Уверенность в том, что инквизиция обвинила супругов Кастро в ритуальных убийствах, а Андрес де Баскаль не станет утруждать себя их спасением, ввергла Алонсо в пропасть, полную страшнейших видений. Хотя во время этого мучительного падения в бездну призрак роковой развязки всегда был у него перед глазами, он считал подобный исход настолько неправдоподобным, что старался не думать о нем, закрывать глаза и жить дальше. Встреча с адвокатом рассеяла туманное облако, призрак вырвался на свободу и предстал перед Алонсо во всей своей подлинности – пугающе реальный кошмар, который подкрался так близко, что юноше пришлось наконец открыть глаза.

Он увидел костер, плясавший вокруг привязанных к столбу Себастьяна и Маргариты. Их плоть горела, и они кричали что есть мочи; кости рассыпались; они бились в конвульсиях, превращаясь в пепел.

С этого момента он жил в постоянном смятении. Он пытался заточить призрака обратно в спасительную тюрьму кошмаров, порожденных его воображением, но безуспешно. Пугающая картина с каждым днем становилась все отчетливее, и, что хуже всего, она поселилась в самом чувствительном уголке его сердца, где обитало предвидение.

Однажды ранним мартовским утром он стоял вместе с Хуаном и Антонио на вершине холма за пределами Мадрида и вдруг, охваченный острой тревогой, разразился беззвучным плачем.

– Не теряйте веры, брат, – попытался утешить его Хуан. – Эта канитель не вечна, все прояснится, и их отпустят.

– Вряд ли. – Алонсо вытер слезы яростным взмахом руки: он терпеть не мог проявлять слабость перед кем бы то ни было, в особенности перед другом. – Их обвиняют в ритуальных убийствах, а жалкий писака Андрес де Баскаль ради них и пальцем не пошевелит. Их сожгут, Хуан. Их сожгут, и я не знаю, как этого избежать.

– Сражайтесь, Алонсо. Бездействием никого не спасешь. Вы должны биться до изнеможения. Только так можно что-то изменить.

– Как сражаться? Что мне остается, кроме смирения?

Хуан слушал его сочувственно. Видеть Алонсо, доведенного до отчаяния, было невыносимо, и вдобавок Хуан знал правду, которая могла помочь распутать это дело. Он должен был все рассказать, даже если бы это привело к столкновению, поскольку не сомневался: как только Алонсо узнает, что Антонио своими глазаи видел убийства, он приложит все усилия, чтобы доставить мальчика к доминиканцам, а этого нельзя допустить. На кону стояли жизни супругов Кастро, и Алонсо доказал, что в стремлении их спасти не остановится ни перед чем. Эта борьба, отважная и дерзкая, внушала Хуану огромное почтение, но не ослепляла его. Безопасность Антонио была всего превыше, и он намеревался защищать малыша от кого угодно, даже от близких. И все же одно не отменяло другого, и Хуан знал, что пришло время открыть правду. Алонсо был его товарищем, его приятелем. Его другом. Молчание делало Хуана предателем, а дружба не терпит измен.

Он все скажет, и да поможет ему Бог пережить бурю, которая наверняка последует за его признанием.

– Не кисните, приятель, – сказал он, не зная, за какую нить ухватиться, чтобы размотать этот клубок, ибо втайне боялся того, как поведет себя Алонсо. – Держитесь за Суму Надежды. Не зря же дон Себастьян утверждал, что, когда вас окружит мрак, она осветит путь.

– Сума Надежды! – пробормотал Алонсо. – Не смейте мне лгать! Надежды больше нет! Сколько раз я рисковал своей шкурой, чтобы использовать Суму по назначению, и чем все кончилось? Даже адвокат от нее отказался, потому что этот трус состоит на жалованье у проклятой инквизиции. Чтоб их молния испепелила! Я передам ее Инклусе, и дело с концом. Раз уж она не поможет спасти родителей, пусть, по крайней мере, пойдет на пользу Диего.

– Подумайте хорошенько, приятель, не допустите роковой ошибки. Могу поклясться, что ее ждет другая судьба. Наверняка не скажу, какая именно и что ждет нас в конце пути, но, видимо, пора мне сказать правду.

– Сказать правду? О чем вы?

– Коротышка! – позвал Хуан Антонио, крутившего неподалеку волчок. – Поди сюда. Я должен сказать тебе очень важную вещь.

Алонсо застыл; Антонио выжидательно посмотрел Хуану в глаза.

– Помнишь человека, который упал в обморок той ночью у Санта-Исабель? – заговорил с ним Хуан. – Тот, кого я считал убийцей Матео? В общем… наш друг – его сын.

Антонио удивленно посмотрел на Алонсо, повернулся к Хуану и пожал плечами.

– Я молчал о нем, чтобы помочь тебе забыть о смерти брата, – повторил Хуан в ответ на немой вопрос.

Малыш указал на Алонсо и снова пожал плечами.

– Я скрыл от него, что мы видели его отца, мне хотелось тебя защитить.

Антонио поднес оба указательных пальца к нижним векам и снова вопросительно уставился на Хуана, который покраснел.

– А еще я не рассказал ему о том, чему ты был свидетелем в ту ночь. Я думал, так будет лучше для тебя.

Встревоженный мальчик развел руками, словно желал обхватить целую толпу, щелкнул пальцами, что означало сплетни, указал на Алонсо и покачал головой из стороны в сторону. Затем поднес руку к груди и снова покачал головой.

– Алонсо, как и ты, не верит слухам, которые ходят о его старике.

Антонио коснулся рта, не переставая указывать на Алонсо.

– Я готов. Я расскажу ему всю историю, хорошо?

– Не могли бы вы пояснить, черт возьми, что здесь происходит? – перебил его Алонсо, внезапно побледнев. – Вы видели, как мой отец рухнул в обморок? Где и когда это было? И почему Антонио убежден в его невиновности? Что он видел? О какой истории вы говорите?

Пока Алонсо засыпал его вопросами, Хуан пытался спровадить Антонио, который дергал его за рукав, заставляя признаться.

– Хватит! – раздраженно велел он. – Стой спокойно, коротышка. Я обо всем позабочусь. А вы перестаньте задавать вопросы, я сам все расскажу.

– Вперед, – сказал Алонсо. – Я вас слушаю.

– В то утро, когда мы повстречались, я солгал вам, заявив, что не подозреваю писаку в убийстве. Какое-то время я верил, что он на это способен, и, как и весь Мадрид, считал его убийцей Матео. Однако все изменилось, когда я узнал правду.

– Черт, не тяните! Хватит напускать туман, выкладывайте наконец эту загадочную правду.

– Однажды рано утром, как раз накануне того дня, когда мы с Антонио вас встретили, мы проснулись в гроте под Санта-Исабель и вышли отлить в сад. В это время инквизиторы с двумя паланкинами проходили по главной дороге к Аточскому монастырю. Внезапно в одном из паланкинов какой-то человек принялся звать на помощь и закричал, что задыхается. Кортеж остановился, и пешие стражники вытащили человека наружу. С его головы стащили капюшон, чтобы дать ему отдышаться, и в следующее мгновение он рухнул на землю.

– Этот человек… этот человек… был… мой отец? – пролепетал Алонсо.

– Так точно, приятель.

– Он… умер? Это и есть та правда, которую вам так трудно было сказать?

– Почему умер? Он просто потерял сознание, но без капюшона ему стало легче.

– А как же мать? Вы видели мою мать?

– Нет, хотя, думаю, она сидела в другом паланкине. В разгар суматохи мы услышали голос женщины, которая звала мужа и умоляла не бросать ее.

– Благословен Бог, Хуан! Почему вы скрывали от меня такие важные сведения?

– У каждого свои секреты, которые сохраняются по какой-то причине. Вы скрывали от меня существование Сумы Надежды, а когда вам понадобилось, все про нее рассказали. Так же и с вашим покорным слугой. Однако позвольте закончить мой рассказ, а затем я дам столько объяснений, сколько потребуете. Это кажется вам правильным?

– Конечно. Простите мою резкость, такое нелегко слушать спокойно. Продолжайте, умоляю.

Наконец Хуан раскрыл свою тайну и поведал ее Алонсо. Он выложил все подчистую, израсходовав все чернила на заполнение чистой страницы: ночь, когда он попрощался с Матео, не подозревая о том, что больше его не увидит, мучительное утро, когда он обнаружил потрясенного Антонио, приступы паники, охватывавшие мальчика всякий раз, когда Хуан спрашивал, что произошло той ночью, и его поведение, когда он узнал, что в преступлениях обвиняют Себастьяна.

– Должно быть, Канделу Боусу насиловали так зверски, что милосердие взяло в Матео верх над благоразумием и заставило совершить ошибку, которая стоила ему жизни. – Хуан нахмурился, чтобы сдержать слезы. – Он хотел сразиться за нее, но… ему… пришлось за нее умереть.

– Матерь Божья! – в ужасе пробормотал Алонсо. – И Антонио видел это собственными глазами?

– Я предполагал что-то похожее, но не знал ничего до тех пор, пока он не рассказал сам.

– Но если он утверждает, что мой отец не убивал его брата, он наверняка видел убийцу.

– Не убийцу, а убийц. Судя по всему, их было двое.

Крепко прижав к себе деревянную лошадку, Антонио встал перед Алонсо и кивнул, подтверждая слова Хуана. Затем покачал головой, как бы уверяя, что никогда не считал Себастьяна преступником. Однако, боясь, что Алонсо не поверит ему и рассердится, он понурился, и поток слез смыл грязь с его щек.

– Ну же, хватит! – Алонсо обнял его за плечи. – Не плачь, пожалуйста. Я знаю, что ты не сомневался в нашей невиновности, но и в противном случае я бы не рассердился. Друзья поддерживают друг друга, а не ссорятся. Мы же друзья, правда?

В ответ Антонио высвободился из объятий и, приложив кулак к сердцу, указал пальцем на Алонсо.

– Твой покорный слуга тоже тебя любит, – ответил Алонсо. – Так что прекращай плакать и улыбнись. Когда человек улыбается, у него на душе становится легче.

Мальчик высморкался в рукав потрепанного кафтана и изобразил печальную улыбку.

– Такому храбрецу море по колено! – хлопнул в ладоши Алонсо и повернулся к Хуану. – А теперь расскажите, как выглядели эти мерзавцы.

– Один по виду кабальеро, мало апрелей, зато много денег. Другой в красном плаще, из тех, которые носят военные.

Алонсо был сражен мгновенным озарением.

Завещание, отданное ему на хранение Себастьяном, признание в связи на стороне, новый наследник, рожденный от этой связи, разговор с сыном и наследником Пелайо Валькарселя, неприязнь, которую вызвал у него этот юноша с пугающими голубыми глазами, настороженный блеск, который зажегся в них при упоминании об отце, его равнодушие к кончине дона Пелайо, непонятная уверенность Алонсо в том, что этот человек имеет какое-то отношение к аресту Кастро… Внезапно все события, до того казавшиеся случайными и отрывочными, начали выстраиваться в единую цепочку, и, услышав, что убийства совершил некто молодой и богатый, он совершенно уверился в том, что это был Энрике Валькарсель.

– Кабальеро! – возликовал Алонсо. – Антонио, у этого кабальеро были пронзительно-синие ледяные глаза?

Мальчик закрыл лицо руками и потряс головой. Затем взъерошил волосы и указал на небо.

– Оба были замотаны по самые уши, и он не различал лиц, зато видел волосы, когда Кандела сорвала с обоих шляпы, – сказал Хуан. – Волосы преступника были светлыми, как солнце, на которое указывает коротышка, а лысую макушку солдата окаймляли седые пряди.

– Белокур, как солнце? – воскликнул Алонсо. – Клянусь честью! Это он!

– Он? – повторил Хуан. – Какого черта… Да что с тобой, Антонио?

Малыш потянул его за рукав и показал свою руку.

– Да, и еще. Коротышка говорил, что у солдата неполадки с рукой. На ней нет пальцев, кроме одного…

Внезапно Хуан побледнел. После приключений в игорном доме Алонсо объяснил ему, почему вознамерился обобрать дочиста сержанта Сальседо; узнав об изнасиловании Луисы, Хуан изменил свое отношение к Маркесу: восторг сменился презрением. В тот момент разочарование не позволило ему соединить все нити, однако описание внешности того, кто изнасиловал Канделу, породило уверенность и в нем.

– Солдат в красном плаще, лысая макушка, окруженная седыми лохмами, искалеченная кисть с уцелевшим большим пальцем? – повторил Алонсо. – Вы думаете о том же, о чем и я?

– Маркес! – выдохнул Хуан. – Пресвятая Дева! Я работаю на убийцу Матео?

– Боюсь, судьба посмеялась над вами, приятель.

– Поверить не могу. Все это время мы мочились мимо горшка.

– Если бы вы видели, что́ этот дьявол и его подельники сделали с Луисой, вы без колебаний поверили бы, что это он изнасиловал Боусу и убил Матео. Я же говорю: так восхищавшие вас пряди волос у него на плаще принадлежат не еретикам, а женщинам, изнасилованным, а затем убитым. Готов поспорить, что в его коллекции есть волосы Луисы и Канделы.

– Но Антонио никогда ничего такого не упоминал. Коротышка, ты заметил пряди волос на плаще у солдата?

Мальчик сделал вид, что слезает с лошади, снимает плащ и бросает его на землю. Затем закрыл глаза и помотал головой.

– Понимаете? – возразил Хуан. – Он не видел у солдата никаких волос.

– Потому что тот снял плащ. Это были Энрике и Маркес, точно вам говорю. А не посещал ли этот белокурый красавец с ледяными синими глазами заведение Маркеса?

– С какой стати этот чистюля полезет туда? Скажете тоже! Дворяне не войдут в свинарник, где собирается всякий сброд, даже если оттуда начинается прямая дорога в рай. Да и о каком Энрике вы говорите?

Убежденный в том, что поступает должным образом во имя спасения родителей, Алонсо решил рассказать Хуану о завещании. Дрожа от волнения, он извлек из-под одежды непромокаемый ранец, где лежала папка, и протянул ее Хуану:

– Когда в ночь ареста к нам вломились инквизиторы, отец схватил эту бумагу и приказал хранить ее как зеницу ока. Это завещание, составленное по просьбе и за подписью дворянина по имени Пелайо Валькарсель. Он признает своего незаконнорожденного сына по имени Мигель Валькарсель и отписывает ему немалую часть имущества в ущерб законному наследнику Энрике Валькарселю.

– Валькарселю? – повторил Хуан, приподняв брови. – Кандела служила у людей, которые носят эту фамилию.

– Что-о? – Алонсо открыл рот от изумления.

– Я слышал об этом в игорном доме. Она обслуживала гостей на торжестве в его честь, а потом ее похитили.

– Боже! Все сходится. Энрике Валькарсель отпраздновал свой день рождения, позвал Маркеса, и они завершили вечеринку похищением одной из служанок. Обесчестили ее, а попутно прикончили мальчика, который застал их в разгар негодяйства.

– Что-то я теряю нить, – пробормотал Хуан, сбитый с толку. – Какая связь между арестом Кастро и наследством Валькарселя?

– Понятия не имею, но, если инквизиция сносит дверь, а отец бросается за завещанием, ясно, что одно с другим как-то связано. В таких обстоятельствах любой занялся бы делами, от которых больше проку. Поскольку я ничего не понимал, мне пришло в голову, что некий Пелайо может дать мне ответ, а потому, оставив Диего в Инклусе, я отправился к нему домой.

– И что выяснили?

– Разумеется, не то, на что рассчитывал. Оказывается, к тому времени дон Пелайо был мертв. Посмотрите на документ: старик подписал его в ноябре, а умер в январе. Всего два месяца спустя. Один к одному, разве нет?

– Возможно, он заболел, почувствовал, что Безносая рядом, и решил составить завещание.

– А может, его напугала не Безносая, а Энрике.

– Собственный сын! – озадаченно присвистнул Хуан. – Намекаете, что это он отправил папашу на тот свет?

– Возможно, лишение наследства в пользу бастарда так его задело, что он первым нанес удар, опередив Безносую. Когда я прибыл во дворец и попросил отвезти меня к Пелайо Валькарселю, появился Энрике. Боже правый! Он впился в меня своими глазами, как ядовитая змея, и у меня мороз прошел по коже. Клянусь честью, этот негодяй ужаснет даже храбреца! Когда я назвал имя Пелайо Валькарселя, он сперва смутился, а затем сообщил мне о его смерти, точно о некоем пустяке, не выказав ни малейшего огорчения, что довольно необычно для сына, утратившего отца. Не удивлюсь, если сам Энрике его и убил, и наверняка это он был тем щеголем, которого видел Антонио. А если учесть, что Боуса прислуживала у него в особняке, все становится ясным, как божий день.

– А для меня, напротив, все это чернее сверчковой норы, – отозвался Хуан. – Антонио не различил ни его лица, ни цвета глаз, какая уж тут ясность?

– Зато он увидел белокурые волосы. А белокурые волосы подразумевают голубые глаза.

– Смелое предположение! У вас, например, глазища зеленые, а лохмы каштановые.

– Зеленые глаза могут сочетаться с темными или каштановыми волосами. А голубые бывают только у блондинов.

– Видать, у вас башка перегрелась. Как-нибудь отведу вас к Сан-Фелипе, где полно брюнетов с голубыми глазами и блондинов с темными.

– Не важно, Хуан. Внутренний голос мне говорит, что Антонио видел именно Энрике Валькарселя и Маркеса.

– Отлично! А что делать со всем остальным? Дружище Пелайо, признающийся в том, что у него есть сын-бастард, странное поведение писаки перед арестом, белобрысый черт, пустивший кровь Матео после того, как прирезал служанку, – как все это увязать? Не подсказывает ли вам шестое чувство, как составить историю, используя такие разношерстные сюжеты?

– Шестое чувство обычно подсказывает, каким будет конец истории, а не излагает подробности каждой главы. На мой взгляд, все складывается.

– А у меня ни черта не складывается, приятель. Кандела, соблазняющая этого альбиноса на балу, – еще туда-сюда. А все остальное ни к черту, в частности Маркес. Чванливый дворянин ни за что бы не связался с грязным оборванцем и не стал бы затевать с ним темные делишки. Тут важно равенство, а Маркес ему нужен, как пятое колесо телеге.

– Может, он и не ходит к Маркесу, но за пределами его заведения они закадычные друзья.

– Зачем дворянину быть закадычным другом забулдыги? Патриции сразу морщат носы, если замечают, как к ним приближается эдакая образина. Так что не сходится, братишка! Никак не сходится!

– В любом случае мы должны сообщить все это инквизиции, – взволнованно проговорил Алонсо. – Показания Антонио подтвердят невиновность моих родителей.

– Вот почему я держал их в секрете, – объявил Хуан, чьи худшие опасения подтвердились. – Я знал, что вам захочется это сделать, и мне искренне жаль, потому что мы этого не сделаем.

– Как это не сделаем? Мы должны пересказать священникам то, чему стал свидетелем Антонио, а заодно сообщить имена настоящих преступников.

– Вы действительно намерены донести на Энрике Валькареля и Маркеса?

– Разумеется! Они убили Канделу и Матео.

– И как вы это обоснуете? Вы хотите сказать, что поверили немому семилетнему оборванцу со слабой головой, который якобы видел ранним утром, в непроницаемой черноте, с вершины холма, двух негодяев, да и то различил только их волосы, а затем обвинить Энрике Валькарселя и Маркеса? Вы хоть понимаете, как нелепо это звучит?

– Красный плащ, лысая макушка и беспалая рука кажутся мне довольно исчерпывающим описанием Маркеса.

– А также любого военного, из тех, что населяют Мадрид. Улицы кишат солдатами в алых плащах, лысыми и безрукими.

– Если я покажу завещание, все изменится. Его подписал отец Энрике Валькарселя, белокурого мерзавца и, главное, хозяина Канделы.

– У вас нет доказательств его дружбы с Маркесом. К тому же, если упоминание о солдате со столь заурядной внешностью – само по себе смелый поступок, обвинить Энрике Валькарселя, основываясь на цвете волос, будет самоубийством. Что вы ответите, если от вас потребуют чем-нибудь подкрепить столь тяжкое оскорбление дворянина? Скажете, что все «ясно, как божий день», потому что Боуса служила в его доме? Или же поясните, что, попав в беду, писака доверил вам завещание папаши Пелайо, в котором тот оставляет деньги бастарду, чтобы затем стать жертвой отцеубийства? А может, вы скажете, что его взгляд приводит в трепет, а голубые глаза бывают только у блондинов? Стоит выложить все эти глупости, а сверх того заявить, что ваш внутренний голос указывает на Валькарселя, и вас приговорят по меньшей мере к пожизненному заключению.

– Я свяжу факты воедино, и мне поверят.

– Они поверят, что вы псих, уж это точно. Энрике Валькарсель – вельможа, Алонсо. Вы не можете обвинить вельможу в таком диком поступке, рассказав историю, которая гроша ломаного не стоит.

– Если добавить к ней показания Антонио, то очень даже стоит – и, хотя я не обвиняю Энрике безоговорочно, станет ясно, что мои родители невиновны.

– Вовсе нет, черт возьми! Вы добьетесь только того, что вас запрут в грязной камере, а коротышку упекут в тюрьму для умалишенных. Неужели вы не понимаете, что завещание ничего не доказывает, а слова чокнутого ребенка никого не убедят?

– Речь идет не просто о ребенке, Хуан. Мы говорим о брате жертвы и свидетеле преступления. Он видел убийство и убийц. Его заявление кажется мне очень весомым.

– Он не видел убийц, только их волосы. Кроме того, вы забываете о сердце. Антонио стал свидетелем бесчестья девушки и смерти Матео, но позже тела были спрятаны. На этом представление закончилось. Он не присутствовал ни при сатанинской церемонии, ни при глумлении над телом.

– Не важно, кто вырезал у Матео сердце, достаточно открыть, кто его убил. Подробности выяснятся позже.

– Сердце – не мелочь. В нем вся суть. Если бы не оно, эти убийства не подняли бы столько пыли. Трупы детей и изнасилованных женщин находят чуть ли не ежедневно, но ни у одного из найденных тел не вскрыта левая часть груди. Когда вы предъявите обвинение Маркесу и Валькарселю, вас начнут расспрашивать о вырванном сердце, однако мы не знаем, действительно ли это сделали они.

– Если убийство совершили они, вполне логично сделать такой вывод.

– Да, но доказать-то мы ничего не можем, тем более если замешан вельможа, чья семья, вероятно, делает щедрые пожертвования монахам. Вместо того чтобы рисковать таким выгодным знакомством, они посадят вас в темницу, а ключ от замка выбросят в Мансанарес.

– И что же, черт возьми, вы предлагаете? – не выдержал Алонсо. – Чтобы я смирился? И спокойно ожидал худшего из возможных исходов? Покрывал двух демонов, чтобы меня не посадили в тюрьму? Так пусть сажают! Пусть меня отправят в ад, но за родителей я буду сражаться до последнего вздоха. Если я сейчас сдамся, то никогда не прощу себе этого, приятель. Я уже бросил своего брата, оставил его в приюте. Не упрашивайте меня бросить и их тоже.

– Я вас не упрашиваю. Всего лишь советую вести себя осмотрительно.

– Но я не хочу вести себя осмотрительно. Я хочу спасти родителей. Мне плевать на опасности. Мне все равно, что со мной будет. Я бы отдал свою жизнь в обмен на их спасение, и я сделаю это, если потребуется.

– А Антонио? Его судьба вас не заботит? Посмотрите на него, Алонсо; посмотрите на него и скажите: неужто его жизнь вам безразлична?

Сидя на земле и обнимая деревянную лошадку, Антонио с интересом наблюдал за старшими, но не улавливал сути их спора. Когда Алонсо, повинуясь Хуану, взглянул на него и сел рядом, личико ребенка просветлело. Он поднялся одним прыжком и вопросительно выгнул брови, будто спрашивая, куда надо бежать, чтобы защитить Себастьяна.

– А вот и он, к вашим услугам, – продолжил Хуан. – Готовый помочь в чем угодно. Ему невдомек, что, посмей он предстать перед духовенством и обвинить дворянина, его мигом упекут в сумасшедший дом, но, даже зная об этом, он точно так же помог бы любому из нас. Однако вы-то уж точно знаете, что его ждет, и я сомневаюсь, что вам это безразлично. А главное, его показания не принесут никакой пользы, и Кастро не оправдают.

Услышав эти разумные доводы, Алонсо умолк. Он без колебаний пожертвовал бы собой, но очень привязался к малышу, любил его как младшего брата и ни за что на свете не навлек бы на него беду. В довершение всего Хуан не лукавил: малыша в самом деле сочли бы негодным свидетелем и отказались от его показаний, особенно если бы те бросили тень на репутацию дворянина.

Когда Антонио потянул его за руку, призывая поторопиться, Алонсо огорченно покачал головой. Тогда мальчик обнял его, и он ответил тем же. Он изо всех сил сдерживался, чтобы не заплакать: от мысли от том, что спасение малыша от инквизиции, скорее всего, означает смерть его родителей, по щекам неудержимо потекли слезы.

– Поиграй, коротышка, – вмешался Хуан. – Я сам разберусь.

Антонио чмокнул Алонсо в щеку и, не вникая в серьезность обстоятельств, умчался в своей обычной манере, изображая всадника, несущегося галопом.

– Я вам кое-что расскажу, – сказал Хуан, помолчав и дав другу прийти в себя. – В ту ночь, когда я подарил Антонио лошадку, с которой он теперь не расстается, я дал ему слово, что когда-нибудь мы отправимся в Лошадиный рай, где полным-полно настоящих, живых лошадок. Я назвал это великим поводом для улыбки. Видели бы вы его! Он принялся скакать вокруг меня и восторженно хлопать в ладоши.

Он на мгновение умолк, чтобы его слова дошли до Алонсо, который все еще плакал и, казалось, ничего не слышал.

– Я не знаю, найду ли я когда-нибудь Лошадиный рай, – продолжил он, – воплощу ли я мечту Антонио в жизнь… Не знаю, смогу ли я сделать его счастливым. Но одно я знаю точно: я сделаю что угодно, но не отдам его в приют для психов, где он будет томиться, пока его горести и одиночество не закончатся сами собой. Должно быть, вам кажется, что я вас предаю, отказываясь биться на вашей стороне, и я это понимаю. И все же прошу вас, попытайтесь понять меня. Я обещал почтить память Матео, заботясь о его брате, и готов противостоять любому ангелу или демону, которые помешают мне сдержать это обещание. Вы заявили, что отдадите свою жизнь за жизнь Кастро. Я бы поступил точно так же ради Антонио и ради вас. Теперь вы – моя семья, Алонсо, единственное, что у меня есть в этом жалком мире. Но, если придется выбирать, даже рискуя потерять вас, я выберу его.

Закончив речь, Хуан ждал реакции, которой не последовало. Алонсо сидел неподвижно, уткнувшись лицом в колени и всхлипывая. Некоторое время спустя, когда огорченный Хуан уже смирился с последствиями своего решения, он услышал голос Алонсо:

– В следующий раз, когда будете давать обещание, убедитесь в том, что сумеете его сдержать. Нет никакого Лошадиного рая, все это враки. Ну и рот у вас! Побольше Алькасара.

– Я раскаиваюсь не меньше Евы, откусившей яблоко, – с облегчением ответил Хуан. – Я надеялся, что малыш забудет, но он частенько спрашивает, нашел ли я его лошадиный эдем.

Алонсо поднял голову и посмотрел на него с глубокой грустью.

– Я понимаю вас, друг, – сказал он. – Я вовсе не чувствую себя преданным и восхищаюсь тем, как вы храните верность Антонио. В конце концов, я пытаюсь делать то же самое для родителей. Ничего не бойтесь. Я знаю, что вы любите нас обоих, и ни за что не поставил бы вас перед выбором.

– Спасибо, приятель. Вы и представить себе не можете, какой груз упал с моих плеч. Я думал, вы пошлете меня к черту.

– Я считаю вас братом, и это уже нельзя изменить.

– Вы да я – не разлей вода. А что до Кастро, я поддержу вас во всем. Не унывайте. Мы вместе найдем способ их спасти.

Теперь, зная правду, но связанный дружбой, Алонсо смотрел в лицо будущему, где у него не станет родителей.

Он закрыл глаза и попытался нащупать последнюю надежду в самом дальнем уголке сердца, но и там было очень темно.