Берлога Маркеса располагалась во взбиравшемся по крутому склону переулке, между улицей Толедо и площадью Себада, в одном из хитро устроенных домов, которые вместительны внутри, но не кажутся такими снаружи. Со стороны главного входа дом был одноэтажным, но благодаря естественному перепаду высоты имел еще один, нижний, этаж, где и размещалось заведение Маркеса.

На улицу выходили два окошка и дверь. Однако это был не единственный способ попасть внутрь: в подвальном игровом зале, спрятанном за книжной полкой, имелся дополнительный выход, служивший для побега в случае облавы. Тем не менее называть его «дверью» было бы чересчур громко, поскольку речь шла о пробоине, соединявшей помещение с соседним домом. Если точнее, она выводила прямиком в спальню жившей по соседству супружеской четы. Это обстоятельство обеспечивало соседу бесплатный доступ в заведение, длинные свечи и любое количество вина четырежды в неделю. В обмен на эти поблажки он не возражал, когда в его покои на рассвете вваливалась целая компания, чем бы ни были заняты в это время супруги. Как только дозорные на крыльце подавали сигнал тревоги, полка приходила в движение, жулики устремлялись в образовавшийся проем, и заведение оказывалось вне подозрений.

Хуан отправился в притон вместе с Алонсо, но остановился возле Императорской коллегии.

– Здесь мы разделимся, – объявил он. – Когда войдете, тамошний цербер потребует с вас пайлу. Так называется взнос, который дает право на вход и ставку. Пайла равняется двум реалам.

– Хорошо, – ответил Алонсо, бледный от страха.

– Запомните: мы незнакомы. Даже не смотрите в мою сторону. Хозяин нутром чует всякие трюки и, заметив малейший кивок, насторожится. Прежде всего, никакого шума. Если кто-то начнет к вам цепляться, старайтесь его не замечать: вы не должны привлекать к себе внимание. Зоркий глаз, чуткое ухо, ловкая рука и закрытый клюв.

– Не беспокойтесь. От страха я лишнего слова не скажу. Тем более я не собираюсь ни с кем спорить.

– Я серьезно, Алонсо. Воздержитесь от скандалов. Я знаю ваш нрав и опасаюсь его больше, чем курица супа. В школе достаточно было одного случайного взгляда, чтобы вывести вас из себя, сегодня же нам нужны проворные пальцы, а не хищные когти.

– Я тоже серьезно. Обещаю, что буду сдерживаться, так что не переживайте за меня. Кстати, хотя мы не рассчитываем на андабобу, я изготовил колоду, которая, если что, заменит карты вашего хозяина.

– Ишь ты, наш пострел всюду поспел! – усмехнулся Хуан. – Итак, ни единым взглядом не выдавайте нашего знакомства и придерживайтесь плана.

– Я так и сделаю, но отец всегда повторял, что предусмотрительность – лучшая защита. Мы не знаем, что нас ожидает вечером, и должны прикрыть все фланги.

– Если проявите благоразумие, деньги хлынут на нас рекой. А если будете вести себя, как Бог на душу положит, мы оба упокоимся на погосте.

– Не нагоняйте на меня страху, черт возьми! – возмутился Алонсо. – Я и так весь в холодном поту.

– Тогда последнее: ничего не делайте по своей воле. Доверьтесь мне, Суме Надежды и своему таланту. А теперь мне пора. Выше голову, приятель! Вы же стараетесь ради Кастро.

– Только ради них.

Оставшись один, Алонсо с трудом подавил желание бежать куда подальше. Руки и ноги одеревенели, язык онемел, в горле стоял комок, а сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Ругая себя на чем свет стоит за то, что согласился на это самоубийственное предприятие, он запахнул плащ, поглубже нахлобучил шляпу, скорчил самую жуткую гримасу, какая имелась в его арсенале, покашлял, настраивая леденящий душу голос, который обычно внушал ему уверенность в себе при ее недостаче, и, сделав глубокий вдох, направился в игорный дом.

Увидев стоящего у входа дозорного, он поежился. Этот человек был какой-то особой, незнакомой ему породы. Настоящий Геркулес с головой носорога, он следил за дверями с зоркостью дракона, охраняющего заточенную в башне принцессу. Мышцы его грозно бугрились под рукавами ропильи, сложенные на мощной груди руки вздымались и опускались при каждом вдохе, точно были готовы наносить удары по малейшему поводу. Огромные кулаки, казалось, были созданы для того, чтобы расквашивать чужие физиономии; жилистые, широко расставленные ноги загораживали проход; от носа веяло свирепостью, свойственной разъяренным быкам.

– Пайла заведения – два реала, – проревел он, обращаясь к Алонсо тоном, не допускающим возражений.

Тот вручил ему монеты и вошел внутрь бочком, чтобы не задеть и не разозлить грозного стража. Табличка, прибитая к стене крошечной прихожей, уведомляла посетителей о том, что игровой зал находится в подвале, и Алонсо направился вниз.

Едва он начал спускаться по узкой лестнице, как тяжелое дыхание притона коснулось его глаз, ушей и в особенности ноздрей. Наконец его взгляду предстало просторное квадратное помещение без окон, полное смрада от мочи, пота, кислого вина и масла, горевшего в светильниках. Зал был набит битком. Одни проклинали судьбу; другие ее благословляли; многие пили вино; некоторые жевали табак; большинство харкало и плевало; двое опорожнялись в горшок, а кое-кто еще – прямо на стену; почти все были заняты игрой; несколько человек просто наблюдали за ней; говорили при этом все до единого. Стоял оглушительный гвалт, а напряжение было просто неистовым.

Завороженный впечатляющим зрелищем, Алонсо застыл на ступеньке, не заметив, что мешает движению вверх-вниз по лестнице.

– Что встали, болван? – крикнул кто-то, толкая его в спину.

В стоической попытке избежать драки Алонсо сжал кулаки и сдержался… однако тычок повторился.

– Вы пьяны или придуриваетесь? – воскликнул взбешенный посетитель, который стоял ступенькой выше, но не доставал Алонсо до груди.

– Ни то ни другое, – буркнул Алонсо, поворачиваясь, подобно мрачной тени. – Троньте меня еще раз, и пожалеете об этом.

– Тогда двигайтесь быстрее, черт бы вас побрал!

– Разрешите, сеньоры? – вмешался Хуан, который обратил внимание на перепалку Алонсо с посетителем и поспешил ее прервать. – Мне нужно наверх, а ваши милости встали прямо в проходе.

– Виноват этот древесный жук, который не дает мне пройти, – возразил склочник.

– Кабальеро, прошу вас, – обратился Хуан к Алонсо, бросив на него испепеляющий взгляд. – Отойдите в сторону и позвольте всем нам спокойно провести вечер.

Не говоря ни слова, Алонсо повернулся, дошел до последней ступеньки и наконец оказался в зале.

Охваченный паникой, он поискал глазами укромное место, чтобы спрятаться там, и наконец присел на скамейку в самом темном углу, где его не было видно. К сожалению, тревога по-прежнему лишала его мужества и сдавливала грудь. Он обливался потом, надежда на благополучный исход ускользала вместе с лихорадочно выдыхаемым воздухом, а самообладание окончательно покинуло его, стоило ему осознать, куда он попал и что задумал.

Заведение было до того омерзительным, что назвать обстановку гнетущей было бы слишком оптимистично. Серые, облупившиеся, пропитанные сыростью глинобитные стены были не просто унылыми. Все было намного хуже. Здесь царили непотребная зависимость и столь низменные страсти, что их не могли бы передать никакие цветистые описания. Порок воплощался во всем: в шариках жеваного табака, мокроте, лужах мочи, мышиных, а кое-где и человеческих испражнениях, лужицах прогорклого масла и вина, сдабривавших пестроту смятых и негодных к употреблению игральных карт, устилавших ковром грязный, залитый противной жижей земляной пол. В углах валялись трупы крыс, забитых метлами, заколотых ножами или растоптанных сапогами; с прогнившего кессонного потолка там и сям свисали липкие нити паутины, чьи хозяева готовились сожрать пойманных тварей.

Из двадцати столов, которые насчитал Алонсо, ни один не устоял перед временем. Ветхие, сколоченные из сырых сосновых досок, они были уставлены свечами и пустыми кружками, покрыты картами, пригоршнями монет и бесчисленным количеством насекомых.

Но сколь бы гнетущим ни было зрелище этого преддверия ада, где дьявол покупал души, а люди охотно их продавали, вид присутствующих потряс Алонсо настолько, что ему пришлось поплотнее усесться на скамью, чтобы не выбежать вон.

Большинство посетителей толпились вокруг столов, и на их лицах отражались самые разнообразные эмоции, сменявшие друг друга с ошеломляющей быстротой. Одни ликовали, другие впадали в раздражение, третьи скучали; завсегдатаи играли с дерзким видом, новички – с разочарованным; в глазах многих сквозило отчаяние, и на каждом лице была печать наглости и бесстыдства, свойственных тем, кому есть что выиграть и нечего проиграть.

Сведущие держали карты возле самого носа, стараясь как можно плотнее прижимать их друг к другу. Это было необходимой мерой предосторожности на протяжении всей игры, поскольку за спинами игроков, прикидываясь обычными посетителями, кучковались сигнальщики – так называли осведомителей, подсматривавших за картами противника и передававших сведения «своему» шулеру. Существовал целый набор сигналов: приподнять брови, закрыть глаза, потереть их кулаком; моргнуть, зевнуть, поправить шляпу, снять ее или сдвинуть туда или сюда; пригладить волосы слева, справа или на макушке, взъерошить их; погладить подбородок, ухо, нос, щеку; вытянуть шею, ссутулиться, вздохнуть; покашлять, рыгнуть, чихнуть, хихикнуть, шмыгнуть носом, сплюнуть… Репертуар ужимок был чрезвычайно разнообразным, воображение исполнителей – богатым, а партии представляли собой впечатляющий обмен бессловесными сообщениями, которые, при наличии общих признаков, в конечном итоге зависели от конкретного человека.

Алонсо ни разу не был в игорном доме и вскоре пришел к выводу, что это заведение представляет собой грязную, зловонную дыру, где сладостный яд игры бесстыдно предлагается в чистом виде, без соблюдения каких-либо предписаний, которые смягчали бы его разрушительные последствия, порок же не просто торжествует, но бесчинствует. Даже воздух казался тяжелым, а место, где Алонсо предстояло испытать судьбу, было истинным вместилищем демонов.

Напряженный, как стальной прут, он вытер ладони о штаны, чтобы избавиться от холодного пота, и наконец перевел взгляд на дальний конец зала. Там располагалась деревянная стойка с четырьмя опорами, на которой стояли три глиняных кувшина. В каждом было по две арробы[49] вина и столько мух, что их вид навевал мысли о кладбище.

С быстротой и почти акробатической ловкостью, какие приходят только после многократного повторения одних и тех же движений, богатырь, которому явно не стоило лишний раз перечить, запускал в кувшины кружку, наполнял ее вином и мухами, ставил на прилавок, после чего пять или шесть слуг разносили их клиентам. Алонсо заметил, что время от времени человек подливал в кувшины воду и, хотя цвет вина становился все менее насыщенным, количество напитка не уменьшалось.

Если бы Алонсо не пребывал в таком напряжении, его позабавила бы мысль о том, что к рассвету содержимое сосудов окажется чище, чем душа младенца. Но, поскольку страх и смех несовместимы, об этом он не подумал.

Внезапно он увидел Хуана, который приближался к нему с неприветливым видом.

– Мы же договаривались: никаких скандалов, – тихо сказал он, делая вид, что ищет табуретку. – На кой черт вы сцепились с этим забулдыгой на лестнице, дьявол вас побери! Не успели ступить на берег, а уже лезете на рожон.

– Что мне было делать? Нам невыгодно, чтобы меня считали трусом.

– Уж лучше пусть считают трусом, чем забиякой. Если хозяин увидит, что вы затеяли склоку, он выставит вас на улицу, и тогда конец балу. Так что сдерживайте себя, чтоб вас!

Сказав это, он схватил табуретку и ушел.

После нагоняя, полученного от единственного друга, Алонсо почувствовал себя еще более одиноким в этой бездне, переполненной жизнью и в то же время ее лишенной. Ему хотелось одного: пойти на попятную. Из-за сильнейшей дрожи он мог только держать руки на столе: как вытащить из рукава фальшивые кости перед толпой зевак, поставив на кон Суму, полную денег? Подобная дерзость требовала стойкости, которой у него сейчас не было. Но нужно было спасать родителей, и, если бы для этого понадобилось спрыгнуть со скалы, он не колебался бы ни секунды. Либо он немедленно отрастит крылья, либо грохнется оземь и никого не спасет.

Чуть не расплакавшись от одиночества, он снова принялся глазеть по сторонам, чтобы хоть чем-то занять мысли. Какой-то человек спустился по лестнице и вошел в зал. Ветхие штаны из перпетуана, судя по всему, надевались каждый день, соответственно названию ткани[50], плечи прикрывал потрепанный плащ, лицо было бледным и изнуренным. Цеплялы оживились. Тот, кого Алонсо принял за главного, поприветствовал гостя, обнял за плечи в знак братского расположения и подвел к столу Хуана.

Внезапно голоса троих клиентов перекрыли царивший в заведении гвалт.

– Слуга! – закричал один, пьяно растягивая звуки. – Неси посудину, или я лопну.

– А мне четвертину этого вашего пойла, которое вы зовете вином, – потребовал другой, едва выговаривая слова, что свидетельствовало о похожем состоянии.

– И пару свечей, – добавил третий. – У вас тут не видно даже коровьего дерьма.

Спиртным в притоне заведовал один человек – тип за стойкой, чья работа, помимо разбодяживания вина, заключалась в наполнении кружек. Чаще всего клиенты сами забирали заказанное, однако существовала гильдия помогальщиков, члены которой, не входя в число слуг, тем не менее являлись ежедневно и в обмен на смехотворные чаевые сберегали силы разносчикам.

Их присутствие было выгодно всем. Хозяин получал бесплатных официантов и вдобавок увеличивал свою прибыль, ведь чем проще получить вино, тем больше его заказывают; помогальщики разживались несколькими мараведи; клиентам не приходилось делать лишних телодвижений, что позволяло сосредоточиться на главном, то есть на игре.

Дружеские объятия хозяина и гостя не укрылись от внимания Алонсо. Облачение обоих свидетельствовало о принадлежности к войску, но алая лента, пересекавшая грудь новоприбывшего, указывала на более высокое звание. На хозяине были широкая шляпа с синим пером и красный плащ, с которого свисали пряди волос. Заметив эту необычную деталь, Алонсо нахмурился.

«Где-то я уже слышал о человеке в плаще, украшенном столь причудливым образом, – размышлял он про себя. – Хуан рассказывал, что его начальник всегда носит странную хламиду, но он говорил не о волосах, а о трофеях, взятых у еретиков, так что вряд ли это один и тот же тип. Думай, Алонсо! Кто тебе говорил о плаще с волосами?»

– Рядовой Маркес! – воскликнул тот, чье звание было явно выше. – Как я рад вас видеть!

– И я рад не меньше вас, сержант Сальседо. Зачем вы, черт возьми, сюда явились? Лучше бы вам затаиться и сидеть тихо, как мышь.

«Маркес и Сальседо? – продолжал размышлять Алонсо. – Черт возьми! Эти фамилии мне знакомы».

Сальседо снял шляпу, при этом повязка, закрывавшая его левый глаз, слетела и упала на пол. Когда Алонсо увидел шов, пересекавший слепую и кое-как заштопанную глазницу, явились смутные воспоминания. Он невольно уставился на правую перчатку Маркеса. Не успев пересчитать его пальцы и рассмотреть, все ли они занимают положенное вместилище, он вспомнил последние слова истекавшей кровью девушки.

«Солдаты терций. Сержант Сальседо. У него нет левого глаза. Рядовой Маркес. У этого вместо правой руки культя с пришитым большим пальцем. Шляпа с синими перьями и красный плащ, с которого свисают пряди волос. Он отсекает их у несчастных, которых насилует и убивает».

При мысли о том, что перед ним негодяи, убившие Луису, он помертвел. Но этим дело не ограничилось: открытие всколыхнуло в нем волну гнева и негодования, и он ощутил решимость, каковая была в эту минуту чрезвычайно полезна, потому что заглушила панику, лишавшую его присутствия духа. Ничем не сдерживаемая ярость завладела всем его существом, и отныне он не чувствовал ничего, кроме желания отомстить. Испуганный и безобидный детеныш превратился в разъяренного льва, жаждущего мести, – крайне опасного, поскольку в мире когтей не было острее его собственных, и не ведающего пощады, ибо он не зря зовется царем джунглей.

– Жизнь балует вас, приятель! – заметил Сальседо; он нагнулся, поднял с пола повязку и, отряхнув ее от грязи, водрузил на место. – Ваша лавочка полна.

– День на день не приходится, но в целом не жалуюсь, – отозвался Маркес. – Сегодня была ярмарка, а заезжие торговцы не упускают случая поиграть.

Алонсо был озадачен. Кто этот Маркес? Владелец заведения? Хозяин Хуана? И как он раньше не заметил такого очевидного совпадения? Описание военного по имени Маркес, изувеченного в бою и всегда облаченного в плащ с прядями волос, должно было сразу же напомнить ему о Луисе.

«Хуан никогда не упоминал об этих трех деталях, – объяснил он себе. – Этот негодяй обманул моего приятеля, сочинив басню о воинских подвигах, тогда как на самом деле он жалкий насильник, а предполагаемые трофеи, взятые у еретиков, – пряди, срезанные у жертв».

Вскоре военные закончили разговор и разошлись в разные стороны. Сальседо занял очередь на партию, а Маркес продолжил обслуживать клиентов. Тем временем в душе Алонсо изумление чередовалось с ужасом; одновременно нахлынули воспоминания.

То обстоятельство, что один из убийц Луисы – хозяин Хуана и в конечном счете тот самый человек, которого они намеревались обобрать, не слишком его успокаивало, но он вспомнил о последней воле бедной девушки, ставшей игрушкой для этого выродка и его дружка-сержанта, и пожар страха был залит ледяной водой гнева.

«Пусть они заплатят за это бесчестье, – умоляла Луиса в агонии. – Я не успокоюсь, пока эти звери не искупят свой грех».

«Я найду способ смыть оскорбление и доставить вечный покой вашей душе, – ответил он ей. – Даю слово».

Вспоминая тот разговор, он понял, что встреча с Маркесом и Сальседо произошла не случайно. Где бы сейчас ни находилась Луиса, она указала ему дорогу к ним, чтобы он сдержал данное ей слово и разорвал узы, удерживающие ее на границах нашего мира; тогда она наконец обретет покой и отправится в иные пределы. Приведя Алонсо в игорный дом, девушка требовала поквитаться с обидчиками, а именно обобрать их дочиста. И он доставит ей это удовольствие. Он проучит этих мерзавцев. Конечно, Хуан убьет его за то, что он отступил от плана, но он дал клятву и должен ее сдержать.

Он покинул темный угол, где несколько минут назад трясся от страха, и решительно направился к столу Сальседо. Там он смешался с зеваками, следившими за партией, и, спрятавшись в тени плащей и шляп, стал внимательно следить за игрой сержанта. Небрежное тасование колоды свидетельствовало о невеликом мастерстве, а когда Алонсо искоса понаблюдал за субъектами, сидевшими чуть подальше, он понял, что Сальседо мухлюет и, не умея обходиться без посторонней помощи, полагается на тайные знаки.

Спустя несколько партий человек, сидевший напротив Сальседо, удалился, и Алонсо поспешил занять его место.

Верный наставлениям Хуана, он для начала притворился сведущим, то есть бывалым, но честным и одновременно осторожным игроком. Делал небольшие ставки, придерживал нужные карты и прятал их от сигнальщика, чье присутствие угадывал у себя за спиной. Окруженный шептунами, Сальседо почти не проигрывал, и, поскольку ему сообщали о картах других игроков, последние один за другим выбывали из игры.

Оставшись его единственным соперником, Алонсо решил продержаться до тех пор, пока к ним не присоединится еще кто-нибудь и не попросит сменить колоду – обычная просьба того, кто примкнул к игре и желает избавиться от карт, возможно меченых, чтобы заменить их другими, чистыми. Иногда и сам шулер требовал новые карты, поскольку заранее передавал раздатчику колоду, обработанную соответствующим образом, чтобы тот за отдельное вознаграждение достал ее по условному сигналу.

После нескольких партий к Алонсо и Сальседо подсели двое игроков, которые, судя по их виду, были не в силах отличить валета палиц от туза монет. Устроившись за столом, новички, согласно традиции, потребовали новую колоду.

Сальседо заранее договорился с раздатчиком, что подаст ему условный знак, и собирался воспользоваться их наивностью, но его останавливало присутствие Алонсо. Человек, сидевший напротив, по виду не ворон и не дрозд, выглядел честным умельцем, вполне способным преподнести любой сюрприз. Это предчувствие тревожило сержанта. Все шло неплохо, сигнальщики исправно посылали тайные знаки, зачем искать неприятностей?

Пока ждали появления новых карт, Сальседо попытался разглядеть скрытое под шляпой лицо сидящего напротив, но не преуспел, что еще больше разожгло его любопытство.

– Почему бы вам не снять шляпу? – спросил он.

– Таковы правила этого стола?

Алонсо склонил голову и с мрачной невозмутимостью взглянул на Сальседо из-под полей.

– Таковы правила вежливости.

– Только король вправе требовать подобной учтивости. Быть может, передо мной его величество?

– Перед вами сержант терций, привыкший видеть лицо врага, – обиженно заявил Сальседо.

– Значит, вы ошиблись местом. Мы в игорном доме, а не на поле сражения. Здесь нет вражеских солдат, а есть обычные люди, которые хотят поразвлечься. Понаблюдайте за публикой, и вы убедитесь в том, что почти у всех черепушка прикрыта.

– На остальных мне наплевать. Меня интересуют сидящие за этим столом, а среди них в шляпе только вы. Снимите ее, если считаете себя истинным кабальеро.

– Я считаю себя истинным кабальеро, который не снисходит до чужих капризов и уж тем более не потакает им, – парировал Алонсо, стараясь говорить как можно более хрипло. – Вас что-нибудь не устраивает?

– Может, прекратим спор и сосредоточимся на общем занятии? – нетерпеливо спросил один из игроков.

Все успокоились, партия возобновилась, и Алонсо продолжил наблюдать. Он видел, что бедняги, не замечая подмигиваний стоящего сзади, как ни в чем не бывало держат карты веером, похожим на павлиний хвост, а значит, не создадут трудностей. Забыв о них, он устремил взгляд на Сальседо и, уверившись, что тот не покушается на взятую для игры колоду, начал представление.

В правом рукаве он спрятал заранее заготовленную колоду, чтобы заменить ею карты Маркеса, если им позволят сыграть в андабобу; в левом – поддельные игральные кости, которыми собирался играть с Хуаном, а также, по подсказке внутреннего голоса, еще одну колоду. Благословенная предусмотрительность: карты в этой второй колоде были помечены особым образом, и он всегда знал, что́ выпало другим игрокам. Теперь с ее помощью он мог ощипать Сальседо.

Пока он незаметно готовился к подмене колоды, в нем росла тревога, угрожавшая разрушить стену храма, которую он воздвиг между собой и миром. К счастью, крепость выдержала натиск, и он твердо решил стоять до конца.

Спокойный и невозмутимый, он дождался своей очереди сдавать карты, взял колоду, незаметно втянул пальцы и заменил ее той, которую припас в левом рукаве.

Никто не обратил внимания на это движение, кроме того, кто хорошо его знал: Хуана. Сидя за своим столом, тот потихоньку наблюдал за Алонсо, готовый прийти на помощь. Однако, заметив, что друг отверг план и расцвел раньше времени, он чертыхнулся и, вместо того чтобы протянуть ему руку помощи и вытащить из беды, поклялся хорошенько его вздуть, – разумеется, если все окончится благополучно.

Не ведая о проклятиях, которыми мысленно осыпал его Хуан, Алонсо был поглощен личной местью. После нескольких ходов он убедился, что ни Сальседо, ни двое других игроков не заметили подмены. Затем перешел в наступление, и за столом настало пышное апрельское цветение.

Алонсо чувствовал, что забрался на вершину уверенности, и не собирался с нее сходить. Он полностью контролировал каждый свой жест. Чувствуя себя прирожденным игроком, он прогнал последние сомнения и углубился в игру, непрерывно прибегая к уловкам. Постепенно он начинал выигрывать в ущерб Сальседо, мухлюя с таким мастерством, что даже зорко следивший за ним сержант ничего не заметил.

Пока Алонсо входил в раж, Хуан, не ведавший, что́ подвигло его друга на подобное безрассудство, потел от страха, наблюдая, как тот, начисто забыв о заранее обговоренной стратегии и, очевидно, потакая своим прихотям, ведет себя как упрямый и наивный безумец. Несомненно, у него имелся врожденный талант к цветочному искусству, но поскольку он обнаружился совсем недавно и Алонсо не успел как следует навостриться, было чистейшим сумасбродством пускаться во все тяжкие, и не где-нибудь, а в игорном доме. Перед ним были отнюдь не младенцы, но тертые калачи, намного лучше него ориентировавшиеся в темном царстве порока, азартных игр и смерти. Такая самонадеянность не могла привести к добру, рано или поздно его раскусят, а если один из этих молодчиков ловил игрока на шулерстве, дело, как правило, заканчивалось погостом.

Кошелек Сальседо выдержал многократные победы Алонсо, двое же других игроков сдались и в конце концов покинули стол. Вскоре к игре присоединились еще два белых дрозда, которые тоже вскоре исчезли. За ними явились еще двое, но их ожидала та же участь, и так счет дошел до двадцати несчастных: едва начав игру, они незамедлительно ретировались.

Все просили сменить колоду; каждый раз Алонсо забирал свою, подсовывал старую и, уверившись в том, что новая не приносит успеха ни одному игроку, снова ее заменял. Иногда смятенный Сальседо осмеливался подать сигнал сдающему. Тогда Алонсо воздерживался от подмены, но, поскольку он не прекращал мухлевать, сержант в изумлении наблюдал, как его предают собственные карты.

Получалось так, что, несмотря на постоянную смену колод, за их столом почти все время использовалась одна и та же.

Когда богатство Сальседо превратилось в жалкую кучку мараведи, Алонсо завершил игру. Полагая, что душа Луисы ликует и гордится этим, пусть и частичным, отмщением, он спрятал вырученные деньги в Суму Надежды.

– Вы не позволите мне отыграться? – пробормотал ошеломленный Сальседо, не желая сдаваться.

– У вас больше нет денег, – возразил Алонсо.

– Я одолжу. Владелец заведения мой товарищ и даст мне в долг. Предлагаю андабобу. Ставлю вдвое больше того, что вы у меня выиграли.

Хотя на этот случай у Алонсо имелась еще одна колода и игру можно было продолжить, он решил отказаться. Он и так перегнул палку, отступив от плана, еще чуть-чуть – и палка могла сломаться. Выиграв в очередной раз, он рисковал навлечь на себя подозрения Маркеса, который мог запретить Хуану сражаться с таким опасным противником. В случае же неудачи катастрофа была неминуема, поскольку у него не осталось бы средств для завершающего боя. Так или иначе, это было слишком опасно: каждая замена колоды влекла за собой огромный риск, и вероятность неудачи выходила за все разумные пределы. Следовало отказаться; так было выгоднее и для самого Алонсо. И все же его одолевало желание еще немного порадовать Луису. Страх покинул его окончательно. Чудовищный разгром, нанесенный Сальседо, наполнил его отвагой. Он чувствовал себя на высоте и был твердо убежден, что снова победит.

Он не сознавал, что его ослепляет самодовольство восторженного новичка. А потому решение пришло само собой. Готовясь ринуться в новую битву, он вспомнил слова Хуана о том, что во время андабобы Маркес пускал в ход поддельные колоды, а также о спектакле, который разыгрывали они с Сальседо, чтобы не вызывать подозрений.

Голос сержанта вернул его в реальность:

– Что решили? Согласны на андабобу?

– Если хозяин разрешит, почему бы и нет, – ответил Алонсо.

– Что я должен разрешить? – вмешался Маркес, приближаясь к их столу.

– Этот кабальеро обыграл меня дочиста, – сообщил Сальседо, бросая на сержанта выразительный взгляд, тут же перехваченный Алонсо. – Я не собираюсь мириться с таким поражением, поэтому предложил сыграть в андабобу – все или ничего, на что он любезно согласился.

Это «ничего» сразило Алонсо. Возможную победу опытного шулера, завсегдатая этого мрачного мира, описывало одно слово: «ничего». Три маловыразительных слога обрушились на него снежной лавиной. Внезапно он подумал, что именно таким будет исход, если Сальседо его обыграет: ничего. Он потеряет Суму Надежды, а с ней и единственный шанс спасти родителей.

Уверенность улетучилась так же внезапно, как пришла. Пообещав ему победу, она покинула его и ввергла в смятение. Алонсо рассыпался, как песчаный замок под ударом волны. Охваченный ужасом, он украдкой поискал глазами Хуана. Тот сидел за столом в углу зала, сосредоточенно ощипывая троих новичков, которых к нему подсадили подручные Маркеса. Впрочем, в этот момент его, казалось, занимала не игра и связанные с ней дела, но разговор Алонсо с солдатами; глаза его светились недоумением и гневом, а лицо было мертвенно-бледным.

На миг юноши встретились взглядами, и Хуан особым, только им двоим известным способом, обрушил на Алонсо весь свой гнев, едва заметно качнув головой слева направо: призыв воздержаться от глупости. Несмотря на жесты встревоженного Хуана, упрекавшего его в безрассудстве, Алонсо выслушал ответ Маркеса и убедился, что пути назад нет. Занавес был поднят, и спектакль, о котором предупреждал Хуан, только начинался.

– Я против андабобы в своем заведении, – отозвался Маркес с видом респектабельного хозяина. – Полиция чует ее издалека, и я не желаю, чтобы мою нору закрыли.

– Только одна партия, солдат, – упрямился Сальседо, делая вид, что стремится взять верх над здравомыслием друга, пытающегося его отговорить. – Только он и я. Вокруг не будет толпы игроков, которая привлечет альгвасилов.

– Он положил вас на обе лопатки, приятель. Будьте благоразумны и завершите игру.

– Только через мой труп. Я не уйду, не вернув своего.

– Но если у вас нет денег, как вы собираетесь делать ставки?

– Я думал попросить у вас в долг.

– Вы шутите? – притворно возмутился Маркес. – Поскольку удача от вас отвернулась, вы рискуете проиграться дочиста. Я уважаю вас, сержант, но не прощаю долгов даже родной матери.

– Я прошу не так много. Выиграю или продуюсь, но долг верну.

Наблюдая комедию, которою ломали эти двое, Алонсо пытался справиться с паникой. Он нащупывал в рукаве колоду, которую приготовил на тот случай, если представится такая возможность.

Несмотря на то что сразиться предстояло двоим, андабоба, которую также называли «игрой на остановку», допускала неограниченное количество игроков. Сдающий выкладывал на столешницу две карты. Одна предназначалась ему, вторая – всем остальным. Затем он начинал извлекать карты, прерываясь или «останавливаясь» (отсюда и название игры), пока не выпадала карта, совпадающая либо с его собственной, либо с картами других участников.

Маркес подделывал колоду, вставляя в нее стопку из десяти карт, склеенных друг с трудом так мастерски, что никто этого не замечал. Количество клея тщательно отмерялось, потому что склейка должна была быть невидимой и в то же время достаточно прочной. В итоге поддельные карты легко проскальзывали во время осмотра колоды, но могли быть приклеены обратно при малейшем сжатии, поэтому блок подкладывали в верхнюю часть колоды и использовали для шулерства. Из десяти карт ценность имели только три: первая, которая выпадала жертве, вторая, предназначенная для палача, и третья, засунутая между восемью оставшимися, которая всегда совпадала с картой обманщика и никогда – с картой обманутого.

Колода, которую подготовил Алонсо, также содержала проклеенный блок, и нужная карта составляла пару той, которая выпадала ему самому, но не той, которая предназначалась для Сальседо. Теперь предстояло подменить имеющуюся колоду, и единственным средством для этого была проверка.

Первый акт представления завершился капитуляцией Маркеса.

– Так и быть, но учтите, Сальседо, я уступаю по дружбе, а не потому, что одобряю эту игру, – сказал он, затем издал мелодраматический вздох и обратился к помощникам: – Арнаис, выдайте сержанту необходимую сумму. Паулино, предупредите дозорных на улице. Берсеруэло, принесите колоду.

Затем он снял шляпу и почесал голову. Это был знак, указывавший на нужный ему вид колоды и сразу считанный неким Берсеруэло… а также Алонсо, которого Хуан предварительно всему обучил.

Когда дозорные загородили подступы, а привратник запер дверь, начался второй акт.

– Частная партия означает дополнительную пайлу, – сообщил Маркес. – По десять реалов с каждого, прошу вас.

Получив плату, солдат продолжил плести свои сети. Теперь нужно было создать видимость честного поединка, для чего в неподражаемую комедию обмана и обманутых вводился важнейший персонаж: сдающий. Именно он отвечал за то, чтобы игроки не повредили клееные карты при проверке колоды, а также выполнял еще одну важную обязанность: первую карту он должен был сдать Алонсо, а вторую – Сальседо.

– Чтобы состязание было честным, карты должен раздать кто-нибудь посторонний, – повторил Маркес.

Заручившись согласием Сальседо и Алонсо, он огляделся по сторонам, делая вид, что готов подозвать любого зеваку, хотя на самом деле намеревался выбрать одного из жуликов, состоявших у него на службе.

Пол пошатнулся под ногами Алонсо, когда солдат указал на Хуана, который только что закончил игру и, не в силах выдержать напряжения, вызванного видом цветущего сада, куда угодил его безмозглый друг, направился к стойке, чтобы заказать вина и утопить в нем свою тоску.

– Эй, парень, нашей андабобе срочно нужна случайная рука, которая раздаст карты, – обратился к нему Маркес, делая вид, что они не знакомы. – Не могли бы вы одолжить нам свою? В награду получите бесплатное вино и свечи на всю ночь.

Хуан тоже обомлел. Ему не в первый раз приходилось сдавать карты в таком розыгрыше, но его не интересовала судьба простаков, которых сообща обдуривали Маркес и Сальседо. Теперь же дело касалось его лично, и он не хотел приближать бедствие, грозившее его товарищу по невзгодам. Однако отказ оскорбит хозяина, и дело обернется только хуже. Вдобавок, держась поближе к Алонсо, можно попытаться при необходимости склонить чашу весов в его пользу. Если же остаться в стороне, будет сложнее прийти на помощь Алонсо, если, как опасался Хуан, сержант и Сальседо решат взять того в оборот. Поэтому Хуан решил выжать максимум из своих актерских способностей и изобразил беззаботную улыбку:

– Бесплатная ночная выпивка за то, чтобы я перелистал вашу книгу? Нет ничего проще. Отдам вам руку, ногу, шею и весь скелет, если потребуется.

– Одной руки достаточно, спасибо, – равнодушно отозвался Маркес. – Итак, продолжим.

Сальседо устроился за столом. Алонсо, дрожа от неописуемого ужаса, сел напротив. Между ними расположился Хуан, трусивший не меньше друга и преисполненный решимости задушить его собственными руками, если этого не сделает шайка негодяев. Вокруг этих троих, с нетерпением ожидавших исхода партии, собрались все, кто был в зале.

Ледяные взгляды сверлили сидящих со всех сторон, и спину Алонсо свела судорога. На Хуана, готового прийти ему на помощь, он старался не смотреть даже украдкой. Пальцы одеревенели, сердце бешено колотилось. Внезапно пришло осознание непоправимой ошибки, такое ясное, что Алонсо едва не свалился со скамьи. Отчаяние достигло своего апогея, открыв в его броне широкую брешь, через которую утекали мужество, воля, уверенность, смелость, напор, отвага… надежда. Он будто опустел. Он чувствовал себя безоружным. Ни герба, ни щита, ни флага. Внезапно он забыл, за что сражался, забыл, кому или чему понадобилась такая жертва. Забыл о Луисе. О ритуальных убийствах. Об инквизиции. Забыл даже о родителях. Вселенная сузилась до размеров этого логова. В четырех вонючих стенах шла настоящая война. Единственная война. Та, в которой ему предстояло пасть. Наука Вилана, цветоводство, мастерство картежника, которым он овладел, ловкость, с которой он вытаскивал из рукава фальшивые колоды, уверенность в себе – все обратилось в пыль. Его навыки, его защитные механизмы, его устремления… Мельница страха перемолола причины, которые толкнули его грудью на острие ножа. Он не понимал, как оказался в безвыходном положении и как, черт возьми, теперь выбраться. Он был полностью беспомощен перед двумя подлецами и их подельниками. Он явился, чтобы их ограбить, но в итоге ограбят его. Охотник превратился в добычу. А все потому, что он возомнил себя властелином мира, но в мире распоряжался вовсе не он, и только гордость не позволяла ему сказать нет.

Пока Алонсо бессильно крутился в водовороте катастрофических размышлений, Маркес играл свою роль.

– Дабы не уронить честь заведения, прошу соперников осмотреть колоду и убедиться в ее чистоте, – назидательно обратился он к Сальседо, протягивая ему карты.

Сержант подчинился и, обнаружив блок склеенных карт, сдержал довольную ухмылку.

– Чистая книга, – объявил он, возвращая колоду Маркесу.

Тот протянул ее Алонсо, охваченному сомнениями и страхом:

– Ваша очередь, кабальеро.

Подменить карты можно было только при осмотре колоды, но внезапный нервный срыв, поставивший Алонсо на грань безумия, лишил его власти над мыслями, руками и ситуацией.

Хуан пребывал в таком же состоянии. Однако этого никто бы не заметил. Он улыбался, лениво потягивал вино и беззаботно жевал табак – со стороны могло показаться, что он в своей тарелке. Даже опытное чутье Маркеса не уловило, как трепещет душа Хуана.

Алонсо тоже ни малейшей тревоги не выдавал. Плащ и шляпа надежно скрывали его лицо, и было невозможно разглядеть, насколько он подавлен. Один Хуан понимал, что не все в порядке. Он угадывал в друге отсутствие самообладания, без которого как следует не смухлюешь. Если Алонсо попытается обделать дело без надлежащей уверенности и хладнокровия, его, без сомнения, поймают. Увы, ничего другого не оставалось. Отступать было поздно. Играть честно – тем более. Первое равнялось оскорблению, и Сальседо потребовал бы от него встречи с оружием в руках. Второе означало исчезновение всех денег, что лишало Алонсо возможности помочь родителям. Оба сценария предвещали трагическую развязку.

Наконец Маркес протянул колоду Алонсо, и тот, поколебавшись, ее взял. Хуан посмотрел на его пальцы. Они дрожали. Правда, дрожь была едва уловимой, но Хуан знал, куда и как смотреть, и понял, что другом овладел безбрежный ужас. Было ясно: либо он, Хуан, вмешается, либо приключения Алонсо закончатся на кладбище. Хуан не задумывался о том, что после такого вопиющего предательства Маркес его уничтожит. Он перепугался, но о подобном исходе постарался не думать. Все его рассуждения, все мысли устремились на помощь другу, и у него не было ни времени, ни желания задумываться о собственных бедах.

События развивались с молниеносной быстротой. Перед тем как Алонсо взял у Маркеса колоду, Хуан схватил свой стакан с вином, а затем, будто бы в приступе неловкости, разжал пальцы и уронил его на стол.

Он не знал, что будет дальше. Больше ему в голову ничего не пришло, и о последствиях он не думал. Возможно, ему удастся замедлить или даже изменить ход событий, чтобы Алонсо успел подменить карты, очнулся и что-нибудь предпринял, а может… убил обоих мошенников. На самом деле Хуан понятия не имел, куда приведет этот прыжок в пустоту, оставалось лишь молиться ангелам, чтобы те сотворили чудо и отвели от Алонсо беду.

Стакан, обрекая Хуана на погибель, вертикально полетел на стол, вино выплеснулось горизонтально. Игроков обдало брызгами, стакан упал, алая жидкость завораживающе медленно потекла по столешнице, наподобие лужи крови.

Сальседо и Алонсо, ничего такого не ожидавшие, в испуге отпрянули. Маркес, старый пес, привычный ко всему, нахмурился и посмотрел на Алонсо, потом на Хуана.

Первый вернулся на свое место и застыл, ожидая возобновления поединка. Второй выглядел искренне расстроенным: залившись краской темнее пролитого вина, он бормотал извинения и вытирал столешницу рукавом. Маркес не видел, зачем Хуану приходить на помощь этому парню: андабоба не была запланирована, да и сдающим его выбрали случайно. К тому же Хуан не раз демонстрировал верность Маркесу. Все это уняло подозрительность Маркеса и утихомирило его волчью злобу, хотя и не до конца. Он оставался настороже, а посему сделал знак одному из своих приспешников, чтобы тот зорко следил за Алонсо.

Молчаливый приказ не ускользнул от внимания Алонсо, но уже не испугал. Наоборот: все стало ему безразлично. Случай с пролитым вином возымел действие и отвлек его от нарастающей паники – это было главное. Храбрость Хуана и огромный риск, на который тот пошел ради друга, вернули Алонсо уверенность в себе. Все страхи мгновенно отступили. Он взял себя в руки и наконец сумел сделать то, что секунду назад казалось невозможным: взглянул на Сальседо. Стоило ему увидеть перед собой этого человека, как видение обнаженной, растерзанной и умирающей Луисы вновь пробудило в нем бешеную ярость, и силы вернулись. Мысленно возблагодарив Хуана, который только что сохранил для него Суму Надежды, а возможно, и спас ему жизнь, Алонсо поглубже нахлобучил шляпу, вернул на место безвольно отвисшую челюсть и приготовился вершить правосудие.

Отлично понимая, что произошедшее встревожило Маркеса и один из тайных воронов хозяина внимательно следит за каждым движением, Алонсо вновь вознесся на олимп мастеров Вилана. Солдату с приспешниками не удастся его раскусить. Ни его, ни Хуана.

– Перед этой досадной заминкой вы собирались проверить колоду, кабальеро, – напомнил Маркес, снова протягивая ему карты. – Прошу вас.

Несмотря на смертельный риск и внутреннюю маету, Алонсо мысленно плюнул в десятки пар глаз, которые изучали его с любопытством или враждебностью; думая о растерзанной Луисе, чей образ придавал ему решимости, он взял карты и, поднеся их к глазам, совершил подмену. Чуть опустив руку, он вытряхнул из рукава заготовленную колоду, повернул запястье, сунул в рукав колоду Маркеса, и ко времени осмотра в игре появились новые карты.

Ни Маркес, ни его соглядатай, не сводивший с Алонсо глаз, этой молниеносной подмены не заметили. Мало того, ее не заметил даже до крайности встревоженный Хуан, который, однако, спустя миг увидел, что Алонсо уже источает спокойствие. Хуан чуть не вскрикнул от радости, но тут же прикусил язык и сосредоточился на внезапно доставшейся ему роли сдающего.

Убедившись, что склеенный блок находится на вершине колоды, он принялся раздавать карты. В соответствии с секретными указаниями Маркеса первым стал Алонсо, который получил четверку палиц. Вторым был Сальседо: ему достался туз монет.

– Требуется пара к четверке или тузу, – торжественно объявил он, подчеркивая важность момента: на кону стояли Сума Надежды и внушительная стопка монет, принадлежавших Сальседо, а значит, в центре столешницы лежало целое состояние. – Итак, подыскиваем пару.

Разделив склеенную стопку, он начал снимать карты. Третьей была тройка кубков; четвертой – шестерка монет; пятая, шестая и седьмая карты также не подошли.

Как ни парадоксально, в то время как напряжение публики нарастало, игроки излучали невозмутимость: Сальседо чувствовал себя лисом, а Алонсо – соколом.

Увидев, что девятой картой выпал король пик, сержант горделиво выпрямился в уверенности, что следующая карта принесет ему победу, но порыв угас, стоило Хуану показать снятую карту и сообщить худшую для Сальседо новость:

– Четверка мечей. Совпадение с четверкой.

Маркес и Сальседо ошеломленно заморгали. Хуан округлил глаза, делая вид, что потрясен не меньше их, а затем, сочтя, что пролитого вина недостаточно, решил еще чуть-чуть помочь Алонсо. Он собрал в стопку отыгранные карты и положил на стол рядом с деньгами. Этим он давал понять Алонсо, что пора возвратить изначальную колоду, а заодно и разъединить склеенные карты: если Маркес и Сальседо проверят колоду, что наверняка случится, и поймут, что блок нетронут, они заподозрят неладное.

Алонсо уловил суть послания, но не потому, что Хуан, в меру своих ограниченных возможностей, объяснил все достаточно четко: просто он с самого начала держал в голове этот шаг. Воспользовавшись замешательством военных, которые не успели прийти в себя от изумления, он схватил Суму Надежды и одним ловким движением заменил свою колоду колодой Маркеса. Затем сгреб было монеты Сальседо, нарочно рассыпал их по колоде, которая только что вернулась на сцену, и, сгребая вновь, разбросал карты, которым полагалось разъединиться при сдаче. После этого он снова все собрал и, окончательно успокоившись, сосредоточился на будущей добыче.

Предвидение не подвело друзей: Маркес и в самом деле придвинулся и осмотрел поддельную колоду. Убедившись, что она – та самая и шулерский блок разъединен, он нашел только два объяснения происшедшему: либо этот странный персонаж подменил колоду, а Хуан ему помог, пролив вино, либо человек, ответственный за мухлевание с колодой, ошибся.

Перебрав в памяти события, Маркес выбрал вторую версию. Он опознал свою колоду; ни шулер, следивший за Алонсо, ни он сам не увидели подмены; Хуан находился под наблюдением постоянно. И вдобавок Маркес не верил, что Хуан – предатель. Тот входил в число его самых преданных людей и неизменно выказывал несокрушимую верность. А значит, надо проучить того, кто отвечал за колоду, и с позором выгнать его из своей стаи.

Пока солдат предавался этим размышлениям, Алонсо раздавал барато – скромные чаевые, которые победитель жертвовал всем присутствующим, включая побежденных. Подачка была обязательной: суеверные игроки считали, что она притягивает удачу, а отказ от нее может привести к самым печальным последствиям.

Получатели барато – зачастую это были нищие, которые приходили в игорные залы лишь для того, чтобы держаться поближе к победителям и разжиться несколькими мараведи, – принимали деньги с радостью. Чего не скажешь о побежденных. Большинство не желало брать из рук победителя унизительную подачку, но правило оставалось правилом. Отказ от барато означал оскорбление, чреватое поединком, и мало кому хотелось в придачу к деньгам терять и жизнь.

Преисполненный решимости ради Луисы унизить соперника до конца, Алонсо обратился к Сальседо, все еще не оправившемуся после поражения.

– Сожалею о ваших убытках, сержант, – солгал он.

– Сожалеть не о чем. Я потребовал от вас реванша и теперь должен взять на себя ответственность за последствия. Поздравляю. Вам сопутствует удача.

– Она не покинет меня лишь в том случае, если я буду ее чтить; вот ваше барато, – сказал Алонсо, протягивая ему мараведи.

– Оставьте себе, – отказался Сальседо с перекошенным от стыда лицом. – Ненавижу подачки проигравшим.

– Это оскорбление, маэсе, – с нажимом проговорил Алонсо.

– Ладно, давайте сюда проклятую монету, не желаю заканчивать ночь с ножом в груди, – пробормотал сержант, взял мараведи и передал его Маркесу. – Вычтите из долга, приятель. И не волнуйтесь. Я все верну. А сейчас пойду-ка домой. Невзгоды лучше переживать с собой наедине. Прощайте.

Пока Алонсо раздавал присутствующим барато, не замечая, что некоторые подходят к нему чаще, чем водонос к фонтану, возглас Маркеса перекрыл царивший в заведении многоголосый гул.

– Внимание, кабальеро! – объявил он. – Я закрыл двери, дозорные сторожат снаружи. Начинаем игру в кости.

Публика одобрительно загудела, со всех сторон послышались радостные восклицания, а на столах откуда ни возьмись появились стаканчики с костями.

Поскольку Алонсо и Хуан ни разу не посмотрели друг на друга, последний не знал, намеревается ли его друг довести план до конца. Он не понимал, что вынудило Алонсо пойти на безрассудство и сыграть в андабобу – им еще предстояло об этом поговорить, – но, как бы то ни было, теперь Сума Надежды была набита до отказа, и рисковать снова не было нужды. Однако, увидев Алонсо, надежно окопавшегося за столом, Хуан догадался, что у друга нет ни малейшего желания останавливаться. А раз так, следовало действовать. Прекрасно сознавая, что случай с вином вызвал у Маркеса подозрения, Хуан взмолился Провидению, готовясь вверить себя Его покровительству и смириться с Его волей.

Чутье не обмануло Хуана: останавливаться Алонсо и впрямь не собирался. Не из желания заработать еще, поскольку андабоба принесла ему целое состояние, а для того, чтобы как следует отомстить за Луису. Разорив Сальседо, он нацелился на Маркеса. Перспектива обжулить в кости снедаемого подозрениями солдата казалась ему устрашающей. Кроме того, он понимал, что, если дело выйдет боком, у Хуана не будет шанса ему помочь. Он и так уже помог. Тем не менее Алонсо не мог, да и не хотел оставлять подлеца безнаказанным. Лишь обобрав его до нитки, он исполнит предсмертную просьбу Луисы и сдержит слово.

Готовый снова вступить в бой, он присоединился к игре, которая началась за его столом. Чувствуя на себе сверлящий взгляд Маркеса, он отказался от дерзкого самоуправства и решил неукоснительно придерживаться изначального плана: делать мелкие ставки и проигрывать. По прошествии некоторого времени он пробормотал проклятие, как игрок, которого посетила и тут же покинула удача, встал и направился к столу Хуана. Как только он уселся, Хуан чихнул, прося таким образом указаний у Маркеса. Он знал, что Маркес – человек подозрительный, и счел разумным не подрывать его доверия окончательно. Солдат достал носовой платок и высморкался в знак одобрения; Хуан облегченно вздохнул. Либо хозяин ничего не заподозрил, либо все же заподозрил, но затем отбросил сомнения. Заметно успокоившись, Хуан вернулся к работе: обменял чистые кости на «печеные», спрятанные в рукаве, и вскоре обыграл всех присутствующих, включая Алонсо.

Близился рассвет, обстановка накалялась, и вот началась игра, во время которой друзья собирались нанести решающий удар: двадцать одно.

За столом Хуана, по общей договоренности, партия состояла из трех бросков. Ловко мухлюя, Хуан одерживал одну победу за другой, Алонсо делал вид, что ничего не подозревает, и упорно придерживался двух основных правил: делать небольшие ставки и каждый раз проигрывать.

Маркес, сидевший чуть поодаль, удовлетворенно наблюдал за игрой. Ему так не терпелось, чтобы Хуан расправился с палачом Сальседо, что все сомнения в верности паренька были отброшены. Маркес догадывался, что сержант не в состоянии выплатить ссуду, и Хуан, обескровив виновника расправы, по крайней мере вернет то, что Маркес потерял.

За одной партией шла другая, участники постепенно выбывали, и в итоге за столом остались только Алонсо и Хуан.

– Вы обчистили меня, приятель! – воскликнул Алонсо. – Часть той суммы, которую я при вашем участии добыл в андабобе, улетучилась.

– Фортуна переменчива, мой друг. – Хуан пожал плечами и сделал добрый глоток вина. – Иногда она возносит нас, а потом низвергает на землю. Так что, вы уходите?

– Ни в коем разе, – возразил Алонсо, предъявляя Суму Надежды. – Предлагаю вам двадцать одно в два броска. Все или ничего.

– Вы серьезно рискуете, кабальеро, – возразил Хуан.

– Я слишком много вам проиграл. Прошу, позвольте мне смягчить горечь поражения.

– Будь по-вашему, – согласился Хуан, украдкой взглянув на Маркеса и испросив его разрешения.

Хуан мог мухлевать с костями по-разному, но больше всего любил такой способ: на одной из граней кубика он проковыривал ножом отверстия, заполнял их глиной и заделывал, разглаживая поверхность. Становясь тяжелее, эта сторона всегда ложилась вниз, а сверху оказывалась противоположная – та, что была необходима.

Достойный ученик своего учителя, Алонсо прятал в рукаве четыре кости, изготовленные сходным образом. У двух из них на тяжелой стороне была единица, и, поскольку противоположные грани всегда дают в сумме семерку, эти кости всегда падали шестеркой вверх. Третья кость ложилась книзу двойкой и кверху пятеркой, а четвертая, соответственно, – тройкой и четверкой. При использовании сразу всех костей они давали ту сумму очков, которая обязательно превосходила набранную Хуаном: двадцать одно.

Оба друга устроились за столом, и их сразу же окружила толпа.

Алонсо снова балансировал над пропастью уныния и неуверенности. Положение было не из простых. Андабоба с Сальседо так ударила по его уверенности в себе, что он едва не пошел ко дну, а сражение с Хуаном требовало почти невозможного напряжения ума. Алонсо был в панике: если его рука дрогнет, друг не сможет ему помочь. К счастью, трюк с вином прошел на ура, однако новой пантомимы Маркес не пропустит. Придется справляться самостоятельно. Он должен вести себя как честный игрок, которому фортуна подарила двадцать одно очко против двадцати, доставшихся Хуану, и безупречно исполнить свою роль. Риск был слишком велик, и он боялся потерпеть неудачу. Силы таяли, а в такую ночь даже самый выдержанный стоик мог лишиться стойкости.

Бой начался. Хуан взял чистые кости, незаметно заменил их другими, с утяжеленными сторонами, встряхнул стаканчик и бросил.

– Дуплет из шести, двенадцать очков, – объявил он.

Не будь Хуан в сговоре с Алонсо, он вернул бы изначальные кости, но сейчас решил воздержаться. Алонсо тоже ничего не предпринимал. Ему требовались две шестерки – именно они и выпали при подаче.

– Двенадцать на двенадцать, – объявил он. – Второй и последний ход.

Хуан сгреб кости и, прежде чем опустить их в стаканчик, снова подменил кубики и получил искомое.

– Пять и три – восемь, плюс двенадцать, итого двадцать, – объявил он удовлетворенно: Маркес должен верить, что его человек не сомневается в своей победе.

Однако изначальные кости Хуан так и не вернул. Внутренний голос подсказал, что делать этого не стоит. Если друг снова замешкается и не сумеет их поменять, получится, по крайней мере, ничья и им выпадет второй шанс. И снова его решение определило ход дальнейших событий.

Когда пришло время действовать, Алонсо с лихорадочно бьющимся сердцем взял кости, чувствуя себя гладиатором, которому предстоит сражаться насмерть. Руки тряслись так сильно, что одну он уронил и еле успел поймать. Как и предполагал Хуан, Алонсо не удалось осуществить подмену, и, когда он высыпал кости, наступила ожидаемая ничья.

Хуан старался не морщиться от беспокойства и оставаться невозмутимым: Маркес не сводил с него пристального взгляда.

– Пять и три – восемь, плюс двенадцать, итого двадцать, – подсчитал он. – Мы сыграли вничью, кабальеро. Если вы согласны, сохраним начальные двенадцать очков и повторим последний бросок. Тот, кто больше всех приблизится к двадцати одному, выиграет.

– Хорошо, – ответил Алонсо, прилагая неимоверные усилия, чтобы сдержать дрожь в голосе, в руках, во всем теле и даже в душе. – Ходите первый.

Хуан подчинился и, поскольку его результат не должен был измениться, воздержался от замены.

– Вот это да! – воскликнул он с дежурной улыбкой. – Похоже, моя удача снова предвещает выигрыш: пять и три – восемь, плюс двенадцать, итого двадцать. Ваша очередь.

Понимая, что нельзя повторять этот трюк, поскольку в этом случае на них падет подозрение, Алонсо попытался успокоиться. Повторный проигрыш не входил в их планы. Он потеряет Суму Надежды, от которой зависит судьба родителей. Он стиснул зубы так сильно, что они едва не хрустнули, и дал себе слово, что больше ни разу не проиграет.

К счастью, ангел-хранитель поддержал его и на этот раз. Как и Хуан. Потный от страха, Алонсо взглянул на друга и почерпнул в сиянии его глаз силу, уничтоженную страхом. Накатила уверенность – та самая, которой могут делиться только настоящие друзья; смятение улеглось, пальцы обрели легкость. В них вернулись жизнь и магия.

Не обращая внимания на крики зевак, подбадривавших соперников, Алонсо сделал глубокий вдох и сосредоточился. Потом взял кости, поднес к стаканчику и заменил другими, с утяжеленными гранями, на которых были двойка и тройка. Сделал бросок – и наконец-то сумел выдохнуть.

Предполагая, что Маркес уже видит разразившуюся катастрофу, Хуан состроил яростную гримасу, чтобы солдат ни в чем его не заподозрил.

– Пять и четыре – девять, плюс двенадцать, итого двадцать один, – пробормотал он.

Победитель и побежденный пожали друг другу руки под шквал аплодисментов.

Раздав барато, Алонсо засунул под одежду набитую до отказа Суму, с сожалением думая о том, что оставил в гроте Санта-Исабель непромокаемый ранец с завещанием. Носить такие деньги, не предусмотрев для них защиты, было крайне опрометчиво. Кроме того, он с тревогой заметил, что Маркес ведет переговоры с субъектами весьма зловещего вида, и, убедившись, что они внимательно за ним следят, пришел к выводу, что Хуан был прав: стая наемных убийц устроит ему засаду на улице.

Внезапно Маркес отослал своих охотничьих псов и направился к Алонсо. Глаза солдата сверкали леденящим душу блеском, и юноша чуть не пошатнулся.

Маркес кипел от гнева и бессилия. Вообще-то, ему полагалось притворяться, будто он незнаком с Хуаном, и выказывать безразличие к везению или невезению последнего, но невиданный проигрыш огорошил его и наполнил гневом, который лишал рассудка и побуждал выплеснуть ярость на виновника чудовищной катастрофы. Маркес знал, что любым замечанием выдаст себя, но ярость пересилила благоразумие.

– Счастливый вечер, кабальеро! – прошипел солдат, пытаясь разглядеть лицо Алонсо.

– Несомненно, – подтвердил тот надтреснутым голосом из-под широких полей шляпы.

– Что-то я не видел вас раньше в моем заведении. Вы приезжий?

– Неужто моя особа наводит на подобные мысли?

– Ваша особа не наводит ни на какие мысли, потому что вы тщательно скрываетесь. Я всю ночь пытался разглядеть ваше лицо, и мне это не удалось.

– В нем нет ничего примечательного.

– Не позволите ли мне составить собственное мнение?

– Я уже говорил вашему другу, что снимаю шляпу перед единственным обладателем этой привилегии: королем Испании.

– Могу я, по крайней мере, поинтересоваться, каков ваш возраст? Несмотря на рост и комплекцию, свойственную бывалому мужчине, осмелюсь предположить, что вам не так много зим.

– Могу я поинтересоваться, всякий ли раз вы допрашиваете своих посетителей? – возразил Алонсо, стараясь скрыть вновь охвативший его ужас.

– Только тех, кто обобрал меня дочиста, – не выдержал Маркес, взбешенный тем, что так ничего и не выяснил.

– Вот как? Я и не подозревал, – притворно удивился Алонсо. – Я всего лишь обыграл сержанта в андабобу, которую он сам и предложил, а затем юношу, которого полагал таким же клиентом, как и ваш покорный слуга. Или я ошибся и их проигрыши напрямую касаются вас?

– На проигрыши мальчишки мне наплевать, но сержант – дело другое, – поспешил оправдаться Маркес, проклиная свою глупость. – Вы вынудили его взять у меня ссуду, которую он, возможно, не вернет.

– Он действовал по своему усмотрению, хозяин. Потребовал шанса отыграться, и вежливость вынудила меня ответить согласием. Если вы предвидели трудности с возвратом ссуды, не стоило одалживать ему деньги. Что же касается мальчика, разве не вы сами выбрали его честную руку для сдачи карт? Чистейшая случайность! Или нет, маэсе?

– Надеюсь, я ошибся относительно ваших намеков, в противном случае я вызову вас на честный поединок. Сомнения оскорбительны для меня.

– Я считаю их вполне разумными после вашего внезапного заявления о том, что вы имеете претензии к клиентам, которые обобрали подчистую вас.

– Осторожнее, сеньор. Я объяснил вам, почему сделал такое замечание, и к тому же не обязан оправдываться.

– Я и не требую от вас оправданий, – пожал плечами Алонсо, решив, что не стоит больше дразнить этот осиный рой. – Приношу извинения, если я вас обидел. Должно быть, я неправильно истолковал ваши слова. Сегодня я поставил больше обычного и, вероятно, возбуждение сделало меня излишне словоохотливым. Еще раз простите. Всего доброго.

Не дожидаясь ответа, он повернулся, поднялся по лестнице и вышел вон.

Миновав хмуро воззрившихся на него стражей, он изобразил невозмутимость, нисколько не соответствовавшую его душевному состоянию, и, беспечно насвистывая, направился в сторону площади Себада. Там он оглянулся и, хотя не увидел ни души, бросился бежать, уверенный, что вскоре за ним пустятся вдогонку.

Он не ошибся. Вскоре он услышал за спиной топот и понял, что это приспешники Маркеса. Охваченный паникой, он кинулся к Тапон-дель-Растро, отыскал заброшенный сарай, пнул ногой дверь и скрылся внутри.

– Киньонес, Карбонилья, ищите на Эмбахадорес, – послышался голос снаружи, – а мы осмотрим окрестности. Если поймаете, перережьте ему глотку и заберите деньги.

Алонсо вжался в стену и просидел так почти до рассвета. Наконец он осмелился высунуть нос, убедился, что поблизости нет ничего подозрительного, вылез наружу, бросился бежать и остановился только в окрестностях Санта-Исабель.

Задыхающийся, до крайности измотанный, он проник в грот и улегся рядом со спящим Антонио. Вскоре появился Хуан, и они, разразившись бурным хохотом, заключили друг друга в объятия.

– Клянусь, за одну эту ночь я потерял несколько лет жизни! – воскликнул Хуан. – Черт возьми! У меня до сих пор мурашки по коже. Я думал, нас поймают, приятель.

– Если мы и выиграли, то исключительно благодаря вам, – смущенно пробормотал Алонсо. – Боже правый! Никогда еще мне не было так страшно. Нервы сдали, и я едва не провалил дело.

– Не ругайте себя. Это был ваш первый визит в игорный дом. Ну и нагрели же вы их! Знайте, однако, что я едва сдержался, чтобы не прихлопнуть вас на месте. Какого черта вы затеяли андабобу?

– Завтра все объясню. Прежде скажите: не заподозрил ли вас хозяин? Сначала вино, затем проигрыш в кости. Неужто его не насторожила череда столь досадных промахов?

Хуан раздраженно щелкнул языком:

– Еще как насторожила. Когда вы ушли, он меня допросил с пристрастием. К счастью, ему не удалось меня подловить. Теперь мне следует отвести от себя подозрения, употребив всю свою ловкость на возмещение ущерба. Надеюсь, я быстро отыграюсь. Этот дерьмец временно лишил меня жалованья, будто бы из-за того, что я «посредственный работник». Разорви его молния! Хотя лично я считаю, что во всем виноваты вы, упрямый и безрассудный болван.

– Оскорбляйте меня, сколько вам заблагорассудится, – покорно согласился Алонсо. – Я заслужил. Сам же я могу лишь хвалить вас и превозносить. Вы позаботились обо мне. Спасибо, друг.

– Главное – у нас все получилось. – Хуан ободряюще похлопал его по плечу. – Мы обмишурили их, приятель! Мы – короли цветоводства!

Эта отнюдь не тихая беседа разбудила Антонио, и он, хотя и не понимал причины общего ликования, принялся пританцовывать.

Они еще немного поболтали о своем приключении, однако усталость взяла верх, и они улеглись спать. Засыпая, Алонсо ощущал великую радость. Они умножили содержимое Сумы Надежды. Теперь все будет проще.