Несколько дней спустя, ранним утром, Хуан вернулся из игорного дома и, стараясь не потревожить спящего Антонио, растолкал Алонсо:

– Проснитесь, ваша милость! Я принес свежие новости. Давайте-ка выйдем на улицу. Коротышке не стоит слышать то, о чем я должен сообщить.

Алонсо, все еще сонный, поплотнее закутался в плащ и повиновался.

– Мы можем прекратить поиски адвоката, – объявил Хуан. – Я слышал, как двое клиентов в нашей берлоге говорили о том, что у Кастро уже есть адвокат.

– Вот как! – воскликнул Алонсо; услышав новость, он мигом проснулся, и лицо его просветлело. – Слава Богу!

– К тому же этот парень заслужил отличную репутацию, потому что его называют «адвокатом заключенных Священной канцелярии». Прозвище говорит само за себя.

– Вовсе нет, – возразил Алонсо, и его улыбка скисла. – Священники платят своим адвокатам жалованье. Демон бы их побрал! По-моему, новость хуже некуда. Какую защиту предоставит моим родителям прислужник доминиканцев?

Хуан воздержался от ответа. Он не хотел сыпать соль на рану, но все-таки немного просыпал: скептическое выражение его лица было красноречивее любых слов.

– Вы запомнили его имя? – спросил Алонсо.

– Андрес де Баскаль. Судя по всему, несколько дней назад он посетил Коронную тюрьму. Это недалеко, на улице Кабеса. Возможно, ваши старики находятся за тамошними стенами.

За этим «возможно» скрывалось больше уверенности, чем хотел показать Хуан. Он видел, как Себастьян упал в обморок перед церковью Санта-Исабель, и, узнав о визите адвоката в тюрьму, которая находилась всего в нескольких минутах ходьбы от монастыря, сразу же разгадал тайну. Теперь он намеревался изложить Алонсо свою теорию, но, беспокоясь о безопасности Антонио, не хотел сообщать о фактах, на которых она основывалась. Да в этом и не было необходимости. В конце концов, важен конечный пункт, а не маршрут.

– Сомневаюсь, – возразил Алонсо. – Инквизиция сажает пленников в секретные подземелья, а в Коронной тюрьме их нет. Я все знаю, потому что навел справки обо всех тюрьмах Града.

– Знаете? Откуда, черт возьми, вы можете это знать? На дверях тюрем не вешают объявлений. Не те места. Послушайте меня, приятель: Кастро держат именно там.

– Да нет же! Я обошел ее несколько раз, и ничто не указывает на то, что там есть тайные подземелья.

– Еще бы! – воскликнул разочарованный Хуан. – Тайны не разглашают – их скрывают.

– В Мадриде невозможно хранить тайны, не говоря уже о местонахождении главарей Секты, и тем не менее об этом все молчат. Невозможно избежать слухов, заключив людей в тюрьму, расположенную в центре города и переполненную заключенными. Кто-нибудь их бы увидел.

– Может, и нет. Если их, как вы говорите, арестовали во время ужина, они должны были прибыть туда глубокой ночью.

– Скорее всего, для начала их повезли на допрос или что-нибудь в этом роде, – возразил Алонсо. – На ступенях Сан-Фелипе я узнал, что свидетели давали показания в Аточском монастыре. Суд наверняка решили провести там же, а значит, в какой-то момент их перевели туда. В Коронной тюрьме есть потолочные окна. Даже если бы они прибыли в сумерках после захода солнца, какой-нибудь скучающий заключенный, не имеющий другого развлечения, выглянул бы в окошко камеры при малейшем шуме у входа и увидел бы их. А переезд в Аточский монастырь? Это неблизко. Не может быть, чтобы на всем пути никто из горожан их не заметил. Либо на выезде, либо по дороге кто-нибудь да увидел бы их, и такая вкусная сплетня в мгновение ока долетела бы до говорилен. Нет же, приятель! Уверяю вас, мои родители томятся не за решетками Коронной тюрьмы.

Хуану стоило немалых усилий удержать язык за зубами. Если бы он рассказал, что Кастро все-таки перевезли в Аточский монастырь, свидетелями чего были целых двое горожан, он убедил бы Алонсо, но выдал бы Антонио, чего допустить ни в коем случае не мог.

Хуан проклинал дьявольское стечение обстоятельств. После первой встречи с Алонсо он спокойно утаивал сведения, которыми располагал. Однако совместное проживание, постоянная близость и все возраставшая привязанность многое меняли. Теперь он чувствовал, что предает друга, и ему стоило немалого труда молчать, пока Алонсо делился своими догадками, строил отчаянные предположения и с каждым днем все больше падал духом.

– А если отправиться в Толедо? – размышлял Алонсо, не обращая внимания на выразительное молчание друга. – Возможно, испугавшись местных сплетен, доминиканцы решили перестраховаться и увезли их туда.

– Ничего себе прогулочка! – встревожился Хуан. – Даже не думайте покидать Град.

– Но это объясняет отсутствие слухов.

– А как же визиты мадридского защитника? Никто не слышал о его поездках в Толедо.

– Здесь вы правы, – задумчиво согласился Алонсо. – Так где же они, прах их возьми, прячут моих родителей?

– Я же вам сказал! В Коронной тюрьме.

– Но почему вы так уверены?

– Я привык думать головой, что вам, судя по всему, не свойственно. С какой стати Андрес де Баскаль наведывается туда, если не для того, чтобы увидеться с Кастро?

– Быть может, чтобы пообщаться с другими клиентами, а вовсе не с моими родителями. Адвокаты обслуживают кучу народа.

– Вот же вы упрямый осел! Сходите к нему сами и спросите. Провалиться мне на месте, если он не подтвердит, что они именно там и сидят.

– Первым делом он опознает меня и сообщит альгвасилам. Тогда я уж точно узнаю, где их держат, потому что меня бросят в ту же темницу.

– Я серьезно, Алонсо. Наведайтесь к нему и обо всем переговорите. А еще лучше – попробуйте его подкупить. Разве мы не мечтали о недорогом и бесстрашном крючкотворе, готовом бросить вызов Священной канцелярии? И вот он сам идет к нам в руки.

– Он не настолько глуп, чтобы отречься от знатного покровителя ради защиты двух еретиков, рискуя навлечь на себя обвинения в ереси.

– Духовенство платит мало и с опозданием, – пренебрежительно заметил Хуан. – Покажите ему Суму Надежды, и он с удовольствием стряхнет с себя обязательства. А если нет, воспользуйтесь встречей, чтобы выведать у него побольше.

– Пожалуй, это неплохая идея. Пусть даже он откажется от денег – если мне удастся выпытать у него местонахождение родителей, попытка того стоит. Вы знаете, где он работает?

– По словам человека из игорного дома, его контора примыкает к одному из книжных магазинов на площади Санта-Крус.

– Санта-Крус? Рядом с Палатой алькальдов и Дворцовой тюрьмой? – обеспокоенно вдохнул Алонсо. – Там толчется вся полиция Мадрида!

– Решайтесь, приятель! Вы наглейшим образом обжулили двоих негодяев, каких свет не видывал, а потом убежали от шайки головорезов, которые гнались за вами с кинжалами. Неужто этот неженка в бархатном наряде способен нагнать на вас страху?

– Его самого я не боюсь, но он может предупредить альгвасилов, и тогда я пропал.

– Судьба предоставляет вам прекрасную возможность, Алонсо. Каковы бы ни были обстоятельства, вы должны ею воспользоваться.

– Я и воспользуюсь, да только не под носом у полицейских, чье гнездо находится на расстоянии арбалетного выстрела от его конторы, – настаивал Алонсо. – Как только Баскаль подаст им знак, они немедленно меня схватят, и я вздохнуть не успею, как мне на голову всей своей тяжестью падет правосудие. Я не могу себе этого позволить. Я нужен родителям живым и невредимым. Надо найти другой способ связаться с этим Баскалем.

– Притаимся на углу площади и будем наблюдать за его конторой, пока колокола не пробьют конец дня, – предложил Хуан. – Когда он отправится восвояси, мы увяжемся за ним и нагоним его где-нибудь на улице. К вечеру город пустеет, и опасность нам не грозит.

– Такой вариант мне по душе. Тем не менее мы должны оставаться начеку. Скорее всего, он решит, что на него напали грабители, и закричит, а может, попытается убежать или даже бросится на нас.

– Перейдите как можно скорее к предмету беседы. Удостоверившись в наших мирных намерениях, он согласится вас выслушать.

– А если нет, мы попросту удерем, – задумчиво сказал Алонсо, поглаживая подбородок.

– Точно. Я буду держаться поодаль, чтобы вы могли поговорить наедине. Спрячусь в каком-нибудь темном углу и вмешаюсь, только если почую беду.

– Согласен. Спасибо за идею. Конечно, это куда менее опасно, чем являться к нему в кабинет средь бела дня, когда в Палате алькальдов яблоку негде упасть.

– Значит, договорились, – кивнул Хуан. – Прежде чем начать, надо выяснить, как он передвигается по городу. Если ходит пешком, это облегчит нам задачу. Если ездит верхом, мы выясним, где в рабочее время стоит его кляча, и перехватим его по пути в конюшню. Если разъезжает в карете, будет сложнее. Но мне кажется, он не так уж богат, а значит, передвигается на своих двоих или, в лучшем случае, на захудалой кляче.

Через несколько дней, разузнав все что можно как о самом Андресе, так и о его распорядке дня, они выяснили, что адвокат вовсе не беден и пешком не ходит. Однако надежда не улетучилась, поскольку каретой он все же не пользовался. Он ездил на коне, куда более справном, чем ожидал Хуан, и обычно оставлял его в конюшне на улице Лечуга, близ площади Санта-Крус, – в узком, темном, мрачном проулке, весьма подходящем для их предприятия.

* * *

Площадь Санта-Крус была одним из самых заметных мест в Мадриде, потому что именно там располагались всевозможные административные и религиозные учреждения.

С одной ее стороны стояли здания Палаты алькальдов Дома и Двора и Дворцовой тюрьмы, с другой – церковь Санта-Крус с массивной колокольней, самой высокой в городе. Дворцовая сторожевая башня – так называли колокольню жители Мадрида из-за ее высоты, а также тесных связей духовенства церкви с двором. Только колокольня Сан-Сальвадор соперничала с ней по высоте, и, поскольку в тамошних краях все наделялось прозвищем, не избежала этой участи и она, причем название для большего удобства было приготовлено по обычному рецепту. Площадь Санта-Крус служила местопребыванием придворных, а на площади Сан-Сальвадор заседал Совет, главный орган управления городом, от которого и произошло название: Сторожевая башня Града. Поскольку обе колокольни были видны отовсюду и везде слышался их звон, в случае опасности или пожара тамошние прихожане были обязаны звонить в колокола в обмен на плату от муниципалитета.

Перед церковью Санта-Крус находилась площадь Ленья[51], названная в память о деревянных заграждениях, построенных общинниками, чтобы укрыться от воинства императора Карла[52]; но, так как на этом месте издавна находился дровяной рынок, народ руководствовался не угасающей памятью о прошлом, а простейшей логикой.

Перед храмом выстроились обветшалые строения, где размещались Дворцовая тюрьма и Палата алькальдов. Обитать в этих развалюхах было почти невозможно: состояние контор, расположенных на верхних этажах, было ужасным, а подвальных помещений – и вовсе неприемлемым. А потому проклятия и жалобы сыпались сверху и пробивались снизу. Алькальды утверждали, что служители правосудия не заслуживают пребывания в таком свинарнике, а по мнению заключенных, свинарник выглядел намного лучше.

Благополучие судейских никого особенно не волновало, а о преступниках думали и того меньше, так что Совет Кастилии рекомендовал проявлять терпение, занося их жалобы в книгу не самых срочных дел. Однако, когда страницы этой спасительной книги закончились, как и терпение несчастных, учреждение решило действовать по-иному и взяло с места в карьер, предложив построить роскошную тюрьму, достойную Двора. Осуществление проекта заняло несколько лет, но результатом стало впечатляющее здание, выглядевшее не как тюрьма, а как обиталище принца. Отсюда и прозвище, которым со временем его наделили жители Мадрида: дворец Санта-Крус.

Поскольку площадь была епархией правосудия, в ее окрестностях проживало большинство тех, чья работа была так или иначе связана с его отправлением: прокуроры, нотариусы, адвокаты, докладчики, аудиторы, альгвасилы, министры, палачи, лакеи, судебные приставы и прочие. С ними сосуществовали три гильдии, от правосудия далекие: цветочники, книготорговцы и художники.

Именно на Санта-Крус располагался главный цветочный рынок, и уже с рассветом площадь заполнялась таратайками, полными цветов, благоухала, как весенний сад, и оглушала неумолчным гвалтом. Чуть позже являлись продавцы книг. Владельцы собственных заведений снимали замки и открывали двери, а те, у кого имелся только короб, выстраивались вокруг тюрьмы вместе с художниками, которые развешивали свои полотна на тюремных стенах.

Члены двух гильдий непрерывно ссорились между собой, стараясь занять место подальше от амбразур, располагавшихся на уровне земли. Это были окошки подвальных камер, и за ними виднелись заключенные, которые молили о милосердии, произнося душераздирающие литании, протягивая костлявые руки и даже просовывая палки с насаженными на них шляпами. Торговцы старались держаться подальше от этого прискорбного зрелища, которое отталкивало покупателей: за целый день можно было не продать ничего.

Помимо легальной торговли, на площади процветал черный рынок. Кого там только не было: старьевщики, торговавшие одеждой, до того поношенной, что она напоминала рубища; скобяных дел мастера, предлагавшие металлическую утварь, о назначении которой знали только они сами, а если не знали, изобретали на ходу; мелочные торговцы и коробейники, продававшие безделушки; крахмальщицы, которые за ничтожную плату крахмалили фрезу; сапожники, умевшие придать сносный вид пришедшей в негодность обуви. Каждый превозносил достоинства своего товара, ни на минуту не ослабляя бдительности: уличная торговля была запрещена, и, чтобы заниматься ею на виду у алькальдов, требовались строжайшие меры предосторожности.

Не пугала близость полиции и жуликов, которые превратили кладбище при церкви Санта-Крус в игорный дом под открытым небом и развлекали почивших вечным сном, раскладывая карты прямо на надгробиях. Кладбище приобрело такую популярность, что здесь собирались целые толпы, и отнюдь не затем, чтобы помолиться за души усопших. Толчея, царившая на чинном погосте днем и ночью, выходила за границы дозволенного: кладбище превратилось в подобие рыночной площади, и однажды власти запретили эти собрания. Однако запрет не принес желаемых результатов, игры продолжались, только теперь выставляли часовых со свистком, дававших сигнал, если какой-нибудь бездельник подходил слишком близко.

Наряду с защитниками и нарушителями порядка, почтенными и малопочтенными торговцами, бодрыми живыми и взбодренными мертвецами фауну площади разнообразили два других племени – водоносов и сплетников, причем центром притяжения обоих был фонтан. Он назывался Санта-Крус, однако жители Мадрида, упорно награждавшие прозвищами все и вся, пренебрегали официальным названием, предпочитая неофициальное. Фонтан был известен как «Орфейчик», поскольку в центре возвышался мраморный бюст поэта и музыканта, который, как гласил греческий миф, умиротворял демонов игрой на лире. Фонтан построили три года назад, в 1618 году, из великолепного кастильского мрамора, и он был одним из самых красивых в Граде.

Фонтан, окруженный парапетом, располагался посреди вымощенной булыжником площадки. К нему отовсюду стекались водоносы, чтобы наполнить свои кувшины, а сплетники садились на парапет и занимались своим непосредственным делом. Чуть поодаль стояли ослы, тележки и телеги – целая дорожная флотилия, – которые загораживали проезд и вызывали постоянные заторы.

Хуан и Алонсо прибыли на площадь в восемь вечера, под перезвон местных колоколов. Сумерки уже завладели небом, и обычный в этом районе хаос сходил на убыль.

Кабинет Андреса де Баскаля находился напротив церкви Санта-Крус, и мальчики стали ждать его возле храма. Растущее нетерпение мешало Алонсо стоять на месте, и, чтобы убить время, он расхаживал туда-сюда.

– Хватит метаться, приятель, у меня от вас кружится голова, – обратился к нему Хуан. – И успокойтесь уже наконец! Этот писака не представляет для вас никакой опасности. Если он откажется нам помогать, пригрозите ему хорошенько, и его мочевой пузырь лопнет от страха.

– Скажите лучше, что у него отвалится челюсть от хохота. У меня сдают нервы, и он непременно это заметит. Сразу смекнет, что я и муху не способен прихлопнуть.

– Пусть думает что угодно. Стоит ему на вас взглянуть, и он, даю слово, испугается побольше вашего.

Через некоторое время коробейники, художники, цветочницы и продавцы книг удалились. Сплетники разошлись по домам, водоносы завершили рабочий день, а патруль альгвасилов направился к улице Толедо с ее многочисленными тавернами, в которых ежедневно вспыхивали беспорядки, требовавшие вмешательства полиции.

Не успели колокола пробить девять, как дверь, за которой неотрывно следили Хуан и Алонсо, открылась, и на пороге появился Андрес. Он простился до утра с теми немногими горожанами, которые не успели покинуть площадь, и, поскольку уже совсем стемнело, поднял фонарь и затеплил в нем свечу. Оснащенный таким образом, он пошел к своему скакуну. Сознавая, что, несмотря на близость Палаты алькальдов, мадридская ночь, как правило, не сулит прилично одетым прохожим ничего хорошего, он беспрестанно озирался, однако так торопился, что не обратил внимания на две следовавшие за ним тени.

Улицу Лечуга окутывала непроглядная тьма, которую рассеивал только свет его фонаря. Когда до конюшни оставалась всего пара шагов, Андрес заметил у самого входа чей-то силуэт, и у него упало сердце. Руки неизвестного были сложены на груди, одна нога ступила на порог, другая замерла на мостовой. Адвокату показалось, что изо рта человека торчит соломинка. Несмотря на ленивый вид, от него веяло угрозой.

Хуан вышел к конюшне со стороны улицы Империаль, которая находилась в противоположном конце проулка, и поджидал жертву у дверей. Предвидя, что адвокат перепугается, обнаружив позади себя Алонсо, они разработали такой план, чтобы он не ускользнул. И, как выяснилось, рассчитали верно. Когда стоявший у Андреса за спиной Алонсо заговорил, тот подскочил и, если бы Хуан не преградил ему путь, бросился бы вперед, поскольку другой дороги не было.

– Добрый вечер, сеньор де Баскаль, – поздоровался Алонсо глухим и хриплым голосом.

Воспользовавшись замешательством, Алонсо выхватил у адвоката фонарь и посветил ему в лицо. Таким образом, сам он видел Андреса, а ослепленный адвокат не мог его разглядеть.

– О-о-откуда вы знаете мое и-имя? – пробормотал он, заикаясь от испуга.

– Это вы представляете интересы супругов Кастро на суде, касающемся ритуальных убийств? – прямо спросил Алонсо; поскольку этот вопрос был первоочередным, он воздержался от обходных маневров.

– Что, простите? – ошеломленно пробормотал Андрес: в сложившихся обстоятельствах вопрос прозвучал неуместно.

– Отвечайте! – прохрипел Алонсо.

– Это дело касается Священной канцелярии и защищено тайной следствия, – уклончиво ответил Андрес.

Несмотря на драматичность момента, он не осмелился нарушить первостепенное правило этого учреждения, но в панике не сообразил, что такой ответ прозвучит утвердительно.

Алонсо все понял и был потрясен. Почти уверенный, что родителей арестовали по подозрению в убийстве Канделы и Матео, он тем не менее цеплялся за это «почти», за лазейку для сомнений, которую оно оставляло. Увы, слова Андреса и настороженность, которую Алонсо прочел в его лице при свете фонаря, разрушили хрупкую иллюзию, на смену которой пришла леденящая душу уверенность.

– Тайна следствия ничего не гарантирует: как видите, мне известно, что Кастро под подозрением, а ваша милость их защищает, – заявил он, собрав все свои силы, чтобы голос звучал твердо.

– Мне все равно, что вам известно, а что нет. – Андрес тоже взял себя в руки, догадываясь, что ни его деньгам, ни жизни ничего не угрожает. – Если у вас нет ко мне других дел, позвольте мне продолжить свой путь. Меня ждут в…

– У меня есть к вам другие дела, – перебил его Алонсо, не двигаясь с места. – Кастро невиновны.

Изумление сразило Андреса наповал. Он ожидал чего угодно – ограбления, удара ножом, своей гибели, – но никак не вести о невиновности четы еретиков. В столь необычайной ситуации пришлось собраться с мыслями. Адвокат допускал только две возможности: перед ним либо сбежавший сын, жаждущий помочь родителям, либо настоящий убийца, готовый устранить того, кто может избавить невиновных от наказания за совершенные им самим преступления.

Хотя свет фонаря слепил глаза и он не мог разглядеть физиономию зловещего субъекта, разумнее всего было остановиться на втором варианте, поскольку незнакомец никак не походил на подростка. Андреса снова охватила паника. Нападение явно не предусматривало обычного «жизнь или кошелек» – в воздухе пахло кровью и смертью. Он судорожно сжал кулаки. Ему вряд ли удалось бы оттолкнуть злодея и обнажить меч, поэтому он решил воспользоваться кинжалом, спрятанным в рукаве, и обдумывал, как его извлечь, а заодно выиграть время и добиться более благоприятного для себя, пусть и менее вероятного исхода.

– Вы Алонсо Кастро, сбежавший сын?

– Я слышал на ступенях, что мальчишке не исполнилось и четырнадцати, – заметил Алонсо, стараясь не терять самообладания. – Неужто я выгляжу так молодо?

Андрес повернул голову и убедился в том, что Хуан никуда не исчез: тот стоял на прежнем месте, спрятав лицо под полями шляпы и задумчиво посасывая соломинку. Безмолвный и недвижимый, он казался нестрашным и довольно безобидным призраком, но чутье подсказывало адвокату, что в случае необходимости он не замедлит вмешаться и не следует относиться к нему легкомысленно.

Андрес сглотнул слюну, что было вполне объяснимо: от вида этого парня волосы вставали дыбом. Затем перевел взгляд на темный силуэт Алонсо, чей вид также не располагал к спокойствию.

– Пожалуй, что нет, – проговорил он, с ужасом сознавая, что загнан в ловушку. – Куда больше вы похожи на… настоящего убийцу.

– Должен ли я понимать, что вы тоже не убеждены в виновности Кастро?

– Я этого не говорил.

– Вам не обязательно произносить эти слова. Естественно предположить, что вы так считаете, раз назвали «настоящим убийцей» меня.

– Я имел в виду, что для юноши вы слишком… тертый.

– Изысканный способ описать опасного злодея.

– Это не я сказал. Избавь меня Всевышний от предвзятого мнения о ближнем.

– Не взывайте ко Всевышнему ради обмана, дон Андрес. Мы оба знаем, кем вы меня сочли, стоило мне заговорить. Однако я не чувствую себя оскорбленным. Что делать, если вы правы? Действительно, я опасный злодей с обширным… жизненным опытом, но он не таков, каким вы его себе представляете. Мне не нравится убивать детей.

– Что же вам нравится? Резать адвокатов?

– Возможно. Впрочем, правосудие сказало бы мне спасибо, если бы я избавил его от некоторых из них. Но не переживайте. У меня нет намерения отправлять вас на тот свет… пока.

– Так что, черт возьми, вам от меня нужно? – переспросил Андрес, немного успокоившись.

– Чтобы вы сражались за Кастро. Они не совершали ритуальных убийств.

– Отличная новость! Сообщите об этом их адвокату.

– Что я и делаю. Ваша милость и есть их адвокат.

– Я не помню, чтобы я это подтвердил.

– Еще как подтвердили, но, если вам угодно, продолжайте.

– Мне угодно, чтобы вы прекратили меня мучить и дали мне дорогу.

– Не вынуждайте меня нарушать пятую заповедь, лиценциат, – предупредил Алонсо, сделав вид, будто прячет под плащом нож, и одновременно светя лампой, чтобы Андрес уловил это движение. – Повторяю, у меня хватит духу освободить правосудие от одного из его служителей.

– Хорошо, хорошо, – уступил тот, вновь испугавшись. – Подтверждаю все, что вы сказали. Я адвокат Кастро, а их обвиняют в ритуальных убийствах. Вы удовлетворены?

– Ваша милость знает о беззаконии, жертвой которого стали двое ни в чем не повинных людей?

– Я не намерен это обсуждать, – возразил Андрес с облегчением, потому что ему наконец удалось нащупать рукоять кинжала. – Речь идет о судебном процессе, тайном, поскольку его ведет инквизиция, так что мне не разрешается ничего разглашать.

– Вы обсудите это со мной, хочется вам или нет, – распорядился Алонсо, растягивая каждый слог. – Настоятельно советую оставить в покое нож, который вы прячете в рукаве. Стоит вам его извлечь, и мой кинжал вонзится в ваши кишки.

Видя, что злоумышленники обо всем догадались, Андрес вздрогнул, да так, что кинжал выскользнул у него из руки и упал на мостовую. Несмотря на тревогу, вызванную безнадежным положением родителей, Алонсо, чье лицо скрывала не только шляпа, но и зажатый в руке фонарь, невольно улыбнулся. Бедняга-адвокат не догадывался, что с его аккуратно причесанной головы не упадет ни один волос, а зловещий тип дрожит не меньше его самого! Меж тем Андрес заметил, что Хуан приблизился к ним ленивым шагом, держа наготове кинжал и якобы собираясь пустить его в дело, и чуть было не потерял сознание от ужаса.

– Не беспокойтесь о тайне следствия, я не намерен ее разглашать, – продолжал Алонсо. – Я не посещаю ни игорных домов, ни говорилен. Я всего лишь хочу, чтобы вы поверили в правдивость моих слов и доказали невиновность четы Кастро.

Затем он извлек из-под плаща Суму Надежды, встряхнул так, что монеты звякнули, и поднес к фонарю, чтобы Андрес разглядел содержимое.

– Пообещайте обеспечить им достойную защиту, и эти деньги достанутся вам, – добавил он.

Если бы у Андреса от страха не перехватывало дыхание, он бы охотно посмеялся над эдакой нелепостью. На него напали в темном переулке, но вместо того, чтобы отобрать деньги, палач намеревался вручить ему кругленькую сумму!

– Почему вы считаете, что я не готов их защищать? – растерянно спросил он: любопытство на мгновение пересилило страх.

– Священная канцелярия оплачивает ваш труд, – вслух задумался Алонсо. – Вряд ли вы станете оспаривать версию хозяина.

– Я действительно не собираюсь этого делать, и знаете почему? – оживился Андрес, чья бледность сменилась румянцем стыда. – Потому что мой хозяин – обвиняемый, и меня больше всего занимает его версия. К тому же мои услуги оплачивает он, а не инквизиторы. Именно для этого у него конфискуют имущество.

– Вы шутите! – фыркнул Алонсо, который об этом не знал. – Что же получается, обвиняемый сам оплачивает вынесение себе смертного приговора?

– Адвокату платят за то, чтобы он смягчил приговор.

– Не рассказывайте сказки, лиценциат. Ни для кого не секрет, что прелаты направляют вашу лодку, и в ваших интересах им угождать, поддерживая, а не оспаривая их версию.

Смущенный, неспособный оправдаться, Андрес промолчал. Злодей вслух произнес постыдную правду, и это беззастенчивое разоблачение ранило адвокатскую гордость.

– Однако фортуна улыбается вам, потому что вы получите возможность делать свое дело на совесть, – продолжил Алонсо. – С сегодняшнего дня вы будете отчитываться передо мной. Вы ляжете костьми, защищая Кастро, а взамен получите жалованье, намного превышающее ту смехотворную сумму, которую, полагаю, обычно платят монахи.

– Вы требуете невозможного. Я адвокат заключенных Священной канцелярии и нахожусь в долгу перед ней.

– Это утверждение выдает вас с головой, адвокат. Вы в долгу перед заключенными Священной канцелярии, а не перед Священной канцелярией.

– Защита заключенных Священной канцелярии доверена особому учреждению, к которому я и отношусь. Пусть вам с трудом верится, но я готов биться за Кастро, однако адвокатский долг не позволяет мне получать гонорары от третьих лиц.

– Никто об этом не узнает, а я предлагаю немалые деньги. Добейтесь для них свободы, и я добавлю к этой сумме столько, сколько вы потребуете.

– Вы спятили? – вскричал Андрес. – Вы хотите, чтобы я нарушил устав инквизиции?

– Я требую, чтобы вы сделали все возможное ради спасения безвинных людей.

– Я буду работать в интересах дела, которое мне поручено, не нарушая правил и не принимая подачек.

– Если защита Кастро для вас – всего лишь «дело, которое вам поручено», их неминуемо приговорят к смерти.

– Бог все устроит.

– А если все устрою я, перерезав вам глотку? – нетерпеливо спросил Алонсо.

– Если вам угодно, расчлените меня и бросьте в реку, – перебил его Андрес. – Предав Священную канцелярию, я сгорю на костре, а это куда страшнее.

– Значит, вы боитесь огня? – прошипел Алонсо таким жутким голосом, что у Андреса душа ушла в пятки. – Тогда я привяжу вас к столбу и сожгу. Либо вы будете сотрудничать со мной, либо умрете.

– Признаться, ваши угрозы пугают меня, но возмездие доминиканцев пугает еще больше, – пробормотал адвокат, чуть не плача. – Отправьте меня в ад, но я не нарушу распоряжений инквизиции.

Услышав столь категоричное заявление, Алонсо на миг задумался. Он преследовал три цели: купить соучастие Андреса, узнать, какие обвинения выдвинуты против Кастро, и выяснить их местонахождение. С первой он потерпел неудачу, зато достиг второй и теперь решил сосредоточиться на третьей.

– Я предлагаю вам другую сделку. Скажите, где находятся обвиняемые, и ваше сердце будет в целости и сохранности.

– Мне это неизвестно, – отозвался Андрес, решивший отныне не нарушать тайну следствия.

– Ложь. Вы их адвокат, а значит, виделись с ними.

– Повторяю, мне это неизвестно.

– Они в Коронной тюрьме, верно? – уточнил Алонсо, глядя на Хуана, который стоял за спиной адвоката, прислонившись к дверям конюшни. Приятель молча кивнул, словно подтверждая его догадку.

– Я не… не… не знаю, – промямлил Андрес так убедительно, что места для сомнений не осталось.

– Понимаю, – кивнул Алонсо. – Благодарю вас за бесценные сведения.

– Прекратите! – не выдержал Андрес, устав от этой немыслимой беседы, и решительно выпрямился. – Я не разглашал никаких бесценных сведений. Все, хватит! Забирайте своего мрачного приспешника и убирайтесь, а если вас угораздит нацелить на меня копья и мечи, я буду кричать, пока не сбегутся альгвасилы.

– Вы не станете защищать их честь по чести, верно? – Вопрос павшего духом Алонсо прозвучал скорее как утверждение. – Будете и дальше ломать комедию, которая узаконивает беззаконие, и получать свое жалованье. Вы соглашаетесь на эту позорную поденщину, рассчитывая, что вас осыплют благами. Высокая должность, привилегии, исключительное положение… Я прав?

Заметив алчность, невольно мелькнувшую в глазах Андреса, он на мгновение представил своих родителей на костре. Готовый сдаться, он уцепился за глубокое презрение, которое внушал ему этот тип, чтобы отравить его ядом раскаяния.

– Какие сокровища вам посулили в обмен на поругание справедливости? – продолжил он. – Догадываюсь, что это жирный кусок, раз он стоит голов двух невинных людей. Или не двух? Скольких, лиценциат? Сколько невинных людей окончили свои дни на костре из-за того, что вы не потрудились оказать им должной помощи? Сколько слез пролито по вашей вине? Сколько загубленных жизней на вашей совести?

Под градом этих обвинений Андрес смутился. Он ни разу не задумывался о том, что большинство его клиентов действительно оказались на костре, и сейчас, вспомнив их лица в этом мрачном проулке, ощутил такой сильный прилив раскаяния, что его напора не выдержал даже страх. Он постарался не поддаться и на несколько секунд умолк, чтобы придумать достойное оправдание.

Никто не мог обвинить его в недостаточном усердии, не он один приложил руку к гибели этих людей. Мало того, он всегда искренне полагал, что заслуживает не упреков, но похвалы. Преступления против Бога наказывались по заслугам, и тем не менее он исправно выполнял свой долг перед теми, кто их совершал. Когда наступал черед искупления, он силился оказывать им всяческую поддержку.

Не обращая внимания на осуждение и порицание, он защищал и выслушивал их, предлагал утешение, находил объяснения, предлоги, уловки и ухищрения, готовил претензии и встречные иски… Он делал все от него зависящее и, несмотря на косые взгляды инквизиторов, старался как мог. Даже сталкиваясь с подозрениями, несогласием или запугиванием, он гнул свое и ночи напролет сочинял сложнейшую аргументацию, оправдывая то, что не подлежало оправданию. И если, несмотря на его усилия, все заканчивалось обвинительным приговором, он до изнеможения убеждал осужденных признаться, указывая, какую пользу им это принесет. Он избавил многих от сжигания живьем, добившись для них предварительного удушения гарротой. Важно было не то, сколько человек погибло из-за его недостаточно рьяной защиты, а то, скольким удалось избежать предсмертных мук благодаря признанию, которое он помогал исторгнуть.

Перебрав в уме все эти самооправдания, Андрес горделиво выпрямился. Он больше не выглядел подавленным. Теперь он излучал надменность, но не ту, что подобает самоотверженному профессионалу: он походил на бурдюк, якобы полный вина, а на деле содержащий лишь воздух.

– Ни одна загубленная жизнь не терзает мою совесть, – заявил он, стараясь не выдать своих истинных чувств. – Может ли ваша милость утверждать подобное?

– Я могу поклясться, что мою совесть не отягощают жизни, за которые я должен был бороться, но не боролся.

– Я борюсь за жизни еретиков, которые, возможно, не заслуживают оставаться в живых.

– Они не заслуживают оставаться в живых, по мнению банды левиафанов, переодетых священнослужителями, – заметил Алонсо, пряча Суму Надежды, поскольку было очевидно, что адвокат ее не возьмет. – Вашей милости надлежит пресекать их бесчинства, а что делаете вы? Вы метете им дорожку, а затем сидите и ждете, когда бесчестные руки покроют вас позорными лаврами.

– Нет ничего постыдного в том, чтобы пожинать плоды законных трудов, – выпалил Андрес. – Постыдно склонять к свидетельствам против истины, а затем пытаться вознаградить за бесчестие, навязывая грязные, запачканные пороком деньги.

Обезумев от гнева и бессилия, Алонсо уронил фонарь и, не в силах сдержаться, ударил адвоката, да так сильно, что тот повалился на землю.

– Что там происходит? – крикнул альгвасил с улицы Толедо. – Стойте и повинуйтесь властям!

Алонсо рефлекторно наступил на фонарь, чтобы погасить свечу. В полной темноте он присел на корточки рядом с Андресом и на ощупь закрыл ему ладонью рот, когда тот собирался позвать на помощь.

Хуан тоже отреагировал молниеносно. Как только двое стражей порядка свернули в проулок, Хуан бросился им наперерез. Он знал, что его примут за сбежавшего вора и, скорее всего, бросятся за ним. Хуан намеревался увести их от Алонсо и избавить друга от весьма вероятного ареста, который повлекла бы за собой жалоба Андреса.

Разогнавшись до немыслимой скорости, он кинулся им под ноги. В проулке было так темно, что альгвасилы увидели его лишь в последний миг. От сильнейшего столкновения все трое повалились на мостовую, но одному стражу порядка удалось схватить Хуана за плечо. Тот вырвался, укусив державшую его руку, и, вскочив на ноги, на мгновение замер в издевательской позе, дабы разъярить полицейских и побудить их незамедлительно продолжить погоню и поквитаться с ним.

Убедившись, что уловка сработала, он понесся со всех ног, выскочил на улицу Толедо и полетел в сторону бойни. К первым двум альгвасилам примкнули еще четверо, но Хуан, отлично знавший свое ремесло, свернул за угол и исчез.

Оказавшись в безопасности, он прислонился к стене какой-то хижины, стараясь отдышаться, хватая воздух открытым ртом и утирая пот со лба. Потом не выдержал и усмехнулся: появление Алонсо в его жизни превратило ее в череду захватывающих приключений, конца которым не предвиделось.

В это время на улице Лечуга, куда благодаря его вмешательству вернулось спокойствие, повисла плотная густая тьма, которую больше не рассеивал разбитый адвокатский фонарь.

Алонсо заметил, что Хуан достиг улицы Толедо, и облегченно вздохнул. Напарник бегал быстрее молнии; на широком проспекте он без труда запутает следы, и альгвасилы его не догонят.

Готовый отправиться вслед за другом, он хотел сказать на прощание Андресу что-нибудь резкое, в полной мере выражающее презрение, которое вызывала в нем эта алчная тварь. Окутанный тьмой, такой же черной, как и предчувствия, овладевшие им, едва подтвердились его худшие предположения, он схватил адвоката за грудки и прильнул губами к его уху:

– Надеюсь, каждое лестное слово, каждая подачка, каждая привилегия, которые доставит вам ваше занятие, принесут вам несчастья, лиценциат. Никто не застрахован от превратностей судьбы, даже юрист, согласившийся лгать вместе с другими. Возможно, те, кому вы сегодня потакаете, завтра сплетут для вас сеть, в какой ныне увязли Кастро, а когда вы потребуете справедливости, над которой сейчас насмехаетесь из-за своего жалкого честолюбия, ваш адвокат пожмет плечами и заявит, что борется за еретиков, не заслуживающих оставаться в живых. С Богом! Пусть он защитит вас от вас самих.