Известие о смерти Лоренсо стало для Себастьяна таким страшным ударом, что, вернувшись в темницу после оглашения приговора, он безутешно зарыдал, даже не вспомнив о страшном испытании, ожидавшем его на следующий день.

Ярость, тоска и бессилие терзали его до глубокой ночи. Когда, уже на рассвете, ему удалось наконец уснуть, явился надзиратель и накинул ему на голову все тот же капюшон. Сначала Себастьян думал, что пришли только за ним, и облегченно вздохнул: хотя бы Маргарита не будет страдать от мучений. Увы, это длилось недолго: сидя в паланкине, он услышал зловещий лязг цепей и слабые шаги, которые тотчас же узнал.

Он был уверен, что жена не выдержит пыток. Вспоминая вчерашний день и страшные сцены заседания трибунала, он попытался бороться с мрачными предчувствиями, глубоко вдохнул, чтобы заглушить боль от мысли о жизни без нее, но, как и за день до того, на легкие словно давил камень, не позволявший набрать в них воздух. Не в силах дышать, он лил прощальные слезы.

Они добрались до пустынной площади Санта-Крус перед самым рассветом. До дневного столпотворения оставалось еще много времени, но компания инквизиторов предпочитала не привлекать к себе внимания и направилась в заднюю часть Дворцовой тюрьмы. Альгвасилы выгрузили заключенных из паланкинов, пошли с ними в подвал, провели их по нескольким коридорам, а затем разделились. Несмотря на капюшон, Себастьян понял, что его разлучают с Маргаритой. Черные тиски сжали сердце так сильно, что Себастьян, сломленный горем, споткнулся и рухнул на утоптанный земляной пол.

Тюремщики помогли ему подняться, заставили пройти по оставшимся ступеням, потом еще по нескольким коридорам. Стоял ледяной холод, рыхлые стены напитались влагой, воздух был сырым. Когда он уже решил, что его ведут в преисподнюю, ему приказали остановиться. Лязгнул засов, с пронзительным скрипом отворилась дверь, и он представил, что так, должно быть, скрипят адские врата. Его толкнули вперед, он почувствовал, что переступает порог. И когда мгновение спустя с него сняли капюшон, Себастьян с ужасом обнаружил, что действительно оказался в преисподней: в сердцевине вечного пламени.

Он стоял в большом прямоугольном зале со сводчатым потолком и глухими каменными стенами. Зал освещали прикрепленные к стенам факелы – по крайней мере, так было задумано, поскольку исходивший от них густой непрозрачный дым застилал все помещение и света почти не было.

В этом тумане Себастьян различил длинный узкий стол, стоявший вдоль одной из стен. Стол был покрыт пурпурным холстом; в его противоположных концах горели две зеленые свечи. В центре стояли серебряное распятие и песочные часы, отмерявшие различные стадии мучений; другие часы, большего размера, но рассчитанные на тот же временной промежуток, стояли поодаль, на колонне.

В зале Себастьяна уже ожидали дон Гаспар, комиссар и двое распорядителей пыток – священнослужители, следившие за тем, чтобы во время пыток не был отклонений от правил. Все четверо сидели неподвижно, с опущенными веками, молитвенно сложив руки, перебирая четки и шепча литании.

Слева от главного стола стоял столик поменьше; за ним сидел тайный писарь, который затачивал перо, готовый заносить на бумагу вопросы, ответы, молчание, стенания, хруст костей, вопли и мольбы о пощаде. Все происходившее в этих стенах излагалось в мельчайших подробностях, и писарю была доверена эта нелегкая задача.

Оглядев зал, Себастьян пошатнулся.

С потолка свисали канаты, цепи и две деревянные клетки. Под ними возвышалась дыба – перекладина с прикрепленными к ней веревками, которыми связывали запястья осужденного: его поднимали, а затем резко отпускали, не давая ступням коснуться пола, что вызывало сильнейшее натяжение связок, так что плечи выходили из суставов. Рядом были колодки с тремя отверстиями для головы и рук, а чуть в стороне, заметил Себастьян, стоял стул с шипами на спинке и сиденье, причинявшими невыносимую боль.

Ошеломленный, он уставился на инструменты, висевшие на стене. Пилы, щипцы для вырывания ногтей, тиски для дробления пальцев рук и ног, тесаки, кнуты, шипастые ошейники, вилы, «кошачьи когти», сдиравшие плоть с костей, кандалы разных размеров, кляпы, «дружеские объятия», ножи, стилеты и великое множество прочих приспособлений, способных устрашить даже самого отчаянного смельчака.

В углу помещались три шлема: один для головы, второй для мужских гениталий, третий для женских. В шлем засовывали голодную крысу, а затем надевали его на жертву: грызун терзал жертве лицо или срамные места, и та испытывала невыразимые страдания. Еще там были горящая жаровня, миска с растопленным салом, кисть и раскаленный железный прут: тело смазывали салом и прижигали каленым железом.

Посреди зала возвышалась скамья со шкивами по краям, на которые были намотаны веревки; специальная рукоять приводила их в движение. Себастьян догадался, что этим устройством пользуются для разминки, потому что палач, человек в черном балахоне и в черном колпаке с прорезями для глаз, распутывал веревки и смазывал шкивы жиром.

Внезапно он вздернул подбородок и вперил в узника зловещий взгляд. Себастьяна пробрал смертельный ужас, и он сделал глубокий вдох в тщетной попытке сохранить спокойствие.

– Добро пожаловать в камеру пыток трибунала святой инквизиции, – приветствовал его дон Гаспар. – Мы знаем, что это место не предвещает ничего доброго, и, поскольку один лишь его вид вызовет у вас желание признаться, готовы дать вам возможность подробно осмотреть наше… оснащение. Мы не ставим цель причинить вам вред, Себастьян. Скажите правду, и вы уйдете, не пострадав от этих орудий, если же будете настаивать на молчании, то не избегнете пыток. Итак, спрашиваю еще раз: признаете ли вы, что похитили христианского ребенка, умертвили его и вырезали его сердце?

– Если бы я согласился с этим чудовищным утверждением, то нарушил бы клятву, данную на Библии, – ответил Себастьян, дрожавший от страха, но полный решимости бороться. – Я не собираюсь брать на себя преступление, совершенное не мной.

– Тогда да хранит вас Бог. Приведите лекаря, альгвасил. Пусть осмотрит обвиняемого и определит, в состоянии ли он выдержать процедуру.

Вскоре в зал вошел мужчина зрелых лет, по внешности – самый обычный врач: аккуратная белая бородка, бурое суконное одеяние вроде рясы, темный шерстяной плащ, черная шапочка и кольцо на большом пальце. Приблизившись к дрожащему Себастьяну, он исследовал его зрачки, рот и горло, согнул ему руки в локтях, ощупал позвонки на спине, плечи и некогда выпуклый живот, который так уменьшился, что сквозь кожу проступали ребра. Закончив осмотр, он кивнул.

– Занесите в протокол: лекарь разрешает пытку, – распорядился дон Гаспар. – Оставайтесь в зале и наблюдайте за состоянием обвиняемого во время процедуры. Если заметите истечение крови, риск нанесения увечий или угрозу смерти, доведите это до нашего сведения, чтобы члены трибунала посовещались и вынесли решение.

Не сказав ни слова, врач поклонился и устроился на табурете рядом с дыбой.

Себастьян в недоумении созерцал жуткую картину. Все вели себя так невозмутимо, будто готовились к рутинному рабочему дню: священники молились, писарь раскладывал свои принадлежности, палач расставлял орудия, словно взятые из Дантова ада, с безмятежностью бакалейщика, раскладывающего товары на прилавке, а врач сидел чуть поодаль, как человек, собирающийся насладиться спокойным вечером в театральной ложе. Если бы Себастьяна не душил ужас и паника не сковала ему внутренности, сцена показалась бы ему даже комичной. Вдобавок все происходило очень медленно. Главные герои двигались с раздражающей неторопливостью, которая отнюдь не успокаивала, а, наоборот, постепенно подрывала его стойкость.

Он не знал, что именно этого добивался трибунал. Типичная инквизиторская стратегия: оказывать психологическое давление на осужденного, чтобы тот сознался без единого прикосновения к его телу. Существовали две уловки, чрезвычайно изощренные и одновременно действенные. Первая заключалась в том, чтобы обмануть заключенного, заставив его думать, что он не выйдет из этого подземелья, пока не испытает на себе каждое пыточное орудие; на самом же деле инквизиторы пускали в ход только дыбу со шкивами и приспособления для пытки водой. Все прочие служили исключительно для устрашения: поскольку закон запрещал наносить увечья, оставлять на теле необратимые следы и учинять кровопролитие, их не использовали ни в религиозной, ни в обычной светской практике. Однако инквизиторы не посвящали узников в эти важные подробности. Наоборот, им позволяли вволю налюбоваться жуткими приспособлениями, равно как и облаченным в черное призраком, которому предстояло орудовать ими, зная, что все остальное сделает воображение.

Хотя беглый взгляд на эту картину пугал даже самых отчаянных, иногда ее оказывалось недостаточно, и тогда прибегали ко второй, не менее хитрой уловке, с которой и столкнулся Себастьян: готовиться как можно медленнее, что обычно выводило жертву фарса из равновесия и она признавалась.

Однако с Себастьяном ни одна из этих хитростей не сработала. Несмотря на то что состояние бедняги все ухудшалось, он стойко принял неизбежное, а потому церемония шла своим чередом.

– Пусть палач разденет обвиняемого догола, – приказал дон Гаспар. – Дайте ему подштанники, чтобы прикрыть срам.

Себастьяна развязали и раздели. Затем палач, изо всех сил старавшийся подорвать его мужество, со скоростью улитки направился в угол, извлек из сундука требуемую одежду и, не ускорившись ни на йоту, вернулся. Себастьян стоял в чем мать родила под холодным взглядом присутствующих, окруженный символами величайшего страдания, голодный, дрожащий от холода, трясущийся от страха, покорно ждущий своей участи.

Он сомкнул веки в отчаянной попытке провалиться сквозь землю. Этого не может быть. Да, он чувствовал себя как в логове демона – такая зловещая обстановка может быть только там, – но, должно быть, это всего лишь сон. Ад наступает после смерти, а он все еще жив; по крайней мере, на это указывает бешеный пульс.

«Я точно заблудился в дурном сне, – думал он. – Пусть я ошибусь, пусть все это исчезнет, как только я открою глаза».

Но иногда кошмарам удается вырваться за пределы сновидений и проникнуть в явь. Себастьян испытал это на себе. Когда сквозь завесу ресниц он увидел реальность, обнаружилось, что его по-прежнему окружает ад и что сам Люцифер, глядя на него из-под черного колпака, протягивает ему подштанники.

Он с отвращением взял их и натянул, стараясь не обращать внимания на исходившее от них зловоние, а также следы человеческих испражнений. На ощупь подштанники были влажными – возможно, по вине предыдущего владельца; Себастьян пал духом, и стойкость, которую он так старательно сохранял, пошатнулась.

– Трибунал предоставляет вам еще одну возможность высказаться, – объявил дон Гаспар. – Признайтесь во всем и избавьте себя от мучений.

– Я не могу признаться в преступлении, которого не совершал, – отказался Себастьян, с усилием сглатывая слюну, чтобы прочистить горло, а вместе с ней проглотить страх, не показывая его врагу. – Я невиновен.

– Как вам угодно. Всевышний не может сказать, что мы не были достаточно настойчивы. Палач, проводите осужденного на дыбу. Сеньор писарь, придвиньте к нему свой стол и разложите принадлежности, дабы лучше слышать все, что он засвидетельствует. Возьмите с собой также большие часы. Это поможет комиссару отмерять стадии пыток. Альгвасил, помогите писарю.

Писарь начал переносить свои принадлежности, альгвасил же установил колонну с часами сбоку от дыбы. Комиссар должен был находиться там во время процедуры, чтобы следить за ходом песочных часов, останавливать и вновь запускать их: в этом деле требовалась строжайшая точность. Поскольку колонна доходила человеку до пояса, а часы тоже были внушительных размеров, Себастьян видел их со своего злополучного места. Правда, они стояли чуть под углом, и, чтобы сверяться с ними, приходилось поднимать голову, но теперь стало ясно: если ему хватит сил, он сможет следить за опорожнением верхнего сосуда и, таким образом, прикинуть, что закончится раньше – муки или его терпение.

Палач указал ему на дыбу и вежливо пригласил занять горизонтальное положение. Себастьян выполнил повеление, хотя его била сильная дрожь и вместо того, чтобы лечь, он споткнулся и упал на скамью ничком. Палач приподнял его, бесцеремонно уложил на спину, приковал к дыбе толстой цепью и затягивал ее до тех пор, пока железные звенья не врезались в кожу. Затем обвил запястья канатами из грубой конопляной веревки, закинул руки за голову и намотал противоположный конец на два шкива, ввинченных в верхний край скамьи. В довершение всего он стянул испытуемому лодыжки и привязал их к двум нижним шкивам.

– Готово, ваша честь, – провозгласил он.

– Итак, начнем, – объявил комиссар, поворачивая песочные часы; дон Гаспар проделал то же самое с часами, что стояли на главном столе. – Первый поворот. Правая рука.

Палач нажал на рукоять, приводившую в действие соответствующий шкив. Веревки натянулись, запястье покраснело, рука распухла от затрудненного кровообращения, а плечевые кости хрустнули, силясь удержаться в суставах.

На долю секунды, которая потребовалась для того, чтобы боль достигла мозга, Себастьян закрыл глаза и спрятался в небытии. Внезапно окружавшую его темноту пронзили яркие вспышки, и по позвоночнику пробежал сильнейший разряд. На лбу выступили бисеринки ледяного пота, ноги окаменели, поврежденная рука сотряслась, вторая дрогнула, спина выгнулась, едва не сломавшись, а затем… он закричал.

– Скажите правду, во имя Господа, – потребовал дон Гаспар. – Мы не хотим причинить вам вред.

– Я невиновен! – завыл Себастьян. – Вот и вся правда.

– Второй круг, – распорядился комиссар. – Правая нога.

Веревка сдавила лодыжку, дернула за колено, затем за бедренную кость, что-то хрустнуло, и Себастьян снова закричал.

– Боже правый! Проявите сострадание!

– Скажите правду, во имя Господа, – повторил дон Гаспар бесстрастно. – Мы не хотим видеть, как вы страдаете.

– Их убил не я. Вы должны мне поверить. Их убил не я!

– Третий круг, – указал комиссар. – Правая нога, еще раз.

Вторая манипуляция с той же конечностью оказалась роковой. Связки лопнули, за ними последовали сухожилия, когда же бедренная кость, лишившись соединительных тканей, вышла из пазухи, Себастьян издал такой душераздирающий вопль, что сидевший рядом с ним писарь подпрыгнул.

Во время четвертого сеанса едва не была вывихнута левая нога, а во время пятого палач свернул узнику правое плечо.

Приглушенное пыхтение Себастьяна следовало безумному ритму натяжения и ослабевания веревок. Его взгляд остекленел, лицо исказилось до неузнаваемости. Все же он нашел в себе силы поднять голову и взглянуть на часы. Он был помещен в тошнотворный калейдоскоп, где сверкающие разноцветные искры боли образовывали тревожные трехмерные фигуры и сменяли друг друга с головокружительной быстротой, и казалось, что прошла целая вечность. А значит, вскоре его оставят в покое и, поскольку он вынесет пытку, оправдают. Но в верхнем резервуаре оставалась целая гора песка, и крики сменил сдавленный стон. Потрясение было таково, что он, не в силах больше сопротивляться, решил пойти на попятную. Но отчаянному порыву было не суждено возобладать над его волей: ярость заметила, что он колеблется, мигом пришла на помощь и, глухая к призывам боли и страха, запечатала ему уста. Он растянул рот в яростной усмешке и вновь утвердился в намерении держаться до конца. Он выдержит. Даже если это будет стоить ему жизни, он не склонится перед несправедливостью и не станет потворствовать смертоносным прихотям тех, кто ее творит.

– Шестой круг, – скомандовал комиссар. – Левая рука.

Пристально следя за неумолимым падением песчинок в нижний сосуд, Себастьян приготовился к новому испытанию. Он ревел, плакал, стенал, он охрип, оглох, обезумел от боли… но, поглощенный перемещением тоненькой струйки через расселину времени, не сдавался. Вот только плоть была готова его подвести. И без того тугие веревки натянулись до предела и рассекли ее; брызнула яркая струйка крови.

– Истечение жизненной жидкости, ваше преосвященство, – доложил лекарь.

– Остановитесь! – приказал дон Гаспар, кладя часы на бок. Комиссар проделал то же самое с большими часами. – Осмотрите его и оцените степень повреждений.

Врач проверил состояние Себастьяна и, осмотрев суставы, нахмурился с видом человека, предчувствующего недоброе.

– Полный вывих правой ноги, а левая не выдержит еще одного круга. Правая рука вышла из сустава, на левой кровоточит запястье. Поскольку существует риск нанесения увечий, я советую применить иной метод воздействия, не затрагивающий конечности.

– Мы обсудим дальнейшие меры с учетом вашего мнения, – рассудил дон Гаспар. – Лекарь и палач, если вы заметите, что осужденный потерял сознание, приведите его в чувство, а когда он оправится, дайте мне знать.

Один из распорядителей пыток занимал высокую должность в Главном викариате Мадрида, и из уважения к его достоинству трибунал предложил ему отправить вместо себя заместителя. Однако, движимый нездоровым любопытством, тот пожелал увидеть собственными глазами, как пытают главарей Секты, и отклонил предложение. Теперь, удовлетворив свой болезненный интерес и смущенный неприятным зрелищем, прелат решил, что с него довольно, Воспользовавшись перерывом, он шепотом обратился к дону Гаспару:

– Прошло уже довольно много времени, а в инструкциях Священной канцелярии сказано, что максимальная продолжительность процедуры составляет один час. Предлагаю приостановить ее и возобновить завтра.

– Если вы ссылаетесь на устав нашего священного учреждения, прошу вас соблюдать точность, – суровым тоном возразил тот. – Устав ограничивает продолжительность мучений одним часом с четвертью, а не одним часом, о котором вы говорите. Посмотрите на часы, и вы убедитесь, что в них еще много песка.

– Большинство инквизиторов делят этот срок натрое и проводят три заседания в разные дни. Поскольку никто не выдерживает трехдневных мучений, признание обеспечено.

– То, о чем вы говорите, является позорным нарушением правил, и вашему преподобию следует осуждать и даже предотвращать эту практику, а не поощрять ее. Это мошенническая уловка, к которой я ни в коем случае не буду иметь отношения.

– Но обвиняемый хорошо справляется с испытанием и, несмотря на крайний упадок сил, не проявляет никаких признаков уступчивости, – настаивал встревоженный прелат: он не сомневался в виновности Себастьяна и предвидел, что его победа более чем вероятна. – Он может выстоять, и это создаст серьезную угрозу для христиан. Проявите благоразумие и не дайте ему избежать наказания. Разбейте процедуру на несколько этапов. На мой взгляд, только так нам удастся сломить его волю.

– Будет проведено только одно заседание, в течение часа с четвертью, как предписывает закон, – отрезал дон Гаспар.

Инквизитор боялся, что нарушение регламента вызовет осуждение со стороны комиссара, и ему не хотелось спорить с ним относительно процедуры. Однако за категорическим отказом скрывался и личный мотив. Он угадывал в Себастьяне обладателя редкостной и несокрушимой силы, которая, возможно, имела Божественную природу, и, хотя он искренне считал его убийцей и намеревался склонить к признанию, желание узреть чудо было сильнее.

– Если обвиняемый сдастся, мы вынесем обвинительный приговор, – продолжил он. – Если же он выстоит, мы поймем, что сам Господь подтверждает его невиновность, давая достаточно сил, чтобы не дрогнуть, и тогда ему назначат менее тяжкое наказание, а если будут законные основания, вынесут оправдательный приговор.

– Быть может, необычайную стойкость ему дает Вельзевул, а не Господь, – возразил прелат. – Демон заботится о своих приспешниках и, когда они попадают в беду, приходит на помощь. Не стоит недооценивать могущество зла, дон Гаспар. Оно умеет прикидываться ангелом и использовать в своих интересах честных людей, которые, подобно вам, понимают правила буквально, а не подвергают их различным толкованиям. Иногда приходится уподобляться противнику: в сражении со змеями нужно выбирать окольные пути, а не двигаться по прямой.

– Христос постился в пустыне сорок лун, взошел на Голгофу и выдержал крестные муки. По-вашему, ему тоже помогал сатана?

– Мне кажется недопустимым сравнивать Спасителя с этим варваром, – возразил прелат.

– «Этот варвар» еще не признался, и, пока он этого не сделает, мы можем считать его только «предполагаемым варваром». Согласно распорядку, способность вынести особенно суровые пытки, подобные тем, которым подвергают Себастьяна Кастро, доказывает невиновность, а неспособность – вину. Это закон, ваше преподобие, а закон не толкуют и не пытаются обойти, его соблюдают. Так и поступит этот трибунал.

– Хорошо, но я ухожу. Крики и стоны «предполагаемого варвара» вызвали у меня ужасную мигрень.

– Я категорически против, – остановил его дон Гаспар. – Предписание требует присутствия двоих распорядителей пыток, от начала до конца, и вы – один из них. Ваш уход сделает процедуру недействительной, и Супрема потребует от меня объяснений. Поверьте, монсеньор, им не понравится, что какая-то мигрень помешала благополучному разрешению этого щекотливого дела.

Сознавая, что битва проиграна, поскольку оскорбление Супремы никак не входило в его планы, прелат проглотил гордость и склонил голову.

– Простите мою слабость, – извинился он с таким высокомерным видом, что это сводило на нет любой проблеск смирения. – Страдания ближних меня тяготят, и, хотя этот подсудимый более похож на дьявола, нежели на обычного человека, я не могу ему не сочувствовать.

– Ваша сострадательность делает вам честь, – ответил дон Гаспар, вложив в эту фразу изрядную дозу язвительности и ни капли снисхождения. – В глубине души я вас понимаю. Меня также тяготят мучения ближних, в частности тех, кто погиб от рук людей, «похожих на дьявола». Поскольку я жажду даровать мир первым и посрамить вторых, я непреклонен в вопросах наподобие того, который мы сейчас обсуждаем.

– Да благословит вас Бог за бесстрашие, – похвалил его побежденный с притворным подобострастием.

– Он вознаградит вас за принесенную жертву, – улыбнулся победитель, не потрудившись скрыть сарказма.

Голос врача прервал их спор.

– К осужденному вернулось присутствие духа, ваши преподобия, – донеслось с противоположной стороны зала. – Я жду указаний.

– Трибунал прислушался к вашему совету и отказывается от дыбы, – ответил ему дон Гаспар. – Комиссар, начинаем пытку водой.

Следуя указаниям комиссара, палач развязал Себастьяна и поставил его на пол. Однако ни вывихнутая нога, ни ее родная сестра, которая тоже едва держалась, не вынесли веса тела и подкосились – и нотариус рухнул, как тряпичная кукла. Привыкший к таким происшествиям, палач взял его на руки, перенес на пыточную лестницу и водрузил наверх, так что голова оказалась ниже ступней. Придав Себастьяну эту недостойную позу, он заковал его в цепи.

Себастьян ему не препятствовал. Пребывая в полуобмороке, он чувствовал огромное облегчение и хотел, чтобы оно его не покидало. Несколько сильных пощечин стряхнули утешительное оцепенение и втолкнули его в суровую реальность. Затем вернулась ясность, и не одна, а вместе с неописуемой болью.

Стоило ему обнаружить, что он уже не лежит на дыбе, нехорошее предчувствие того, что следующее мучение будет таким же ужасным или даже хуже, ослабило его сфинктеры. Поток жидкости хлынул по телу и не прекращался, пока не достиг отверстий на лице. Он попытался повернуть голову, чтобы не захлебнуться, но безуспешно, и когда отработанные воды попали внутрь через нос и рот, из его глаз брызнули свежие.

– Не надо меня больше мучить, – простонал он. – Умоляю вас. Не надо больше мучить!

Безразличный к мольбам, палач открыл ему рот и вставил туда железную скобу, не дававшую сомкнуть челюсти. Затем достал льняную тряпку и засунул в горло.

Себастьян хотел крикнуть «Выньте тряпку!», и, убедившись, что она вкупе со скобой не позволяет ему произнести ни слова, замотал головой, охваченный ужасом. Он изо всех сил старался сдержать рвотные позывы, но природа взяла свое, и вслед за содроганиями пустого желудка наружу хлынула желчная рвота, вызвав такое удушье, что он едва не захлебнулся.

– Начинаем, дон Гаспар, – сообщил комиссар и поднял песочные часы, которые палач перенес поближе к пыточной лестнице вместе с колонной. – Засечем время одновременно.

Когда оба с математической синхронностью установили часы, комиссар возобновил войну всех против одного.

– Первый кувшин, – приказал он стоявшему наготове палачу, и тот немедленно вылил на лицо Себастьяна кувшин с водой. Себастьян хотел было проглотить воду, но ткань оказалась прочным барьером. Затем он попытался выплюнуть проклятую тряпку и, поскольку она не сдвинулась с места, попробовал закрыть рот, но наткнулся на препятствие в виде скобы. Ему пришла в голову мысль: открыть рот пошире и оставить зазор, потому что железо больно впивалось в десны. Но и это не получилось. Челюсти были разомкнуты до предела и не подчинялись воле. Он забился в цепях, приковывавших его к лестнице, но это лишь усилило мучения. Когда же он пытался согнуть конечность, острая боль лишала его сил и обрекала на полную неподвижность. Исчерпав все возможные средства, он попытался выдохнуть, но это тоже не удалось, так как тело отказывалось совершать что-либо похожее на вдох и выдох.

– Скажите правду, во имя Господа, – услышал он набившие оскомину уговоры дона Гаспара. – Мы не желаем причинять вам страдания.

В бесплодном усилии сдвинуть тряпку Себастьян повернул голову, что комиссар воспринял как отказ.

– Второй кувшин, – провозгласил он, сложив на груди руки и внимательно глядя на несчастного.

На тряпку хлынул новый поток. Себастьян содрогнулся. Его лицо искривилось, жилы на шее чуть не лопались, глаза выпучились. Он рефлекторно направил взгляд на часы, на тонкую струйку песка, будто желал укрыться в двух стеклянных полостях. По мере того, как количество песка в верхнем сосуде таяло, его надежда крепла. Половина песчинок уже была на дне. Возможно, у него получится. Он выдержит или умрет, но ни за что не возьмет на себя чужой грех. Он должен держаться. Собрать все свои силы и бороться. Прошло уже много времени. Еще чуть-чуть.

Однако третья порция воды сильно разбавила его решимость, а четвертая размыла ее окончательно. На пятом кувшине тоска перешла в безумие, на шестом контуры часов начали расплываться, а на седьмом и вовсе растаяли. Тело дергалось, билось в судорожных припадках, над которыми он не был властен, голова вертелась справа налево. Где часы? Их унесли? Чертовы свиньи! У него отняли единственную опору.

Он не осознавал, что часы стоят на прежнем месте, а их исчезновение – плод его паранойи, вызванной нестерпимым удушьем. Мозг получал мало кислорода и отказывался нормально работать. Куда эти гады поставили часы? Он их не видел. Лишенный путеводной звезды, помогавшей ориентироваться во времени, он сдастся, и эта мысль приводила его в отчаяние. Сколько еще осталось, много или мало? Сколько песчинок должно упасть? Две? Три? Сотня? Тысяча? Песок поглощал секунды, Себастьян все больше слабел, но неудержимая жизнетворная струя, устремлявшаяся в нижний резервуар, была призвана вернуть ему силы.

Присутствующие замерли в ожидании. Никто не смел даже моргнуть. Неизвестность возрастала, как и недоумение по поводу столь редкого упорства. Условленные час с четвертью подходили к концу, а обвиняемый не сдавался.

Лекарь не сводил глаз с пленника, готовый прервать процедуру, если ему будет грозить смертельная опасность, а дон Гаспар оцепенел. Неужели этот грешник в самом деле выдержит пытки? Свершится ли чудо? Инквизитор уже оглядывался по сторонам, уверенный, что Божественный свет вот-вот окружит нимбом судорожно дергающуюся голову Себастьяна.

– Восьмой кувшин, – приказал комиссар, которому трудно было сосредоточиться, поскольку он также находился на грани духовного экстаза.

Новый поток воды захлестнул горло Себастьяна, последняя горстка песка убегала в крошечное отверстие, разделявшее две колбы. Но он этого не видел. И вообще не видел ничего. Из-за удушья все вокруг превратилось в черное небо, где сверкали ослепительные вспышки. Его окружали сияющие молнии. И мухи. Много мух. Они летели с севера на юг и с востока на запад, прочерчивая в темноте молочно-белые полосы. Сотканная ими паутина внезапно ожила и нависла над его телом, привязанным к наклонной лестнице. Он испугался. Он не мог позволить этой белой сетке коснуться его лица. Она была липкой. Продолжая снижаться, она облепит все его тело, и тогда ему конец. Он должен высвободиться. Он уже чувствовал ее прикосновение к коже. Он ощущал ее клейкость. Нет, нет! Мрак сгущался. А может, он действительно это сделал? Боже! Их убил он! Сеть оплетала его. Он бился в ее нитях. Не позволить ей опутать все его существо. Остановить. Прочь, прочь! Но он увязал в ней все глубже. Он превратился в безвольную жертву, которой отныне владела бесконечная паутина.

И он сдался. Погруженный в водоворот безумия, который вертелся все быстрее, сжав веки, из-под которых лились слезы, побагровев, не в силах вытолкнуть языком железную втулку, вывихивавшую челюсти и превращавшую его рот в колодец агонии, Себастьян сдался.

Его покинуло самообладание, а вместе с ним – и надежды на будущее. Он покачал головой в знак молчаливого согласия. Комиссар и инквизитор одновременно перевернули часы, придав им горизонтальное положение. Оставалось всего пять минут, но Себастьян больше не думал о песке. Он не думал ни о чем. Только о том, чтобы к нему вернулось дыхание.

Когда у него изо рта вынули скобу и убрали тряпку, он принялся глотать воздух с такой жадностью, что на губах появилась зеленоватая кашица.

– Это был я, – выдыхал он в перерывах между рвотными позывами, приступами кашля и клокотанием пены, которая с шумом поднималась из желудка. – Это был я!

Мистическая завеса, окутавшая дона Гаспара, рассеялась как дым. Инквизитор подавил разочарованный вздох. Он готов был поклясться, что Бог явит себя, спасая Себастьяна. Он желал этого. Однако в следующий миг он как будто очнулся. Очарование растаяло, и он испытал облегчение, которое вскоре стерло все следы надежды. Он был убежден, что этот человек совершил преступление и благодаря его признанию мир избавится от сатанинского убийцы, забиравшего жизни по наущению злого духа. Только это и было важно.

– В чем вы обвиняете себя? – спросил он с каменным лицом, пытаясь скрыть обуревавшие его противоречивые эмоции.

– Во всем, – пробормотал Себастьян. – Я убил мальчика, вырезал его сердце, спрятал его, я почитаю Моисея, ненавижу торресно, соблюдаю субботу, поношу католические святыни… во всем. Я признаю свою вину во всем, только, умоляю вас, прекратите пытку и больше не мучайте меня.

– Назовите сообщников.

– Сообщников? – растерялся Себастьян, который не ожидал такого вопроса. – У меня нет сообщников.

– А как же Маргарита Карвахаль?

– Она не знала о моих пристрастиях. Я… я… обманывал ее.

– Вы хотите сказать, что мы поверим в это откровенное лицемерие? Шаббат требует особой пищи, по пятницам в доме следует наводить чистоту, а в субботу положен полный отдых… Мужчина не может соблюдать субботу без участия женщины, с которой живет.

– Но левиафан-то может, – возразил Себастьян, который в стремлении защитить Маргариту внезапно взбудоражился и обрел новые силы. – Я посланник Люцифера, и мне очень легко обмануть такое добродетельное создание, как моя жена.

– Добродетельное создание? Вы что, принимаете нас за идиотов? Глумление Маргариты Карвахаль над святым крестом подтверждено свидетелями. О каких добродетелях вы говорите? Сознавайтесь! Вы украли у Всевышнего одну из его служанок и принесли ее в жертву Яхве!

– Ни в коем случае. Маргарита почитает Христа.

– Вранье! – усмехнулся дон Гаспар. – Вы вынуждали ее отречься от нашей веры и добились своего. Признайте это!

– Я признаю, что… что я… подстрекал ее, – сочинял Себастьян, слишком ошеломленный, чтобы говорить складно и отвечать как следует. – Я побуждал ее обратиться в Моисееву веру и… соблазнял ее, описывая… достоинства иудейства, но она отказалась. Вы должны мне поверить! Маргарита невиновна! Накажите меня, потому что согрешил один я.

– Продолжайте, комиссар, – кивнул дон Гаспар.

– Нет, пожалуйста, не надо! – завопил Себастьян, когда палач снова открыл ему рот, сунул в него скобу и воткнул в горло тряпку.

– Девятый кувшин, – объявил комиссар.

Кивнув дону Гаспару, он поставил вертикально лежавшие перед ним часы, то же самое сделал инквизитор. К несчастью для Себастьяна, на этот раз он целиком был занят предстоящей расправой и, привязанный к лестнице, не мог этого видеть. Он потерял счет времени и чувствовал себя совершенно потерянным. Он не знал, близка ли победа или, наоборот, до нее еще слишком долго. Он изогнулся, пытаясь увидеть часы, но вывихнутые кости почти не позволяли шевелиться. В отчаянии он завыл. Эта двухэтажная стеклянная башенка с затянутой талией была его единственным другом. Только она могла помочь ему справиться с растерянностью. Протянуть ему руку. Направить в нужную сторону. Но он ее не видел. Ослепленный, он прижался головой к лестнице, и, пока немой крик силился прорваться сквозь тряпку, закрывавшую лицо, рыдания задушили его.

Не ведая о его невольной слепоте, песок, отмерявший последние пять минут, начал просачиваться сквозь щель этого дня, чтобы осесть на лоне вчерашнего. Как раз в этот момент палач опрокинул девятый кувшин в рот Себастьяна. Вода снова наполнила гортань. В ушах звучала надсадная литания дона Гаспара, который, хотя и старался этого не показывать, все еще сохранял надежду стать свидетелем Божественного откровения. Если бы Господь проявил себя, хотя бы совсем немного, он бы поверил, что испытуемый невиновен.

– Скажите правду, ради Господа. Мы не хотим причинять вам вреда.

Но силы Себастьяна были на исходе, и даже стремление спасти Маргариту не смогло его воодушевить. Двумя минутами позже, как раз перед тем, как часы почти уже смотали в клубок последнюю четверть часа, он обвинил Маргариту.

– Преступник признался, – провозгласил комиссар, довольный победой, хотя втайне восхищался упорством Себастьяна: еще несколько секунд – и тот стал бы победителем.

– Распорядители пыток, надзирающие за ходом процедуры, говорите свободно и начистоту, – попросил дон Гаспар. – Удостоверяют ли ваши преподобия, что данная процедура проводилась согласно закону и в строгом соответствии с процессуальными правилами, которые содержатся в инструкциях Священной канцелярии?

– Подтверждаем, – хором ответили священнослужители.

– Занесите в протокол: распорядители пыток, назначенных по делу бакалавра Себастьяна Кастро, не нашли изъянов. Процедура объявляется завершенной. Так как обвиняемый признался в совершении преступлений и изобличил своих сообщников, его вина считается несомненной и подкрепленной доказательствами. В соответствии с инструкциями Священной канцелярии, требующими подтвердить признание по истечении двадцати четырех часов с момента прекращения мучений, это произойдет завтра, после утренней мессы, в одной из камер настоящей тюрьмы. Закон обязывает присутствовать на подтверждении только комиссара, писца и вашего покорного слугу. Остальные могут быть свободны. Суд благодарит их за время и терпение.

– Если обвиняемый должен подтвердить показания здесь, предлагаю отложить его перевод в Коронную тюрьму, – предложил комиссар. – Думаю, он не вынесет переезда. Кроме того, сейчас полдень, и осмелюсь предположить, что на площади Санта-Крус собралось много людей, как обычно бывает в это время. Если отправить его сейчас, мы рискуем нарушить тайну.

– Да будет так, – согласился дон Гаспар. – Поместите его в самую дальнюю камеру и будьте готовы перевезти завтра вечером. Пусть лекарь позаботится о нем и обеспечит ему надлежащий уход. Палач, развяжите его и поместите там, где укажет комиссар. Приведите Маргариту Карвахаль. Хотя муж упомянул ее как сообщницу, нам требуется ее признание.

Безутешный Себастьян между тем лил слезы раскаяния. Его не волновал подписанный самому себе приговор вместе со всеми последствиями, но он не мог простить себе, что предал Маргариту.

Когда палач без лишних церемоний подхватил его на руки и все кости узника пронзительно хрустнули, вслед за слезами раскаяния хлынули слезы боли. Так Себастьян покинул этот склеп, залитый свернувшейся желчью: его тело превратилось в зеркало души, и оба были разбиты.

Через некоторое время двое альгвасилов ввели Маргариту и поставили перед судьями. Ее лицо закрывал капюшон, а тело так сильно дрожало от страха, что звенья кандалов ударялись друг о друга, нестройно наигрывая сбивчивую мелодию. Не ведая, куда ее привели, она судорожно вертела головой, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь толстую ткань капюшона. Внезапно его сорвали, и ее окружил воплощенный кошмар. Увиденное сразило ее наповал, и она, ослабленная от голода и многодневного утомления, потеряла сознание.

Но спасительное забытье скоро закончилось: палач поднял ее, а лекарь сунул ей под нос флакон с солями нашатырного спирта, и она быстро пришла в себя. Ее снова поставили посреди зала. Она оправилась от первоначального ужаса и, вздернув дрожащий, но гордый подбородок, отказалась признать обвинения, зачитанные доном Гаспаром.

Первое действие спектакля, призванного ее запугать, провалилось, и началось второе – чинный подготовительный ритуал. Как и в случае с Себастьяном, оно не достигло цели, поскольку Маргарита не удостоила его вниманием. Пристально глядя в глаза дона Гаспара, она избежала искушения осмотреть пугающую обстановку и пронаблюдать за таким же ужасным действом, разворачивавшимся вокруг нее. Она знала, что если увидит одно или другое либо то и другое одновременно, то утратит и без того оскудевшие запасы воли, поскольку сохранить их в целости можно было лишь одним способом – не сводя глаз с инквизитора. Почувствовав неловкость под этим неожиданно пристальным взглядом, он вновь потребовал признания – и увидел перед собой женщину, выпятившую истощенную грудь, глухую к зубовному скрежету страха, которая не сводила с него глаз и не выказывала никакого желания ни в чем себя обвинять.

Они раздели несчастную догола и протянули ей подштанники, похожие на те, что были у Себастьяна, – спрятать нижнюю часть тела. Только это. Ей не дали даже жалкой тряпицы, чтобы прикрыть грудь: пришлось обнять себя руками, и жгучий стыд причинял ей больше беспокойства, чем нацеленные на нее со всех сторон зловещие орудия.

Затем ее посадили на дыбу, и в следующий миг начала закручиваться спираль страдания. Уже на первом круге, когда взялись за ее левую руку, хрупкое, истощенное плечо не выдержало и оторвалось. Охваченная мучениями, которых раньше она не могла даже вообразить, Маргарита закрыла глаза и снова потеряла сознание.

На этот раз обошлось без заботливо протянутого пузырька с солями нашатырного спирта: ей на лицо вылили кувшин ледяной воды и, едва она пришла в себя, принялись терзать правую руку. Плечевая кость хрустнула и выскочила из сустава, и Маргарита принялась вопить до хрипоты. В третьем раунде она кричала почти без умолку, все громче и громче, но не произнесла тех слов, которые от нее требовались. В четвертом, предприняв безумную попытку отогнать боль, она плюнула в палача; в пятом, будучи совершенно не в себе, обрушила на членов трибунала поток грязных оскорблений; в шестом выступившая на ее запястьях кровь заставила палача перенести ее на лестницу. Так дошла очередь до пытки водой.

Время шло, и инквизитор снова задался вопросом, не станет ли он свидетелем Божественного чуда. Он считал сопротивление Маргариты невиданным, и, хотя ругательства, которые изрыгали ее уста, больше походили на дьявольские проделки, он считал их вполне объяснимыми, если учесть, в каком бедственном положении она оказалась. Его нисколько не удивило бы, если бы Бог пришел ей на помощь. Как правило, чтобы сломить заключенного, достаточно было трех, максимум четырех кругов на дыбе. Лишь немногие выдерживали больше, и за все то долгое время, что он исполнял обязанности судьи Священной канцелярии, едва набралось бы десять человек, вынудивших его прибегнуть к другим пыткам. Однако в тот день он столкнулся с двумя людьми этой редкой породы. И, к величайшему удивлению инквизитора, их привели друг за другом. Себастьян держался почти до конца, Маргарита не отставала. Бледная, полузадушенная, с блуждающим взглядом – от одного ее вида сжималось сердце, но тем не менее она выглядела такой же несгибаемой, как и ее муж, готовой выдержать пытку до конца.

Увы, со стороны все казалось иначе, чем было на самом деле, – у героини, которая никогда не стремилась быть таковой, оказалось меньше мужества, чем думали судьи. Она уже собиралась сдаться. Конечно, никто об этом не догадывался, потому что плевок в лицо палачу и оскорбление членов трибунала мало соответствовали образу сломленного человека, но это была всего лишь видимость. Правда заключалась в том, что запас ее сил кончился. К тому же она не догадалась следить за часами и не могла уцепиться за ниточку надежды, что сплеталась из падавших песчинок. Тогда она сама превратилась в ниточку и наконец пала. Все пятеро присутствующих смолкли, открыто выражая восхищение и уважение, когда, получив необычайно высокую дозу мучений в виде семи кувшинов воды, она признала на восьмом свою вину, а на девятом, со слезами на глазах – и вину Себастьяна.

На следующее утро, после ночи, полной сладкого забытья, благодаря настоям лекаря, супругов Кастро по одному отвели в зал Дворцовой тюрьмы.

Себастьян опирался на треснувший деревянный костыль. Не в силах поднимать ноги, он едва волочил их по полу; сутулился, с трудом поддерживая равновесие тела, и, поскольку боль, возникавшая при ходьбе, была невыносимой, кусал губы до крови. Скорее лежа на скамье, нежели сидя, он выслушал писца, зачитавшего его признание.

– Подпишите акт подтверждения, – приказал дон Гаспар, когда чиновник закончил чтение.

– Если бы я подписал это нагромождение чепухи, я бы солгал, – пробормотал Себастьян, чей голос был почти неразличим: горло пылало после пытки водой. – Эти показания – свидетельства не истины, но смертной муки. Я невиновен.

– Если вы начнете все отрицать, придется повторить пытки.

– Вы же знаете, что я не выдержу.

– Тогда подпишите, и ваши мучения закончатся.

– Кого вы пытаетесь обмануть? – презрительно спросил Себастьян. – Если я не подпишу, вы убьете меня на дыбе, а если подпишу, сожжете на костре. Так или иначе, мои муки далеки от завершения.

– Подпишите, Себастьян, – вмешался комиссар. – Нет смысла противиться неизбежному.

– Я готов подтвердить только те обвинения, которые касаются меня, но не те, где упомянута моя жена.

– Это будет отражено в протоколе.

– Полагаю, вы повторите пытки, но мне все равно, – смирился Себастьян. – Моя жена невиновна, и я не признаю противоположного.

– В этом нет необходимости, – возразил дон Гаспар. – Маргарита Карвахаль также призналась и уже подтвердила свои показания.

– Бедная! – воскликнул Себастьян, ничуть не удивленный. – В каком она состоянии?

– Я только что сообщил, что она подтвердила свое признание. Разве это не говорит о том, что с ней все в порядке?

– Это говорит о том, что вы протащили ее через тот же ад, что и меня, и, опасаясь новых терзаний, она согласилась с вашими незаконными обвинениями.

– Прекратите! – не выдержал комиссар. – Оставьте ваши догадки при себе и немедленно подпишите.

Уверенный в том, что они приговорят Маргариту к казни, и не желавший ее покидать, Себастьян взял перо и вывел: «Моя жена невиновна». Он знал, что эта фраза ничего не изменит, но видеть ее написанной черным по белому немного облегчило его совесть. Затем он поставил свою подпись.

На мгновение он почувствовал ледяной поцелуй смерти. Поежившись от холода, он накинул плащ воспоминаний и перенесся в самое начало их совместной жизни.

«Я буду жить ради вас и умру вместе с вами», – сказал он Маргарите далеким осенним вечером 1606 года, когда она приняла его предложение руки и сердца.

Что ж, он сдержал слово. Он прожил ради нее четырнадцать прекрасных лет и теперь умрет вместе с ней, как и обещал в те счастливые времена.