В середине февраля Алонсо покинул свое убежище под Сеговийским мостом и перебрался в грот королевского монастыря Санта-Исабель. Грот был лишь чуть менее убогим, чем его прежнее обиталище, но после стольких одиноких и тоскливых лун, проведенных под зимним небом, вплотную к бушующему Мансанаресу, который в любой момент мог выйти из берегов и захлестнуть его, это место показалось ему достойным самого короля.

Стремясь найти для Алонсо заработок, необходимый для участия в общем бюджете, Хуан принялся обучать его ремеслу пикаро, и, хотя поначалу взялся за дело с высокомерием знатока, по прошествии некоторого времени ему оставалось лишь разводить руками, такие недюжинные способности выказал его подопечный в царице дисциплин – науке Вилана.

Алонсо сам удивлялся своим успехам. Он так любил шахматы, что не интересовался ни картами, ни игральными костями. Кроме того, Себастьян осуждал обе эти игры и твердил чуть ли не ежедневно, что они не только вызывают зависимость, но и вовсе не пристали порядочным людям.

Однако порядочность мало кого волновала в мире нищеты, и вскоре отцовские предостережения стерлись из памяти; Алонсо завернул в лохмотья обожаемые шахматы, отложив их «до скорой встречи», и, движимый скорее чувством долга, нежели охотой, целиком отдался постижению новой науки. Под руководством Хуана, проявляя большое тщание и величайшую покорность, он проник в самые дебри науки Вилана и за необычайно короткий срок занял почетное место среди его представителей: несмотря на неопытность, он не только играл искусно, как профессионал, но и жульничал, как заправский шулер.

Вспоминая, сколько месяцев утомительного труда он потратил на приобретение ловкости, которая, казалось, была у этого воображалы в крови, Хуан затаив дыхание наблюдал, как Алонсо с проворностью фокусника тасует карты. Если бы Хуан не знал, что перед ним новичок, он мог бы поклясться, что его подопечный научился играть раньше, чем сделал первый шаг.

– Вот черт! – воскликнул Хуан в тот день, когда Алонсо подменил чистую карту на крапленую прямо у него перед носом, да так, что он не заметил. – Не прошло и трех недель, как я дал вам первый урок, а вы уже заткнули меня за пояс. Ученик обогнал учителя за каких-то двадцать дней. Вот так унижение!

– Это я должен возмущаться, а не вы, – возразил Алонсо. – Когда вы сказали: «Будьте внимательны, потому что обжулить сложнее, чем умереть от смеха», я испугался. Я думал, мне это не по зубам, а оказалось, надо всего лишь подсовывать нужные карты.

– Дело не только в этом, накрахмаленный вы дьявол! Докторская степень по цветоводству требует большого усердия и бесконечной практики. Целые стада красавчиков самого отборного пошиба рвут жилы, пытаясь овладеть этим искусством, а тут на́ тебе: задрипанный новичок берет колоду, и ему аплодирует сам Вилан. Признайтесь же наконец! Вы играли еще в вашем крахмальном детстве, верно?

– Честное слово, нет. Сколько раз можно повторять: я люблю шахматы. Вдобавок отец ненавидит игральные карты и ни за что не потерпел бы их у себя дома. По его словам, на этих галеонах плавают лишь бездельники и негодяи.

– Что ж, мои соболезнования писаке – боюсь, что он породил настоящего адмирала, – пошутил Хуан. – Ловкачество у вас в крови, так и знайте, приятель. Мне встречались настоящие доки, но, клянусь святым Тростником, равных вам нет.

– Что это за святой Тростник? – удивился Алонсо.

– Покровитель жуликов. Если хотите дать торжественную клятву, клянитесь его именем.

– С вашего позволения, я продолжу клясться своей честью. Считаю, что это убедительнее, чем взывать к канонизированной травинке. И вообще, на мой взгляд, вы расточаете мне незаслуженные похвалы. Поверьте, я не слежу за пальцами, когда беру в руки колоду. Они, как только к ней прикасаются, сразу же начинают плясать сами по себе.

– В этом-то и заключается секрет гениальности, брат. Все эти умения скрывались у вас внутри и, стоило появиться малой трещине, мигом вырвались на поверхность. Попомните мои слова, Алонсо: у вас душа шулера. И весьма опасного. Уж я-то в этом разбираюсь!

– Страшно представить, что будет, если отец узнает, что я предаюсь этому пороку и вдобавок жульничаю! А уж о маме и говорить нечего: она меня в порошок сотрет. Она ненавидит шахматы и даже не разрешает мне их доставать. Представьте, как она отнесется к моим нынешним достижениям.

– А может, позавидует и попросит вас дать пару уроков.

– Как она может просить меня об уроках, ежели не играет?

– Судя по отвращению к шахматам, она обычный человек, а обычных людей, не любящих карты, не существует: мужчины, женщины, дети, старики, богачи, бездельники, умники и простофили, солдаты, судьи… все играют, мой друг. Даже в раю наверняка есть игорный дом, где ангелы ставят на кон свои крылышки. Посмотрите на себя. Стоило Вилану подсунуть вам это лакомство, и вы мгновенно прельстились. И это притом, что вас обычным не назовешь, – только наивный птенец предпочтет унылые добродетельные пешки бубновому тузу и деньжатам.

– Шахматы учат доблестно сражаться, одерживать блестящие победы и проигрывать с честью. Лучшего для кабальеро не придумаешь.

– Честь, честь, честь! – проворчал Хуан. – Вот зануда! Болтаете о рыцарском благородстве, а сами целый день режетесь в картишки отнюдь не с благородными намерениями. С тех пор как ваши шустрые руки взялись за колоду, благородная черно-белая доска утратила свой гордый вид, приятель. Вы отправили ее в изгнание и теперь предаетесь благородному занятию – обчищаете карманы ближнего.

– Я не отказывался от шахмат, – попробовал защититься Алонсо, проворно тасуя колоду. – Этой премудростью я уже овладел. В картах мне еще предстоит многому научиться, а в цветоводстве тем более. Вот почему я должен практиковаться.

– Какая там практика, разрази меня гром! Она вам не нужна. Ваши пальцы порхают сами по себе и наносят больше урона, чем лиса в голубятне. Сходим как-нибудь вечером в заведение, где я работаю. С нетерпением предвкушаю ваш оглушительный успех и, признаться, буду рад увидеть вас в настоящей игре. Если вы обыгрываете меня в пух и прах в уличных баталиях, то в вотчине матерых игроков зрелище будет поистине захватывающим. Вы посадите столько цветов, что превратите притон в цветущий сад.

– Ненавижу обманывать, болван. Если бы меня не одолевал голод, я бы за это не взялся.

– Еще бы! С тех пор как ваш покорный слуга укрыл вас под своим крылом, вы ни разу не ложились спать на голодное брюхо. Решайтесь же, Алонсо! Хватит жеманничать и ступайте в игорный дом. Познакомитесь с моим начальником. Он герой терций и носит плащ, а плащ этот спереди увешан трофеями, отнятыми у бесчисленных еретиков, которых он уничтожил в бою. Эх, приятель! Вот бы стащить эту хламиду и побродить по Граду, как настоящий герой.

– Если желаете увенчать себя воинской славой, записывайтесь в армию и стяжайте ее на поле боя, забияка, – возразил Алонсо, в чьем уме описанный Алонсо плащ никак не связывался с тем, о котором Луиса говорила перед смертью. – Господи! Что за страсть – прибирать к рукам что ни попадя! Если храбрость этого человека принесла ему почести, которыми можно гордиться, он заслуживает на них право, в отличие от дерзкого выскочки, что отнял у героя свидетельства его подвига и разгуливает по Мадриду, похваляясь чужими регалиями.

– С тех пор как этот мошенник нанял в свое заведение искусного картежника, деньги на него льются дождем, – похвастался Хуан. – Он наживается на моем мастерстве, а я буду выставлять напоказ его трофеи. Запомните мое пророчество: когда-нибудь этот плащ, украшенный знаками победы над еретиками, станет моим.

Алонсо вздохнул. Эти дружеские беседы помогали ему не впасть в уныние, однако ни в коей мере не улучшали положение дел: день проходил за днем, а он ничего не знал о судьбе родителей.

Он неустанно продолжал поиски. Захаживал в говорильни, ловя каждое слово, часами околачивался вблизи городских тюрем в надежде увидеть родителей хотя бы издали, изучил все места, где, как ему казалось, можно было проникнуть в тайны инквизиции. Но, несмотря ни на что, у него по-прежнему не было ни малейшей зацепки, тревога и неуверенность грызли его, а надежда найти отца и мать таяла с каждым днем.

В сумерках он возвращался в грот и пытался унять скорбь, болтая с друзьями. После повода для улыбки Хуан отправлялся в притон, а Алонсо укладывал Антонио. Он взахлеб рассказывал ему о приключениях Дон Кихота, Калисто и Мелибеи, Ласарильо из Тормса, но утешительные мгновения длились недолго, и стоило мальчику уснуть, как снова наваливалась тоска.

Они часто отправлялись на дорогу к Горелой мельнице, поднимались на окрестные холмы и глядели на очертания Мадрида. Там Алонсо поведал Хуану о том, что случилось с ним после ареста родителей. Он не коснулся завещания дона Пелайо: прежде чем рассказывать о нем, следовало выяснить, как этот документ связан с бедствиями, постигшими семейство Кастро. Не стал он говорить и о Суме Надежды, но замалчивать ее существование было просто невыносимо. Хотя он пообещал Себастьяну воспользоваться ею лишь в крайнем случае, ему казалось, что это подло – скрывать ее от Хуана и Антонио, которые делились с ним всем, чем можно. Совесть и верность слову вели внутри него ожесточенную борьбу. В конце концов совесть победила, и однажды ветреным февральским днем, на вершине одного из холмов, пока Антонио скакал на своей воображаемой лошадке, Алонсо рассказал Хуану о Суме Надежды.

Хуан не рассердился, – наоборот, он все понял и, не обращая внимания на смущение Алонсо, удивленно спросил:

– Так, значит, этот крючкотвор по невозможным делам отказал вам в помощи, потому что его не устроила сумма?

– По его словам, она не покрыла бы даже первую встречу, – вздохнул Алонсо. – Я пришел в такое отчаяние, что мигом решил посвятить себя Юстиниану. Я получу юридическое образование и стану адвокатом, который не станет заламывать цену, верша справедливость.

– Кому-кому вы себя посвятите? – спросил Хуан, приподняв брови.

– Юстиниану, римскому императору, создавшему Corpus iuris civilis, свод римского гражданского права. В него входят четыре текста: Дигесты, Институции, Новый кодекс и Новеллы. Эдакая адвокатская библия.

– Пресвятая Дева! Где, черт возьми, вы набрались этих премудростей?

– На ступенях Сан-Фелипе. Я посещаю их время от времени, надеясь что-нибудь разузнать о родителях, а иногда заглядываю на книжные базары. Существует бесчисленное множество юридических книг, и мне бы хотелось с ними ознакомиться.

– Ну вы и чудак! Пристрастились к шахматам, увлекаетесь каким-то Юстинием. Неужто вы не любите корриду или комедии Лопе, как любой христианин?

– Не Юстинием, обормот, – засмеялся Алонсо, – а Юстинианом.

– Забудьте об этом варваре и сосредоточьтесь на Вилане. Справедливость кормит скверно и скудно, приятель. Ее словно и нет, а если вдруг появится, никто не будет рад. Лучше приложите свои выдающиеся способности к цветоводству, и вы будете завалены Сумами Надежды.

– Жаль, что я сразу вам не открылся. Мной двигала не жадность, а память о том, что я обещал отцу использовать ее лишь в исключительном случае. Однако нынешнее наше положение как раз таково, что его надо бы улучшить при помощи содержимого Сумы. Я был уверен, что смогу нанять адвоката, но ошибся и теперь не знаю, что предпринять. Не могу придумать, куда вложить эти деньги так, чтобы выполнить обещание.

– Нанять законника – верная задумка, осталось поискать такого, который не сдерет с вас слишком много.

– По словам дона Мартина, большинство адвокатов боятся, что, защищая еретиков, попадут в темницу, а потому тягаться со Священной канцелярией рискуют только редкие смельчаки. По-видимому, Адвокат по невозможным делам и есть такой смельчак, а если найдется другой, вряд ли он полезет в эти дебри за меньшую плату.

– Сколько у вас деньжат?

– Очень много, дружище, – ответил Алонсо, вытащил Суму из непромокаемого ранца, который всегда носил на плечах, и вытряхнул ее содержимое на мерзлую землю. – Отец копил их годами.

– Ничего себе! – присвистнул Хуан, увидев гору монет. – И вы говорите, что до вашего визита в Инклусу их было вдвое больше?

– Да, но это мне не помогло. Если я не сумел нанять адвоката за полную сумму, за половинную мне даже дверь не откроют.

– Предлагаю восполнить то, что вы пожертвовали приюту. Если храбрые адвокаты не прельстятся вашим сегодняшним гонораром, наверняка найдется кто-нибудь, способный оценить вчерашний.

– И как же вы собираетесь это восполнить?

– А так: я парень шустрый, а ваша милость в этих делах и вовсе как рыба в воде, – сказал Хуан и хитро подмигнул.

– Так вы о картах? – возмутился Алонсо.

– Вообще-то, я имею в виду кости.

– Вы шутите, не так ли?

– Не имею привычки шутить в серьезных делах. Кроме того, замысел вполне осуществим. Раз вы творите чудеса с краплеными картами, у вас получится и с костями. Их всего лишь надо ловко передвигать по столу, и ваши великолепные пальцы вам помогут.

– Ущипните меня, чтобы я проснулся! – пробормотал Алонсо, все еще не пришедший в себя от изумления. – Вы действительно намереваетесь спустить в игорном доме деньги, отложенные для спасения моей семьи? Даже не знаю, как это назвать!

– А я знаю, – беззаботно возразил Хуан. – «Кто хочет рыбку, пусть намочит задницу». Вам нужен опытный крючкотвор, но у вас не хватает средств? Так раздобудьте их. У вас есть капитал и пара умелых рук, способных его приумножить. У Бога было гораздо меньше средств, когда он создавал мир.

– Я обещал отцу воспользоваться Сумой лишь в крайнем случае, а игра в кости вряд ли относится к таковым.

– Вы обещали употребить ее содержимое на то, чтобы вновь обрести надежду. Возвращение денег позволит ее обрести: вы наймете крючкотвора, который поможет вашим родителям, – думаю, это и есть крайний случай. Следовательно, вы не нарушите слова. Подумайте хорошенько, брат. Одна луна, и в этой мошне заблестит золото.

– Что ж, по здравом размышлении это звучит не так уж и дико, – отозвался Алонсо, помолчав.

– Значит ли это, что вы принимаете мое предложение?

– А что еще мне остается? В этой проклятой пустыне нет других путей.

– Не беспокойтесь, мой путь доставит вас прямиком в оазис, – заметил Хуан, радостно потирая руки.

– Как бы мне не пришлось наглотаться песка, – пробормотал Алонсо. – Ладно, рассказывайте: где мы будем играть?

– В норе у моего начальства.

– Об этом и речи быть не может! Я не предам отца, ступив в пещеру порока.

– И что вы предлагаете? Школу дедушки дона Мартина?

– Да что угодно. На кладбище при церкви Санта-Крус вечно идет игра.

– Это не для нас. Мы занимаемся серьезными делами, а по-крупному играют только в особых местах.

– Хорошо, – уступил Алонсо и кивнул. – Ради родителей я готов сойти в саму преисподнюю. Объясните мне суть дела.

– Вы приедете, когда стемнеет, сделаете вид, что не знаете меня, и притворитесь сведущим, то есть парнем, который знаком с Виланом, но не жульничает. Возьмете карты и начнете играть, но очень осторожно. Делаете мелкие ставки, иногда выигрываете.

– За каким столом мне расположиться?

– За каким угодно, главное – не за моим. Хозяин велит мне стричь только белых, и, разглядев в вас сведущего, он прикажет мне держаться от вас подальше. Где бы вы ни сидели, старайтесь не проигрывать помногу, Сума должна оставаться нетронутой до поздней ночи. Патрули, которые борются с незаконными азартными играми, в это время наведываются редко, но, поскольку альгвасилы все равно бдят, хозяин выставляет на улицу дозорных и закрывает заведение. Тогда начинается игра в кости. Я отвечаю за их цветение, тут-то мы и встретимся.

– Как мы с вами сговоримся, если я буду притворяться сведущим, а вы обманываете лишь белых?

– В картах цветет много разных цветов, их распознают только знатоки, с которыми мне играть запрещено. Однако кости допускают одну уловку. На жаргоне она называется «ладонью» и состоит из «хлопка», то есть замены честных костей на «хлысты», иначе говоря, поддельные кости. Исполнить этот трюк очень сложно, но, если хорошенько насобачиться, ни один орел не просечет. Ваш покорный слуга преуспел в этом, и хозяин дает мне добро.

– Быть может, если я сяду за ваш стол с костями, он не станет возражать.

– Наверняка сказать нельзя. Может, станет, а может, и нет. Он очень дорожит своей репутацией добросовестного владельца игорного дома, а слухи о том, что у него играют нечисто, ее погубят. Следовательно, несмотря на мои ловкие руки, будьте начеку. Если он заподозрит вас в жульничестве, то не позволит нам играть за одним столом. Стоит ему увидеть вас рядом со мной, как он заставит меня уйти, и мы останемся ни с чем.

– Он что, будет постоянно за мной следить? – вытаращил глаза Алонсо.

– За вами и за любым другим христианином, который войдет в заведение. Он делит публику на несколько разновидностей и при помощи знаков дает указания своим людям. А значит, не вздумайте жульничать раньше условленного времени: если вы поторопитесь и он что-нибудь заподозрит, пиши пропало.

– Не беспокойтесь. Я буду осторожен. Но как мы его обманем?

– Когда объявят игру в кости, вы сядете подальше от меня, сделаете небольшую ставку и проиграете. Потом перейдете за другой стол, сославшись на невезение, и постепенно переберетесь ко мне. Нас будет трое или четверо. Я облапошу каждого, кто сядет со мной за один стол, в том числе вас, так что ставьте помалу, а сумму покрупнее отложите на потом. Как только все оживятся и примутся рисковать, начнется обычная игра в две кости.

– Двадцать одно.

– Именно, – подтвердил Хуан, чьи щеки пылали от волнения. – Я позабочусь о том, чтобы сплавить остальных игроков. Как только мы останемся одни, вы выставите разом всю Суму, и я приму вызов.

– Возможно, солдат заставит вас отказаться.

– Вряд ли. Сумма слишком велика, и он не упустит шанса заполучить эти деньги. А дальше я вам поддамся, и вы сорвете банк. Что думаете?

– Я думаю, что это сущий вздор. – Алонсо побледнел от страха. – Лучше сразу привяжите мне к ногам мешок с песком и бросьте в море! Вы сильно заблуждаетесь насчет меня. Я не смогу незаметно вытаскивать из рукава фальшивые кости, поставив всю Суму. К тому же ваш хозяин будет присматривать за мной, как сфинкс за пирамидой. Стоит мне шевельнуться, и он меня сцапает.

– Согласен, тут особо не расслабишься, но ведь и вам палец в рот не клади, приятель. Я видел, как вы подмениваете кости, и не сумел определить, когда и как, черт возьми, вы это делаете.

– А вам не приходило в голову, что, если вам поручено обжуливать посетителей, а вы продуете мне по-крупному, солдат вас уволит?

– Я состригаю для него столько шерсти, что один промах он мне простит. Мы обделаем все так, что это будет выглядеть не моей ошибкой, а вашей случайной удачей.

– Что вы имеете в виду?

– Чтобы клиенты ничего не заподозрили, я подделал кости, так что мне никогда не выпадает больше двадцати очков. Очень скромно, зато выигрыш обеспечен, потому что соперники не сдаются и перед уходом стараются как следует меня обыграть. Я проигрываю, только когда кто-нибудь набирает максимум – двадцать одно очко.

– И этим кем-то буду я, – заключил Алонсо.

– Точно. Хозяину придется смириться с досадным проигрышем. Поначалу вы будете вести себя честно, он не заметит ничего подозрительного и не сможет ни в чем меня упрекнуть.

– Я не справлюсь, Хуан. Одно дело – сорвать четыре мараведи на улице, другое – обобрать умельца, выбивая из него золото.

– Как раз это нам и нужно: звонкие золотые дукаты. Доверьтесь мне. Я живу наукой Вилана и узнаю его приближенных с первого взгляда. У вас настоящий дар, о котором вы пока не догадываетесь. Это работает само собой, и я обещаю, что даже в цепях вы обдурите целый батальон воронов. Будь у меня хоть малейшее сомнение, я бы не стал так рисковать, уж поверьте.

– Я дрожу от одной мысли об этом. Может, я доверю вам Суму, а остальное вы сделаете сами?

– Не получится. Сделав свое дело, я передаю всю выручку хозяину. Вы должны меня опрокинуть и накрыть галисийский стол. В этом случае выручку не потребуют, потому что я ничего не выиграю.

– Что значит «опрокинуть и накрыть галисийский стол»?

– Если игрок опустошает карман соперника, он накрывает ему галисийский стол, а когда шулер обыгрывает другого цветочным способом, он его опрокидывает.

– Матерь Божья! – в ужасе вскричал Алонсо. – Меня засекут. Я даже вашего жаргона не знаю!

– Раз так, держите язык за зубами и, прежде всего, не упоминайте о шахматах, Юстинии и прочей чепухе, которая так вам нравится. В игорном доме либо говорят о Вилане, либо вообще не говорят.

– Неужто вам не совестно предавать того, кто дает вам работу и кусок хлеба?

– Это будет всего один раз и ради помощи другу, – возразил Хуан, пожимая плечами. – Кроме того, вряд ли он серьезно пострадает. Я намолотил для него столько зерна, что можно купить Алькасар. Да, я рискую шкурой, учиняя подобное христопродавство, но, клянусь святым Тростником, я не просто помогаю вам: мне и самому охота все это провернуть.

– Если он вас раскусит…

– То вытащит шпагу и отправит меня на небеса. Я знаю, что делаю, брат. Однако я большой мастер этого дела, а вас одарила сама природа, так что у нас все срастется.

– Превозносите меня, сколько вам заблагорассудится, но мухлевать с костями мне нелегко. С картами проще. Лучше сыграем в андабобу. Я буду меньше тревожиться, а денег она принесет не меньше, чем двадцать одно, потому что за одну партию тоже можно поставить всю сумму.

Андабоба была несложной игрой: на стол выкладывались две карты, одна для сдающего и одна для остальных игроков, затем из колоды вытаскивались новые карты, пока не выпадала пара к одной из первоначальных. Алонсо думал, что будет чувствовать себя увереннее, если сядет за нее, но Хуан наотрез отказался:

– Хозяин разрешает играть в андабобу, только если об этом просит друг, которому он желает угодить, – разумеется, заодно он обжуливает других клиентов. У него есть человек, который подделывает карты и подтасовывает их так, что приятель хозяина всегда остается в выигрыше.

– Но если у меня будет собственная поддельная колода и я незаметно подменю хозяйскую, я выиграю.

– Подменить колоду при игре в андабобу практически невозможно. Игроки к ней почти не прикасаются. Кроме того, как я уже говорил, хозяин разрешает эту игру только в том случае, если об этом попросит товарищ. В противном случае андабобы не будет, и прощай наш план.

– Будем готовиться к тому и другому, – настаивал Алонсо, желая любым способом обойти игру в кости. – Я потребую андабобу, а если хозяин откажется, сыграем в двадцать одно.

– Нельзя лезть в волчье логово, полагаясь на удачу! – возразил Хуан. – Надо иметь четкий план и твердое намерение следовать ему.

– Боюсь, в эту роковую ночь все будет против меня; дрогнет дух, а за ним и пальцы, – вздохнул Алонсо, которого эта перспектива нисколько не радовала. – Впрочем, ладно. Пусть будут кости. В конце концов, какое это имеет значение? Нас в любом случае вынесут оттуда вперед ногами.

– Лучше думайте о том, что мы выйдем на своих ногах, а Сума Надежды станет вдвое толще.

– Предположим, у нас все получится и мы выиграем. Но что будет со мной, когда я покину игорный дом? Ваш хозяин не позволит мне забрать с собой такую крупную сумму.

– Пожалуй, – согласился Хуан, запуская пятерню в кишевшую вшами шевелюру, что помогало ему сосредоточиться, когда он что-нибудь замышлял. – Он может отправить за вами наемных убийц, чтобы обчистить вас и вернуть проигранное. Однако бежать не советую: как только дозорные увидят, что вы торопитесь, они догадаются о крупном выигрыше, перережут вам горло и обчистят вас до нитки.

– Что же мне делать? Я не могу испариться.

– Вы выйдете, тихонько насвистывая, и направитесь к Тапон-дель-Растро. На углу, в начале улицы Эмбахадорес, есть пустой сарай. Спрячьтесь там и затаитесь, а когда убедитесь, что опасность миновала, ступайте домой.

– Жажда приключений владеет всем моим существом, – иронично заметил Алонсо. – Пусть копают яму на кладбище – готов поклясться, что очень скоро она нам пригодится.

– Она понадобится тому, кто посмеет вас тронуть, – усмехнулся Хуан. – Трепещите, приверженцы Вилана! Карточный Посейдон проснулся! Сейчас он поднимет трезубец и устроит такую бурю, что не выплывет даже Ноев ковчег!

– Честно говоря, мне не до смеха. Эта задумка выше моих сил, приятель.

– Наоборот. Она вам по силам, и скоро вы убедитесь, что в стране стервятников вы – король.

– Лучше быть простым подданным в стране живых, – повторил Алонсо.

– Мы победим, даже не сомневайтесь. Это случится уже завтра, так что прекратите ныть и слушайте меня внимательно. Я посвящу вас в науку подмигиваний, гримас и жестов, которые мы используем для общения в игорном доме. Вы сразу же узнаете о любых непредвиденных обстоятельствах.