и наложил на него проклятие, которое, надеюсь, сбудется.

Взволнованный и преисполненный гордости, Себастьян улыбнулся. Теперь он понимал, почему лиценциат бросился на их защиту с таким рвением.

– Но ты не беспокойся, – добавил Алонсо, не обращая внимания на задумчивость отца. – Я найду законника, готового дать отпор.

– Даже сражаясь до потери сознания, он уже ничего не исправит. Мы признались, Алонсо. Пути назад нет.

– Почему, черт возьми, не исправит? Признание, вырванное под пыткой, – это не признание. Это спектакль.

– Спектакль или нет, но оно влечет за собой приговор, сынок.

– Я отказываюсь с этим мириться. Должна же хоть чем-то помочь копия завещания!

– Сейчас копия бесполезна. Может быть, она пригодится, но только со временем.

– Со временем? У нас нет времени, отец. Надо срочно доказать вашу невиновность и вытащить вас из этого мрака.

– Мне бы очень хотелось, чтобы ты нашел способ нас оправдать, но не чтобы спасти, а чтобы очистить имя Кастро.

– Я сделаю и то и другое, вытащив вас отсюда, – не в силах больше сдерживаться, Алонсо заплакал. – Я не сдамся. Вы десятки раз повторяли мне, чтобы я никогда этого не делал, не отказывался от борьбы за то, чего хочу. А теперь мое единственное желание – вернуть вас домой, и я не уступлю, пока этого не добьюсь. Я не позволю моей мечте умереть. Как и вашей милости. Я готов сражаться с любым противником, лишь бы предотвратить вашу гибель. Я пойду куда угодно, сделаю все, что угодно, но, пожалуйста, не сдавайтесь. Не оставляйте меня одного, отец. Пожалуйста! Не оставляйте меня одного!

Хотя Себастьян старался бодрствовать, последствия пыток причиняли ему такие страдания, что разум пытался отключиться и погрузить его в забытье. При других обстоятельствах он с удовольствием впал бы в блаженную летаргию, но рядом сидел Алонсо, и ему не хотелось отпускать тоненькую ниточку сознания, которая удерживала его от падения в черный колодец небытия. Однако реальность ускользала, как песок сквозь пальцы. Он уже готов был переступить порог, за которым простиралась умиротворяющая черная пустота, но его остановили рыдания Алонсо. Душераздирающие мольбы сына причиняли Себастьяну куда больше страданий, чем боль в изуродованных конечностях, и он нашел в себе силы отступить на шаг от заманчивой двери, что вела прочь из мира. Сын призывал сопротивляться, не падать духом, не бросать его, не отчаиваться. И Себастьян не имел права его разочаровать. Пока у него остается хоть капля сил, он не покинет Алонсо. Он будет с ним. Плечом к плечу. След в след. Он станет волнорезом, рассекающим волны его печали, бинтом для его ран, поцелуем, врачующим истерзанную душу. Он пойдет с ним до конца. До самого края пропасти. Пока смерть не направит их в разные стороны, разлучив навсегда.

К тому же неожиданное и необъяснимое появление сына в тюрьме давало ему отличную возможность поведать, как противостоять тому, что вот-вот должно было случиться. Другой возможности не будет, – скорее всего, они больше не увидятся. А значит, надо совладать с собой. Превозмочь боль, преодолеть гипнотическое оцепенение, чтобы быть рядом с сыном и дать ему наставление… в последний раз.

У мальчика было в достатке смелости и сил, но ему предстояло сделаться сиротой в совсем юном возрасте, да и Священная канцелярия не оставит его в покое. Себастьян должен дать ему необходимые знания, научить уворачиваться от инквизиции, укрепить его дух – тот наверняка пошатнется, когда костер завершит первый этап его жизни. Убедить мальчика, что и в этом мире, и в другом они с Маргаритой будут осыпать звездной пылью его путь и у него никогда не будет недостатка в свете. Нужно сказать ему об этом, подарить хотя бы маленькое утешение. Зная, что сыну известно все, он, Себастьян, умрет спокойно.

– Я тоже дорожу мечтой, Алонсо. – Он взял юношу за руки, но тут же вздрогнул: даже это легкое движение вызвало болезненный щелчок в плече, от которого перехватило дыхание. – Надеюсь, моим детям предстоит долгая и радостная жизнь. Думая о ней, я улыбаюсь и готов бороться за это до последнего вздоха. Наше будущее предрешено, и я не допущу, чтобы в попытке его изменить ты ставил под удар себя или Диего. Мы отправимся в путь и…

– Вы никуда не пойдете, черт возьми! – всхлипнул Алонсо, пряча лицо в иссохших отцовских руках. – Вы вернетесь домой, мы забудем этот кошмар и снова будем счастливы. Я сделаю все, чтобы это произошло.

– Сынок, я разделяю твое горе, но давай не будем печалиться в эти драгоценные мгновения. Меня клонит в сон, а между тем я собираюсь поручить тебе кое-что чрезвычайно важное. Умоляю тебя, постарайся успокоиться и выслушай меня.

Сделав титаническое усилие, Алонсо взял себя в руки, выпрямился и сделал глубокий вдох.

– Конечно, отец. О чем вы хотите меня попросить?

– Я желаю, чтобы ты восстановил честь семьи Кастро.

– В этом даже не сомневайтесь. Клянусь, я смою позор и отомщу мерзавцам, которые разрушили нашу счастливую жизнь. Я буду лить слезы, а они прольют свою кровь.

– Нет, мальчик, нет, – покачал головой Себастьян, уловивший в этих словах глубочайшую ненависть. – Я прошу тебя очистить имя Кастро, а не запятнать его кровью. Ты должен сражаться достойно, Алонсо. Похищенную честь можно восстановить только с честью.

– Как можно вести себя с честью, имея дело со злодеями, у которых ее нет?

– Правосудие будет твоим щитом, сынок. Никогда не мсти за кровь невинного, пуская кровь злодею. Та и другая – одного цвета, и все, кто ее проливает, грешат в равной мере. Если ты убьешь Маркеса или Энрике Валькарселя, то потеряешь право упрекать их в том, что убивали они, потому что ты повел себя так же. Пусть ты сделал это иначе, пусть ты бился за правое дело, но все равно ты отнял жизнь, а это может делать, кроме Бога, лишь правосудие. Предоставь ему наказывать тех, кто этого заслуживает, и облегчи ему задачу, соблюдая и чтя его.

– Я не буду служить правосудию, которое благословляет подобные злодеяния, – всхлипнул Алонсо. – Я плюну на каждую из его букв.

– В нашем несчастье виновно не правосудие, а те, кто его вершит. Оно – жертва, как и мы. Доверься ему, потому что в конце концов оно побеждает. Даже если это случается не сразу, даже если ему преграждают путь колючие тернии, рано или поздно оно достигает своей цели. Возможно, правда всплывет не сейчас. Однако когда-нибудь это случится. Дождись своего часа, а пока готовься к его наступлению.

– Как я должен готовиться?

– Учись, Алонсо. В книгах ты найдешь способ вернуть честь семье Кастро, никого не убивая.

– Я буду учиться, отец. И буду служить правосудию. Ему и только ему. Я знаю, что оскорбил его, но я говорил не всерьез. Перед тем как пойти к Андресу де Баскалю, я обратился к другому адвокату, который тоже мне отказал. И тот и другой опозорили истину, но их бесстыдство помогло мне найти свое призвание. Я буду изучать юриспруденцию и посвящу себя этому занятию, чтобы отстаивать правду. Что бы ни преграждало мне путь – деньги, лесть, невзгоды, ненависть, – я всегда буду отстаивать правду. Я буду поддерживать людей, которых никто не желает поддерживать, и добьюсь справедливости для тех, кто ее заслуживает, но не получает. То, чего я не могу сделать сегодня для своих родителей, я сделаю для других завтра в память о них.

– Какой прекрасный способ очистить наше имя, сынок! – воскликнул взволнованный Себастьян.

– Я добьюсь не только справедливости, в которой отказывают невиновным, но и наказания для виновных, сумевших его избежать, в частности для этих двоих, Энрике Валькарселя и Маркеса, – добавил Алонсо, сжимая кулаки.

– Для этого нужен план, мальчик. Помнишь, как мы изучали стратегию в шахматах?

– Помню, отец. «Без стратегии сотня твоих ударов пролетит мимо цели; если иметь ее, достаточно одного, чтобы выиграть партию».

– Верно. С этой минуты забудь о Маркесе и Энрике. У тебя нет средств, чтобы их победить, и, сколько бы ты ни махал саблей, ты все равно проиграешь. Затаись, займись учебой и получи степень юриста. Только тогда ты сможешь нанести решительный удар.

– Как же мне это сделать?

– Сначала подорви их репутацию, и, как только они останутся без защиты, перейди в наступление.

– Репутацию Маркеса разрушить несложно – сомневаюсь, что она у него вообще есть. С Энрике будет куда труднее. Невозможно подорвать общественное положение вельможи, отец. Дворяне его не приобретают, оно присуще им по праву рождения, выжжено на их коже.

– У тебя все получится, ты станешь кабальеро, чье слово будет иметь такой же вес, что и слово дворянина. Окончив университет, ты поселишься в Мадриде, откроешь юридическую практику, будешь работать добросовестно и усердно. Ты заслужишь уважение людей, и к тебе станут прислушиваться. В то же время не теряй из вида Энрике и Маркеса. Зная то, что знаем мы оба, и наблюдая за ними, ты наверняка соберешь богатую коллекцию их неблаговидных поступков. Изучи внимательно каждый и, когда у тебя появятся убедительные доказательства, разоблачи обоих. Это уже не будет отчаянным бредом еретика и потрошителя детей или же легковесной местью их беглого отпрыска, жаждущего свести счеты. Это будет трезвое обвинение авторитетного юриста, и я обещаю, что тебе удастся обоих посадить на скамью подсудимых. Поскольку ты предоставишь доказательства, с Энрике спустят шкуру вместе с запечатленной на ней репутацией. Достигнув своего, объяви, что доказанное и осужденное злодеяние – не единственное преступление, марающее честь Энрике. Затем покажи завещание и расскажи историю другого беззакония, из-за которого погибли двое ни в чем не повинных людей: Себастьян Кастро и Маргарита Карвахаль. Заяви во всеуслышание, что этой злодей запятнал честь нашего рода, покрыв его позором, и что мы требуем загладить ущерб. Вот твоя стратегия, Алонсо. Нужно разить метко, а не биться впустую, потеряв голову от гнева. Это будет хладнокровный удар, нанесенный с честными намерениями и при помощи честных средств – средств, предоставляемых правосудием.

– Как в шахматах: подготовка, терпеливое выжидание, шах и, наконец, мат, – подытожил Алонсо, стараясь сосредоточиться на плане, чтобы умерить переполнявшую его горечь.

– Именно так. Шахматы воспитывают настоящего рыцаря, который борется за претворение в жизнь своих мечтаний, не прибегая к обману и бесчестью.

– Но мне потребуются годы, чтобы получить диплом, и еще годы, чтобы приобрести известность и репутацию. Что, если Маркес и Энрике умрут раньше?

– Тогда Божественные законы пересилят земные, и Бог позаботится о том, чтобы они получили по заслугам. Что бы ни случилось, настаивай на нашей невиновности. Это главное в задаче, которую я тебе поручаю, Алонсо. Маркес и Энрике – пешки в игре, и, если их съедят, ничто не изменится. Живы они или мертвы, ты должен поставить королю мат: осудить их, чтобы обелить наше имя.

– Меня пугает поражение. Не все войны заканчиваются благополучно, и я боюсь проиграть.

– Ты выиграешь. Если тебе удалось проникнуть в секретную тюрьму святой инквизиции, ты сможешь добиться всего, чего захочешь. Не важно, сколько времени это займет. Иди своей дорогой, неторопливо, но неустанно. Не останавливайся. Не отступай. Не оглядывайся назад. Вперед, сынок, только вперед. Отныне честь Кастро в твоих руках.

– Я восстановлю ее, отец, – сказал Алонсо и глаза его снова увлажнились в предчувствии прощания. – Я стану лучшим адвокатом Града. Я буду защищать безвинных в память о жизни супругов Кастро и засужу этих двоих в память… об их смерти. Это будет моей целью. Я буду бороться за нее, посвящу ей каждый вздох и, даст Бог, умру за нее. Клянусь вам.

– В ответ за столь смелую клятву верности, которая станет бальзамом для моих невзгод, я готов дать другую, которая, я надеюсь, облегчит твои страдания: даже если нас с тобой разлучат небо и земля, куда бы ни отправил нас Всевышний, мы с твоей мамой посвятим свою вечность тому, чтобы оберегать тебя в этом крестовом походе, в нашем общем делании.

– Вы уже мне помогаете, – заметил Алонсо с печальной улыбкой. – Все началось еще в ту пору, когда вы оставили мне Суму Надежды.

– Ах! – вздохнул Себастьян. – Я знал, что ты вспомнишь о ней в нужную минуту. Должно быть, это она помогла тебе в поисках адвоката.

– В поисках адвоката и других, менее похвальных делах. И вот эти благословенные деньги улетели прочь, как перышко в метель.

– Спасибо тебе за твою неутомимую борьбу, сынок. Услышав о том, сколько препятствий ты сумел преодолеть, я могу лишь поблагодарить Суму и тебя.

– Неутомимую, но бесплодную, – обреченно заключил Алонсо. – Я думал, Сума поможет мне даровать вам надежду, и теперь у меня разрывается сердце, ведь я так ничего и не добился. Не благодарите меня, для этого нет причин. Простите, что разочаровал вас, отец. Мне очень жаль.

– Ты ошибаешься, мальчик. Нет, ты вовсе не разочаровал меня, – наоборот, совершенное тобой превосходит мои самые смелые ожидания. Я боялся, что мы больше никогда не увидимся и мне придется отправиться в последний путь, не простившись с тобой. А теперь я уйду, испытывая безмерную гордость, ибо мой сын бесстрашно спустился в ад, чтобы я не ощущал горечи. Я думал, что унесу правду в могилу и ритуальные убийства вечно будут пятнать честь Кастро. Но мне удалось открыть ее тебе, в один прекрасный день ты сообщишь о ней миру и восстановишь честь нашего рода. Я убежден, что ты непременно справишься и будешь защищать свое слово так же, как защищал своих родителей. От этих мыслей я наполняюсь радостью, и источник моей радости – ты. Не говори, что ты не заслуживаешь благодарности: тысяча жизней не сравнится с благой вестью, которую ты мне принес. Спасибо тебе, ведь теперь я умру с миром, и это знание поможет мне вытерпеть величайшее страдание, которое меня ждет.

– Я тоже умру, – всхлипнул Алонсо, падая духом. – Я не переживу вашей гибели и умру вслед за вами.

– Удар будет очень сильным, но он тебя не сломит, – с трудом выговорил Себастьян: комок сжимал ему горло. – Поверь мне, сынок. У тебя достаточно мужества, чтобы принять неизбежное.

– Нет, отец, нет. – Алонсо зарыдал как ребенок, которым, в сущности, и оставался, – уронив голову и полностью отдавшись скорби. – Мне не хватает смелости. Я пытаюсь отыскать ее внутри себя, но нахожу лишь уверенность в том, что не переживу потери. Господи, я этого не переживу!

– Переживешь и продолжишь свой путь. – Себастьян погладил его растрепанные локоны, не обращая внимания на пронзительный хруст, сопровождавший каждое движение искалеченной руки. – Ты силен духом, Алонсо, я сам воспитал тебя таким и знаю, что ты справишься.

Он умолк – за дверью раздались шаги, потом скрип засова.

– Конец свиданию, – объявил комендант. – Расходимся.

– Мы еще не закончили, – ответил Алонсо, который поспешил натянуть на лоб шляпу и укрыться в ее тени.

– Или вы выходите из камеры, или я запираю дверь и вы остаетесь здесь.

– Снимите с его шеи кольцо.

– Пусть терпит. Таков приказ.

– Чей приказ? Неужто сукин сын, приказавший обращаться с ним так жестоко, спустится в этот свинарник, чтобы проверить, подчиняетесь ли вы ему?

– Я не знаю, и мне все равно, – ответил комендант с раздражающим равнодушием. – Я всего лишь выполняю распоряжения.

– Тогда выполните мое, либо, клянусь честью, вы пожалеете, – зловеще прошипел Алонсо. – Снимите с его шеи кольцо.

– Опасные заключенные должны сидеть на цепи.

Алонсо снял со стены факел и осветил чуть живого и ошеломленного Себастьяна, который наблюдал за их спором, втайне восхищаясь сыном.

– Этот заключенный действительно кажется вам опасным? Я не буду повторять, приятель. Снимайте ошейник!

Властный тон юноши подействовал, алькальд неохотно снял кольцо, и Себастьян, подобно воде из перевернутого кувшина, мгновенно растекся по полу. Обретя долгожданное горизонтальное положение, он улыбнулся с бесконечным облегчением: наконец-то ему удастся отдохнуть в удобной позе.

– А теперь ожидайте снаружи, – скомандовал Алонсо. – Мне нужно обсудить с ним последний вопрос. Это займет пару секунд.

– Разве что пару секунд, маэсе, но не более того. Соблюдайте договоренность, иначе сами можете оказаться за решеткой.

Комендант вышел, Алонсо вставил факел обратно, собрал с пола какие-то тряпки, подложил их под голову Себастьяну и завернул его в одеяло. Стараясь не причинить ему боль, он обнял отца.

– Даже если вас убьют, вы никогда не умрете в моем сердце, – прошептал он на ухо Себастьяну. – Спасибо за вашу любовь, самоотверженность и щедрость. Я никогда их не забуду и никогда не забуду вас. Прощайте, отец.

– Спасибо тебе за то, что подарил мне надежду, – еле слышно ответил Себастьян. – Прощай, сынок. Да благословит тебя Бог.

Горько рыдая, Алонсо поцеловал его в лоб, снова взял факел и, оставив камеру погруженной в такой же сумрак, какой отныне поселился в его душе, вышел.

– Проводите меня к даме, – надменно приказал он надзирателю.

Подавляя панику, охватывавшую его при мысли о том, в каком состоянии находится Маргарита, он последовал за тюремщиком к началу галереи и вошел в камеру, которую тот ему указал. Вид помещения потряс его меньше, чем состояние заточенного в нем хрупкого существа. Хотя он утешился тем, что на шее у матери не было кольца, прижимавшего голову к стене, ее жалкий облик, крысы, кандалы и лохмотья, покрывавшие усохшее тело, поразили его до глубины души. Золотистые волосы спутались, лицо пожелтело, губы покрылись язвами, впалые щеки хранили следы крысиных зубов, между бровями застыла горькая складка – свидетельство пережитых мучений.

Дрожа от гнева и бессилия, он опустился на колени и с величайшей осторожностью погладил хрупкое плечо.

– Матушка, вы меня слышите? – прошептал он, кладя ее голову себе на колени. – Я Алонсо.

Маргарита открыла погасшие глаза, которые при виде юноши мгновенно ожили. Она попыталась поднять руку, желая прикоснуться к сыну и убедиться в том, что он ей не привиделся, но вывихнутое плечо ей помешало. Алонсо наклонился, чтобы облегчить ей задачу.

– Неужто это и правда ты? – чуть слышно пролепетала Маргарита.

– Да, матушка. Успокойтесь. Меня не поймали. Я пришел сюда сам, чтобы навестить вас.

– Хвала Господу! Как ты, мой дорогой?

– Рядом с вами намного лучше.

Алонсо нежно обнял ее и погладил по волосам.

– А Диего?

– Жив и здоров, – уклончиво ответил Алонсо, не желая доставлять ей лишних волнений.

– Как же ты его кормишь? Он переваривает только мое молоко и немного каши. Его желудок не усваивает яйца и сыр.

– Я разыскал кормилицу, и он пирует каждый день.

– Не то что ты, верно? Вижу, ты очень исхудал. Ты голодаешь?

Алонсо печально улыбнулся. Мать изменилась до неузнаваемости, но вовсе не думала жаловаться или клясть судьбу: наоборот, позабыв о своих горестях и перенесенных ею мучениях, она беспокоилась лишь о том, чтобы ее дети были накормлены.

– Я вовсе не голодаю, хотя, признаюсь, иной раз приходится туго. А еще я страшно скучаю по вам.

– Ты должен быть сильным, сынок. Наши дела приняли дурной оборот.

– Я все знаю. Я только что видел отца, и он рассказал, что вас пытали до тех пор, пока вы не взяли на себя чужое преступление.

– Не представляю, как нас могли обвинить в столь неслыханном злодеянии. Однако мы должны полагаться на Божью мудрость. Раз нам досталась эта роковая участь, на то имеются свои причины. Мы должны смириться и молить его открыть нам врата рая.

– А я буду молить Господа открыть двери ада и отправить туда шайку идиотов, которые представляют его на Земле, – в бешенстве пробормотал Алонсо.

– Давай не будем тратить эти минуты на брань, жизнь моя, – попросила Маргарита, которая изо всех сил старалась не уснуть. – Лучше сосредоточиться на более важных делах. Возможно, мы больше не увидимся, и я должна кое-что тебе сообщить. Скажи, ты хранишь медальон, который я дала тебе в ту ночь?

– Да, матушка, я верен своему слову и храню его как зеницу ока.

– В-в-вот и х-х-храни, – с трудом пролепетала Маргарита, делая над собой величайшее усилие, чтобы не погрузиться в сон. – Помни, что т-т-ты м-м-можешь показать его т-т-только одному ч-ч-человеку.

– Вы просили меня об этом, когда за вами пришли, но не назвали его имени.

– Найди его, Алонсо, – выдохнула Маргарита уже на грани забытья. – Он так долго тебя ждал.

– Кто меня ждал?

Маргарита едва дышала. Как и Себастьян, она пребывала в ужасающем состоянии. Хотя кости нестерпимо болели и мозг пытался избавить ее от страданий, погрузив в забытье, она старалась использовать бесценные мгновения, чтобы открыть Алонсо правду, но не о будущем, как сделал Себастьян, а о прошлом. Ей предстояло поведать сыну о том лете, о событиях четырнадцатилетней давности, о его появлении на свет, о его корнях. Рассказать о дворянине, который его зачал.

Однако реальность упорно ускользала, тело переставало ей подчиняться. Маргарита силилась сохранить ясность ума, но забытье настойчиво затягивало ее в спасительный сумрак. Чувствуя, что ей не хватает воли, она застонала, а затем медленно погрузилась в сладкую, безболезненную темноту.

Алонсо не пытался привести мать в чувство, не желая ее утомлять. Он только молча покачивал ее в объятиях и лишь когда увидел, что веки ее сомкнулись, позволил себе сдаться терзавшей его тоске. Прижавшись лицом к драгоценному телу матери, он разрыдался.

Так проходила последняя встреча матери и сына, которым было не суждено обнять друг друга еще раз: Маргарита упорно рвалась к прошлому, Алонсо с отчаянием всматривался в грозное будущее.

Некоторое время спустя лязгнул засов, дверь заскрипела, и хриплый голос коменданта вырвал обоих из пучины, в которую они были ввергнуты. Маргарита растерянно открыла глаза. Алонсо в отчаянии закрыл свои.

– Встреча окончена, – проговорил тюремщик.

– Найди его и передай ему медальон, – пробормотала Маргарита, не имея сил объяснить свою просьбу. – Слушай свое сердце. Как только ты его увидишь, оно укажет на него.

– Но кого я должен искать? – спросил Алонсо.

– Повторяю, встреча закончена, – настаивал комендант. – Выходите.

– Секунду, умоляю! Разве вы не видите, что дама желает мне кое-что сказать?

– Мне плевать, что она желает вам сказать! У нее было достаточно времени, чтобы поведать историю мира от Адама и Евы. Ваше время истекло. Выходите немедленно!

– Прости его, Алонсо, – забормотала Маргарита, чуждая происходящему и желая одного: направить юношу к настоящему отцу. – Когда все узнаешь, прости его.

Затем, будто достигнув своей цели, она снова лишилась чувств и больше не приходила в сознание.

Не обращая внимания на коменданта, Алонсо проделал то же, что и в камере Себастьяна: уложил ее поудобнее, подсунул под голову кучу тряпья и укрыл дырявым одеялом.

– Прощайте навсегда, матушка, – сказал он чуть слышно. – Я буду помнить вас и тосковать по вам.

Затем поцеловал ее в лоб и, пряча слезы под полями шляпы, вышел.

Возвратившись наверх, он знаком велел Хуану расплатиться, и тот протянул коменданту оговоренную сумму.

– Превосходно! – обрадовался цербер. – Итак, все довольны.

– Боюсь, не совсем так, маэсе, – гневно возразил Алонсо. – Кастро живут среди крыс, плавают в собственных экскрементах, терпят ужасающие мучения, лишены пищи, и во всем этом виноваты вы, потому что, помимо охраны, вы обязаны обеспечивать им достойный уход.

– Вы собираетесь учить меня, как выполнять мою работу?

– Я не учу вас, как это делать. Я прошу вас ее выполнять.

– Вы действительно считаете, что я побегу выполнять ваши приказы? – прорычал комендант.

– Надеюсь на это, – невозмутимо подтвердил Алонсо, полный решимости использовать все свои знания о мадридских местах заключения, приобретенные им во время поисков секретной тюрьмы, где содержались его родители. – Я слышал, что доминиканцы любят сравнивать опрятность инквизиционных темниц с безобразием, царящим в светских застенках, светские же власти утверждают обратное. Как видно, обе стороны вечно соперничают в этих делах, и я мог бы существенно подпортить церкви картину. Если я уведомлю Совет о том, что заключенные инквизиции ходят под себя – по крайней мере, в этой тюрьме, – готов поспорить, что сюда направят комиссию и она получит отличные доводы, чтобы изобличить церковников перед всем Мадридом. А если священников уличат в бесчинствах, вряд ли это положительно отразится на вашем жалованье.

– Вы действительно намерены на меня донести? И что вы скажете? Что пробрались в тайные подземелья инквизиции?

– Я никуда не пробирался. Цербер сам постелил мне дорожку после того, как я его подмазал, – так я и скажу. Однако не переживайте, я не стану отбирать у вас главную роль. Пришлю анонимное письмо с рассказом о том, как вы работаете, и да хранит вас небо.

– Вот так вы отблагодарите меня за услугу? – запротестовал надзиратель, чувствуя себя загнанным в угол.

– Ваши услуги и без того щедро оплачены. Позаботьтесь о Кастро, и я обещаю держать рот на замке.

Понимая, что жалоба такого рода, рассмотренная Советом, принесет ему серьезные неприятности, надзиратель решил подчиниться… внешне. В конце концов, этот субъект не узнает, сделает он свое дело или нет, ведь он не даст ему шанса проверить.

– Будь по-вашему, – буркнул он. – Я о них позабочусь.

– Если вы собираетесь обмануть меня, рассчитывая, что я не вернусь и не обнаружу, позвольте мне кое-что прояснить, – уточнил Алонсо, угадав его намерение. – Вероятно, Кастро предстоит аутодафе, и, если это произойдет, я приду на него посмотреть. Я надеюсь найти их в лучшем состоянии, чем сегодня, в противном же случае обещаю, что не пройдет и двух лун, как вы окажетесь внизу, в одном из свинарников. Достаточно сообщить Священной канцелярии о вашем поведении, недостойном христианина: вы оскорбляете Бога и совершаете прочие неблаговидные поступки. Учитывая, что доминиканцы сначала арестовывают, а затем проводят расследование, я убежден, что первым делом вас отправят в подвал. Когда это произойдет, я вернусь и предложу вашему заместителю целое состояние в обмен на то, чтобы он поместил вас в те же условия, в которых вы содержите Кастро. Я попрошу его приковать вас к стене, раздеть донага, чтобы вы умирали от холода, кормить хлебными крошками, доводя до полного изнеможения, и давать столько воды, чтобы вас денно и нощно мучила жажда. И пусть в вашей камере кишат крысы, жаждущие полакомиться вашей плотью, а горшок, полный старых фекалий, поставят подальше, чтобы вы задыхались от собственной вони, ведь с кольцом на шее вам придется испражняться в штаны, на пол или прямо под себя. В конце концов вы будете молить Бога о Люциферовом аде, потому что он покажется вам сущим эдемом в сравнении с этим подземельем.

Апокалиптическая проповедь Алонсо поубавила высокомерие коменданта. Жалоба в Священную канцелярию, обоснованная или нет, грозила плачевными последствиями, и, хотя он не знал, просто запугивает его Алонсо или готов воплотить свои угрозы в жизнь, лучше было не рисковать.

– Я сказал, что постараюсь, – повторил комендант, приняв обиженный, но более смиренный вид. – Не понимаю причин такого недоверия. Я все сделал так, как мы договорились.

– Я недоверчив от природы. А к тому же зол и мстителен. Делайте, как я велел, и все будут счастливы; поступите по-своему, и это выйдет вам боком. А теперь открывайте. Мы закончили.

Оказавшись за дверью тюрьмы, они зашагали по улице в полном молчании. Хуан уважал чувства Алонсо, а тот старался не падать духом на глазах друга. Однако вскоре его стойкость пошатнулась: дойдя до площади Санта-Исабель, он сел на бортик фонтана и заплакал.

– Если бы вы их видели! – всхлипывал он. – Даже в страшном сне я не представлял себе такого кошмара.

Хуан устроился рядом и обнял его за плечи:

– Ну же, приятель! Успокойтесь. Мы спасем их, и у вас будет целая жизнь, чтобы помочь им оправиться от потрясений.

– Не будет. Их приговорят к аутодафе и сожгут.

– К чему эти страшные мысли? Неужели они не сообщили вам ничего полезного? И нет способа спасти их, показав завещание?

– Нет, Хуан. На сей раз слухи вновь оказались верными. Их подвергли пыткам, да таким жестоким, что они признали себя виновными в ритуальных убийствах.

– Черт возьми! Вот это действительно трудно исправить.

– Если бы это было трудно, я бы ринулся в бой и победил, но признание есть признание, его не отменишь. Однако в будущем завещание поможет обелить имя Кастро, и я поклялся отцу лечь костьми, но добиться этого. А пока мне придется смириться. Смириться! Боже правый! Как смириться с тем, что их сожгут?

– Мне очень жаль, брат, – повторил потрясенный Хуан. – Но вы, по крайней мере, попрощались. Мало кому из родственников осужденных выпадает такое счастье.

Согнувшись пополам, закрыв руками лицо, Алонсо сидел и раскачивался от отчаяния.

– Я ничего не могу сделать. В течение этих месяцев мысль об их освобождении держала меня на плаву, но теперь, зная, что их скоро не станет, я испытываю одно желание – исчезнуть вместе с ними. Если их умертвят, я тоже хочу умереть. Мне больше не за что бороться.

– У вас есть Диего. Вы обещали ему вернуться и должны сдержать слово. У вас есть мы с Антонио, двое жалких и убогих нищих, которые, однако, любят и ценят вас. А еще честь Кастро, которую вы поклялись вернуть. Вы действительно думаете, что вам больше не за что бороться?

Слова Хуана немедленно возымели действие. Сдерживая рыдания, Алонсо выпрямился и направил в незримую точку взгляд, полный решимости.

– Конечно! Моя цель – восстановить наше доброе имя. И я добьюсь этого любой ценой. Это будет непросто, потому что для начала придется от него отказаться. Инквизиция не перестанет преследовать меня, так что я возьму другое имя и стану готовить свою месть исподволь. Но когда-нибудь я снова назовусь Алонсо Кастро, и все, кто сегодня порочит наш род, завтра будут его превозносить.

Сердце Алонсо было разбито, но рядом был друг, старавшийся его поддержать: так или иначе, ему предстояло наблюдать за началом конца.