В тот вечер, оказавшись один в своей камере, оправившись от шока, вызванного обвинениями, и заставив умолкнуть стрекочущий хор цикад, который перебивал любые мысли, Себастьян наконец обрел внутреннее спокойствие.

Как только имя Энрике перестало скрежетать у него в голове, заглушая все и вся, возобновились размышления. Внутренний голос звучал громко и отчетливо, требуя внимания, которое до того направлялось только на это имя. И Себастьян не был разочарован: потратив все утро на то, чтобы прислушаться, распутать свои мысли, соотнести их друг с другом и составить связную историю, ему удалось разгадать тайну.

Подлый нечестивец! Сомнений нет: все это подстроил Энрике. Он решил убрать всех, кто так или иначе имел отношение к неугодному для него завещанию, – и, если положение дел не изменится, негодяй добьется своего.

Дон Пелайо, умирающий от внезапной лихорадки; Лоренсо, заточенный в темницу; он готов был поклясться, что двое других свидетелей пребывают либо в раю, либо в далеких краях, где их не отыскать; сам же он оказался в крайне бедственном положении, утащив за собой и несчастную Маргариту. А поскольку он так и не удосужился связаться с нотариусом, который составил прежнее завещание, и рассказать ему о новом, не оставалось никого, кто помог бы докопаться до истины.

Пытаясь устроиться поудобнее, Себастьян выгнул спину. С тех пор как он повздорил с комендантом, тот не выпускал его шею из кольца, вделанного в стену; скованный и обездвиженный, он мучился луну за луной. Не переставая проклинать острую боль, которую причиняла унизительная поза, он вновь пустился в рассуждения.

Возможно, Энрике навел о нем справки и, услышав сплетни о том, что он новообращенный, воспользовался этим, чтобы навлечь на него подозрения в ритуальных убийствах. Вот почему он совершил набег на контору. Он не просто хотел украсть оригинал завещания. Он хотел спрятать сердце. Но где он его взял?

Ответ пришел мгновенно. Разве Лоренсо не говорил, что Кандела Боуса прислуживала той ночью в особняке Валькарселей и ее похитили по окончании торжества в честь дня рождения Энрике? Если девица служила Валькарселям и исчезла на вечеринке Валькарселей, а ее бездыханное тело обнаружили рядом с мальчиком, чье сердце похитил один из Валькарселей, значит…

– Благословенный Боже! – хрипло прошептал он. – Неслучайно ритуальные убийства были совершены в то время, когда Энрике задумал вывести меня из игры. Их совершил он, чтобы потом приписать мне. Он – убийца, а ритуальные убийства – часть чудовищного плана, цель которого – моя погибель!

Ошеломленный, он сделал глубокий вдох. Так он пытался унять приступы тревоги, хотя обычно ему это не удавалось, поскольку успокоиться, вися на вдетом в стену кольце, было немыслимо.

Все это казалось настолько абсурдным, что даже не верилось. Неужто Энрике действительно отравил собственного отца, выпотрошил мальчика, надругался над девицей, сломал жизнь Лоренсо, Себастьяна и всей его семьи лишь потому, что у него на пути появился единокровный брат, которому полагалась доля в наследстве? Что вызвало катастрофу – ненависть или ревность обиженного сумасброда?

Словно представив, что виновник его бедствий стоит прямо перед ним, Себастьян в ярости растоптал пару крыс, которые в изобилии роились вокруг, но их было столько, что погибших сразу же сменили новые. Досадливо вздохнув, он постарался вернуться в мир догадок и прозрений. Там он переставал замечать укусы грызунов.

События развиваются самым чудовищным образом, но так или иначе складываются в единую картину, сказал он себе. Однако затем пришлось признать, что в нее вписывается не все. Хотя было очевидно, что на них донес Энрике, Себастьян плохо понимал, как именно тот себя вел. Действовал в открытую, доложив властям о сердце, спрятанном в нотариальной конторе? Нет, он не настолько глуп. Это заявление было бы слишком откровенным: если бы его спросили, откуда взялись эти сведения, он мог бы себя выдать. Нет-нет. Наверняка он действовал тоньше. Вероятно, ограничился тем, что навел на Себастьяна дознавателей, постаравшись, чтобы его заключили в тюрьму. Он знал, что будет обыск, во время которого найдут сердце. Но как ему удалось подстроить арест? Какие факты он добавил для этого к своей клевете? Инквизиция сомневалась, что Себастьян тверд в католической вере, бродила вокруг да около, подвергала его допросам. Что же сработало на этот раз? Возможно, услышав сплетни о его предках, Энрике продолжил вынюхивать и, узнав о несчастье с распятием, обвинил его в иудействе. Себастьян не мог установить причину, ставшую основанием для ареста, но она, несомненно, имелась. Другого объяснения не было.

Он так напряженно размышлял об Энрике, что ни разу не вспомнил о Дамиане Паласьосе. Сам он не придавал значения своему давнему отказу полакомиться свининой, совершенно забыл об этом случае и теперь, погруженный в безумную круговерть сомнений и гипотез, тоже не вспомнил. Ему и в голову не приходило, что в этом корень проблемы, и уж тем более он не предполагал, что начало разбирательству положил свечник.

Не ведая, насколько ошибочны некоторые его выводы, и направив все свои подозрения на Энрике, он наконец разглядел луч надежды, который придал сил его телу и укрепил дух. Беззаконным планам мерзавца не суждено сбыться. Негодяй не подозревал, что в память Себастьяна накрепко врезалось голубое сияние сапфира и он вычислит Энрике, связав концы с концами. Если бы он вовремя изложил все это инквизиторам, те оправдали бы его и взялись за Энрике. И все-таки он не скажет о копии завещания, хранящейся у Алонсо. Хотя этот документ подтвердил бы его предположения, мальчика лучше не втягивать. Довольно того, что Алонсо лишен пищи и крова. Показаний Лоренсо будет достаточно, показания дона Пелайо также подтвердят его версию, – разумеется, при условии, что дон Пелайо жив.

Появление коменданта прервало его размышления.

– Я принес список адвокатов по делам заключенных Священной канцелярии, – объявил он, протягивая несколько листов, а затем подсветил их факелом. – Выбирайте того, который вам по душе.

Себастьян пробежал имена взглядом и, поскольку ни одно из них не показалось ему знакомым, ткнул наугад в первое же попавшееся.

– Лиценциат Андрес де Баскаль, – прочитал комендант. – Так и доложу.

Затем он направился к камере Маргариты, которая лежала в углу, свернувшись калачиком и обессилев от долгого плача.

– Выбирайте законника, сеньора, – сурово обратился он. – Ваш муж выбрал Андреса де Баскаля. Советую вам поступить так же. Если у вас будет один крючкотвор, он сможет представить доводы за обоих и предотвратит разногласия, которые могут вам навредить.

– Я ценю ваш совет, сеньор. Доверюсь Андресу де Баскалю.

Надзиратель снисходительно улыбнулся. На самом деле он не собирался давать ей советов, которые помогли бы принять наилучшее решение, и действовал в интересах инквизиторов: комиссар приказал ему поспособствовать назначению общего адвоката, чтобы избежать лишних трат. Несмотря на то, что судебные издержки покрывались за счет имущества обвиняемых, в случае смертного приговора излишки доставались инквизиции, а если учесть, что от обоих Кастро уже попахивало костром, выходило, что чем меньше инквизиторы вложат в их защиту, тем больше получат сами.

Следующие несколько дней Себастьян посвятил составлению встречного иска, в котором обвинял Энрике Валькарселя. Поскольку суд предоставлял ему только один световой час в день, остальное время он посвящал обдумыванию того, что затем предстояло записать на бумаге. Когда же надзиратель снимал с него кольцо и подавал свечу с еле теплящимся фитильком, заскорузлое перо и чернильницу с высохшим содержимым, которое приходилось смешивать со слюной, он приступал к работе, не теряя ни минуты.

Неделю спустя лиценциат Андрес де Баскаль в сопровождении комиссара и тайного писаря явился в тюрьму. Сперва комиссар собирался устроить встречу с узниками прямо в камерах, но стоило удушающей вони коснуться его ноздрей, как он взбежал обратно на верхний этаж, и все трое разместились там.

Себастьян поднялся первым и, увидев юриста, которому было поручено им помогать, сразу же испытал нехорошее предчувствие. Андрес де Баскаль, молодой человек лет двадцати пяти, был не матерым профессионалом, а недавним выпускником, и ни строгий черный костюм, ни пышная фреза, ни типично адвокатская бородка не могли уравновесить эту незрелость.

Кроме того, все в нем свидетельствовало о достатке. Прямые темно-каштановые волосы, остриженные по последней моде и уложенные с таким тщанием, что из прически не выбивался ни один волосок, благоухали апельсиновой эссенцией. Очки, которые сами по себе говорили о принадлежности к избранным, где одевались по особой моде, довершали спокойный и уверенный вид человека, который не страдает ни от голода, ни от обжорства; последнее было видно также по умеренному телосложению, которое явно свидетельствовало об изысканном питании. Будучи среднего роста, он казался высоким благодаря прямой осанке, неизменно изобличающей людей с хорошим положением в обществе. Выверенные движения наводили на мысль о том, что он отлично чувствует себя в бальном зале, изящные манеры говорили о врожденной привычке к бархату и хлопку, поведение же выдавало в нем человека, привыкшего жить полной жизнью, а не выживать.

Одежда подтверждала первое впечатление. Адвокат был облачен в роскошный бархатный камзол, расшитый золотыми нитями: каждый стежок сообщал о достатке. Пышные голландские кружева обрамляли кисти – их нежность и молочная белизна вместе с безупречными ногтями свидетельствовали об обширном досуге и незнакомстве с мотыгой. Сапожки были отделаны соболиным мехом, редким и очень дорогим, сверху шелковые альпаргаты, тоже не из дешевых, а пышную фрезу, облегавшую шею, люди скромного достатка могли созерцать только издалека.

Короче говоря, Андрес де Баскаль был сытым и благополучным баловнем судьбы, что, по мнению Себастьяна, не сулило ничего хорошего: скудость профессиональных навыков в сочетании с сытым брюхом никак не соответствовала его интересам. Молодой и богатый адвокат согласился представлять узников Священной канцелярии исключительно для расширения своей практики, подразумевавшей угождение инквизиторам, а следовательно, уделял больше внимания признакам виновности заключенного, чем свидетельствам его невиновности. К тому же слишком ревностное выступление в защиту предполагаемого еретика могло закончиться обвинением адвоката в пособничестве, а значит, почти никто – точнее, совсем никто – не мог позволить себе пойти на такой риск; дело выглядело из рук вон плохо.

Предположения Себастьяна вскоре оправдались. Андрес де Баскаль мечтал о магистратуре и участвовал в инквизиционных процессах по той причине, что Совет Палаты, ответственный за назначение судей, высоко ценил такого рода деятельность и учитывал ее, когда дело доходило до распределения желанных должностей. При этом, как и опасался Себастьян, профессиональные навыки адвоката оставляли желать лучшего, поскольку он стремился снискать благосклонность доминиканцев, ограничиваясь тем, что выслушивал признания и выдвигал робкие доводы в пользу подзащитного, которые едва ли могли повлиять на обвинение.

– Комендант, покиньте помещение и не вздумайте подслушивать, – скомандовал комиссар. – Если я обнаружу, что вы нарушили приказ, вас ждут крупные неприятности. И передайте это своим подчиненным.

– Не беспокойтесь, сеньор. Мне надо осмотреть камеры наверху. Если я вам понадоблюсь, дайте мне знать, и я немедленно спущусь.

Когда комендант исчез, Андрес достал толстое досье в элегантном переплете малиновой кожи.

– Начнем, Себастьян. – Его поза источала высокомерие. – Забегая вперед, скажу, что, изучив обвинения, я оцениваю ваше положение как достаточно серьезное.

– Серьезное и несправедливое. Мы невиновны.

– Знаете, сколько раз я это слышал?

– Думается, немного, – ответил Себастьян, не в силах сдержаться. – Учитывая, сколько вам лет, вы, вероятно, большей частью сдавали экзамены, а в настоящих делах участвовали мало.

– Перестаньте нагличать или найдите себе другого адвоката, – пригрозил обиженный Андрес.

– Простите. Вы выглядите очень молодо, и мое удивление пересилило учтивость.

– Мой возраст вас не касается. Советую прекратить досужие разглагольствования и задуматься о положении, в которым вы оказались.

– Еще раз приношу свои извинения, – пробормотал Себастьян. – Это и впрямь прозвучало бестактно.

– Разумеется, – насупился Андрес, все еще гневаясь. – А теперь продолжим. Я подчеркиваю, что нам предстоит сложный процесс, поскольку доказательства обвинения звучат вполне убедительно.

– Не может быть «убедительных доказательств» того, чего не было, лиценциат.

– В вашей конторе найдено сердце, и лекарь удостоверил, что оно принадлежит убитому юноше. По-вашему, этого недостаточно?

– А еще лекарь подтвердил, что я убил мальчика и изувечил его тело? Появление сердца в моей конторе ни о чем подобном не свидетельствует. Оно лишь указывает на то, что кто-то его туда положил.

– Избавьте меня от досужих домыслов, – презрительно бросил Андрес. – Появление сердца в некоем месте прямо указывает на вину хозяина.

– И все? К этому вы собираетесь свести свою защиту? Вам даже в голову не приходит, что это мог быть вовсе не я? Возможно, существует другая правда, отличная от той, которую вы принимаете как должное. Неужто вы не проведете дознание и не попытаетесь ее обнаружить?

– Эта задача альгвасилов. Моя обязанность состоит в том, чтобы изучить дело моего клиента, оценить предстоящие действия и порекомендовать те, которые сопряжены с наименьшими усилиями, что в вашем случае подразумевает добровольное признание.

– Сопряжены с наименьшими усилиями для вас, не так ли? Меня принесут в жертву, а ваша милость пальцем не шевельнет, и мы увидимся на небесах. Разве вас не учили в университете, что помимо изучения обстоятельств, построения версий и разговоров с обвиняемым адвокат должен бороться за того, кого защищает?

– Умерьте пыл, Себастьян. Помимо прочего, в университете меня учили отказываться от клиентов, чрезмерно склонных отступать от правил вежливости. Я работаю с законами, не с чудесами, а с точки зрения права доказательства выглядят неопровержимыми.

– Выглядят, но таковыми не являются, и если вы дадите мне минутку, то получите подтверждения этому.

– Вас трижды увещевали, а вы в ответ лишь отпирались. Какие подтверждения вы намерены предъявить сейчас?

– Тогда я не знал о вменяемых мне преступлениях, но, выслушав обвинительное заключение, получил возможность упорядочить все имеющиеся сведения и пришел к выводу о существовании сговора, который настоящий убийца устроил против меня.

– Настоящий убийца? – Андрес выгнул брови, не потрудившись скрыть свой скептицизм. – О ком же идет речь?

– Я составил заявление, в котором все объясняется.

Себастьян протянул ему потрепанные листы, исписанные ветхим пером, делавшим почерк неразборчивым. Комиссар, хранивший полное молчание, перехватил бумагу и протянул ее писарю.

– Пересчитайте листы и убедитесь в том, что все десять должным образом заверены, – распорядился он. – Кроме того, заберите у обвиняемого письменные принадлежности и составьте протокол.

– Себастьян, пока сеньор писарь все проверяет, изложите мне свою версию устно, – попросил Андрес.

– В предисловии я перечислил свидетелей со стороны обвинения и со стороны защиты. Как вы знаете, закон гласит, что суд не должен принимать во внимание показания первых, если установлена их явная неприязнь к обвиняемому. Показания же вторых благоприятны для него и должны учитываться.

– Мне прекрасно знакомы оба этих понятия, – нетерпеливо перебил его Андрес. – Воздержитесь от поучений и не забывайте, что адвокат здесь я.

– Успокойтесь, лиценциат. Я лишь хочу быть уверенным, что, если кто-либо из свидетелей со стороны обвинения дал показания против нас, о чем мне неведомо, поскольку суд оставляет за собой право не разглашать их имена, показания таких свидетелей должны быть отклонены ввиду вражды – обстоятельство, которое я указал рядом с именем. Свидетели же со стороны защиты подтвердят, если еще этого не сделали, что все Кастро – ревностные католики, чью веру подтверждают многочисленные благотворительные деяния.

– Никто не докажет вашу набожность, ведь вырезанное сердце свидетельствует об обратном, – заметил Андрес, беря у писаря заявление Себастьяна, просмотренное и заверенное.

– Это сердце говорит о чужом бесчестии. Все указанные мной свидетели со стороны защиты поклянутся на Библии, что мы не убиваем детей.

– Не слишком ли вы доверяете своему окружению? – усомнился Андрес, перелистывая грязные страницы. – Некоторые из этих людей утверждают, что вы почитаете Моисея.

– Что?! – вскричал Себастьян.

– Откуда вам известны эти подробности, адвокат? – перебил его комиссар. – Защита не имеет доступа к сведениям о свидетелях.

– Изучая дело, я наткнулся на несколько имен.

– И не сообщили трибуналу?

– Я предпочел не создавать неприятностей должностному лицу, несущему за это ответственность. Это не так важно, комиссар. Лишь пара фамилий, относительно которых я буду молчать.

– Только что вы их чуть не назвали.

– Простите меня, – примирительно произнес Андрес, возвращаясь к бумагам. – Я пытался расшифровать эти письмена и отвлекся. Такого больше не повторится. Продолжайте, Себастьян. Что еще вы здесь излагаете? Я не понимаю ни слова.

– Извините за почерк, – покраснел Себастьян. – Писать приходилось в очень непростых условиях.

– Тогда перейдем к делу. Кто же, по мнению вашей милости, совершил убийства?

– Энрике Валькарсель де Лосойя, сын дона Пелайо Валькарселя де Лосойя-и-Торрехон, – объявил Себастьян.

Адвокат, комиссар и писарь недоуменно уставились на него. Последний быстро пришел в себя и возобновил запись, но остальным потребовалось некоторое время, чтобы осознать услышанное.

– Энрике Валькарсель? – наконец пробормотал Андрес. – Тот, что проживает в особняке Валькарселя де Лосойя и Кабреры де Монтилья?

– Он самый.

– Расскажите подробнее и, пожалуйста, тщательно взвешивайте каждое слово. Из всех разумных стратегий обвинять в убийстве не кого-нибудь, а знатного дворянина кажется мне наихудшей. Тем не менее вы повернули ключ, остается лишь открыть дверь. Итак, продолжайте.

– В ноябре прошлого года дон Пелайо Валькарсель обратился ко мне, чтобы составить завещание, которое отменяло предыдущее. Новый документ ущемлял интересы Энрике Валькарселя как единственного наследника, потому что дон Пелайо признавал отцовство в отношении незаконнорожденного сына и завещал ему значительную часть имущества. Опасаясь, что Энрике узнает о новом распоряжении и что-либо предпримет, клиент потребовал от меня соблюдения строжайшей тайны, что я ему и пообещал. Спустя несколько дней, поздней ночью, я работал в конторе, как вдруг из-за шторы появился злоумышленник и напал на меня. От ударов я потерял сознание и очнулся только с рассветом. Сначала я ничего не хватился и подумал, что застигнутый врасплох злодей сбежал с пустыми руками. Увы, я ошибался. Вскоре мой помощник сообщил, что дон Пелайо при смерти, и я, рассчитывая, что завещание вот-вот вступит в силу, перерыл всю контору, но не нашел его. Тогда я вспомнил о нападении и сразу понял, что завещание выкрал Энрике. Теперь я думаю, что он этим не ограничился. Он подбросил мне сердце.

В комнате повисла напряженная тишина.

Непроницаемые лица слушателей встревожили Себастьяна. Снедаемый нетерпением, в ожидании их слов или жестов он притворно закашлялся.

Обычно во время встречи заключенных с адвокатами комиссар хранил молчание и позволял себе вмешиваться только в случае нарушения правил, однако неслыханное откровение настолько его поразило, что он поддался искушению высказаться.

– Благоразумие, Себастьян, – грозно прошипел он. – Валькарсели – набожные христиане, истинно верующие, видные члены братства Святого Петра Мученика, куда входят служители и фамильяры Священной канцелярии. Их щедрые пожертвования и неизменная поддержка нашего тяжелого и неблагодарного труда помогают нам не падать духом в частые минуты уныния. Понятия не имею, чем вызвано ваше желание опорочить имя этой известной и знатной семьи, высоко ценимой нашими братьями, но я этого категорически не допущу.

– Я не собирался пятнать их имя, мои показания касаются только Энрике, – разочарованно возразил Себастьян, рассчитывавший на снисхождение к своей семье, а не на воспевание достоинств Валькарселей. – Он, а не я вверг свое доброе имя и славу своего рода в черную трясину, совершая акты вандализма, достойные самого дьявола. Итак, я подтверждаю: Энрике тайно проник в мою контору, напал на меня, выкрал завещание и подбросил мне доказательства своего преступления.

– Чего же он добивался, совершая столь позорные деяния?

– Воспрепятствовать тому, чтобы подлинное завещание дона Пелайо увидело свет. Он рассчитывал, что, если его украсть, а затем отправить на костер нотариуса, в чьем присутствии оно было составлено, его усилия увенчаются успехом. Откуда он взял сердце убитого ребенка, спросите вы? Очень просто: он сам убил несчастного. А также Канделу Боусу. Она служила в доме Валькарселей, и ее похитили, когда она возвращалась домой после торжества по случаю дня рождения Энрике, где обслуживала гостей. Разве это не кажется вам любопытным совпадением?

– Мне кажется любопытной глубина вашего умопомрачения, породившего подобную ахинею, – пробормотал комиссар.

– Неужто вы слепы? – негодующе вскричал Себастьян. – Все же сходится! Этот развратный безумец и есть преступник!

– Успокойтесь и слушайте меня внимательно, – вмешался Андрес, не обращая внимания на растущий гнев комиссара. – Инспекторы проверили алиби присутствующих на торжестве, все они безупречны. Как и у самого Энрике. Большинство свидетелей подтверждает, что он провел вечер с гостями, в танцах и разговорах. По окончании приема беседовал в библиотеке с родителями, а затем лег спать, что подтвердил его лакей.

– Оставшись один, он мог встать и покинуть дом, – рискнул заметить Себастьян.

– Невозможно: у него разболелся желудок, и его рвало до рассвета, что подтвердили донья Франсиска и лекарь, который его пользовал. Таким образом, совершенно очевидно, что этот человек был не в состоянии провести ночь, соревнуясь в злодействе с сатаной.

– Убил он служанку и мальчика или нет, но я заверяю вас, что это он подбросил сердце в мою контору.

– Но откуда такая уверенность? – осведомился комиссар. – Вы видели, как он это сделал?

– Видеть я ничего не мог, потому что он бросился на меня и сбил с ног ударом кулака. Однако прежде, чем потерять сознание, я видел, как сверкнул голубой сапфир, украшавший его палец.

– Вы обвиняете дворянина в краже, убийстве и потрошении ребенка на основании того, что вас ослепило голубое сияние в тот миг, когда вы были не в себе? – разозлился комиссар.

– Это был не обычный камень, такое не забывается. Он накрепко врезался мне в память. На восемнадцатилетие дон Пелайо подарил Энрике перстень – двойник его собственного. В оба перстня вделаны сапфиры такого качества, каких больше не купить. Мне об этом рассказал сам дон Пелайо. Если вы мне не верите, обратитесь к нему. Он подтвердит мой рассказ.

– Боюсь, это невозможно, – возразил Андрей. – Он скончался в январе.

– Так я и думал, – через силу пробормотал Себастьян. – Вообразите: он приходит ко мне, составляет завещание, невыгодное для наследника, и вскоре его уносит внезапная хворь. Еще одно удивительное совпадение! Ради всего святого! Неужто вы не понимаете? Избавившись от отца, а затем и от меня, этот безумец намеревается скрыть подлинное завещание.

– Вы что, совсем рехнулись? – вскочил комиссар. – Намекаете на то, что Энрике убил собственного отца?

– Я не намекаю, а решительно утверждаю! – взорвался Себастьян и обратился к Андресу, уже сдержаннее: – Сеньор де Баскаль, вы не знаете, что случилось с наследством Валькарселя? Владеет ли Энрике всем имуществом, или часть его отошла незаконнорожденному сыну?

– Вас это не касается! – рявкнул комиссар.

– Еще как касается! Дон Пелайо продиктовал мне свою последнюю волю, и я должен убедиться, что она исполнена. Если вы все-таки обвините меня в совершении ритуальных убийств, чудовищный план Энрике воплотится в жизнь, и члены этого трибунала станут соучастниками преступления, поскольку, зная о бесчинствах Энрике, хладнокровно осудят двух невиновных.

– Как вы смеете оскорблять Священную канцелярию, шут гороховый? – взревел комиссар вне себя от ярости.

– А как Священная канцелярия осмеливается разрушать мою жизнь и жизнь моих близких, когда ей под нос суют доказательства ужасной ошибки? – не менее резко ответил Себастьян.

– Успокойтесь, кабальеро! – вскричал Андрес. – Криками мы ничего не добьемся. Давайте успокоимся и решим этот вопрос цивилизованно. Итак, Себастьян, вы сообщили о нападении на вашу контору?

– Нет, сеньор. Я был уверен, что это неудачное ограбление без каких-либо последствий, не заслуживающее времени и внимания стражей порядка. В то время власти были заняты поисками Канделы Боусы, и я считал это первейшей задачей.

– Почему вы не предприняли никаких шагов, когда узнали, что завещание изъято, и ваши подозрения пали на Энрике?

– Я собирался, но в ту ночь, когда я обнаружил исчезновение завещания, нас арестовали.

– Вы сказали, что новое завещание отменяло предыдущее. Полагаю, вы уведомили о его существовании первого присяжного нотариуса?

– Происки Энрике тревожили дона Пелайо, и он умолял меня ничего не говорить первому нотариусу. Я пообещал временно не оповещать его, пока не найду способ удовлетворить интересы дона Пелайо, не нарушая правил профессиональной этики.

– И как долго длилось это «временно»?

– Оно затянулось. Повседневная суета стерла это дело из моей памяти. Когда я вспомнил о нем, Энрике уже узнал о новом завещании и выкрал оригинал. Тогда я решил предупредить другого нотариуса. Тайна была раскрыта тем, от кого ее надлежало охранять, и не было смысла откладывать этот визит вежливости. Однако нас арестовали в ту ночь, когда я решил действовать.

– Надо же! – усмехнулся комиссар. – Сколько действий вы собирались предпринять, когда вас арестовали! Добавьте их в свой список «любопытных совпадений».

– Прошу вас соблюдать протокол, – остановил его Андрес. – Во время встречи адвоката с клиентом говорит либо адвокат, либо клиент. Ваша милость должна хранить молчание, не считая случаев нарушения правил.

– Извините меня, лиценциат. Я не привык так себя вести, но бесцеремонность этого грубияна кажется мне нестерпимой.

– Извинения приняты. Позвольте продолжить. Себастьян, вы подготовили дубликаты составленного вами завещания?

– Только тот, который я отправил дону Пелайо, – ответил Себастьян, обливаясь потом; было очевидно, что каждое его слово не только не подкрепляет сказанного ранее, но, наоборот, делает его все более сомнительным.

– Вы можете подтвердить передачу копии? Нет ли у вас квитанции о получении с подписью дона Пелайо?

– Поскольку я приложил ее к украденному завещанию, она исчезла вместе с ним.

– Вы не сделали дополнительных копий?

– Нет, лиценциат, – солгал Себастьян: он понимал, что правда будет иметь самые печальные последствия, и счел необходимым защитить Алонсо.

– А как насчет свидетелей? Я полагаю, что завещание было составлено в присутствии по крайней мере трех человек.

– Свидетелей было трое: двое слуг дона Пелайо и мой помощник Лоренсо Сантъестебан.

– Как зовут слуг?

– Я не помню.

– Извините, лиценциат, но я не допущу, чтобы это безобразие продолжалось, – снова вставил комиссар.

– Комиссар, пожалуйста! – взмолился Андрес, устало потирая глаза.

– Никаких «пожалуйста»! Я уже достаточно наслушался! Даже чокнутый Дон Кихот не измыслил бы такого бреда.

– Хотя это звучит как бред, обстоятельства именно таковы, – настаивал Себастьян. – Ритуальные убийства совершил Энрике Валькарсель.

Устав от бессмысленного разговора, комиссар схватил письмо Себастьяна, которое Андрес держал в руках, разорвал его и бросил клочки на пол.

– Давайте сюда все, что касается Валькарселей, – приказал он писарю.

– Согласно правилам, мое перо, подобно зеркалу, должно отражать происходящее, – возразил чиновник.

– Этого разговора не было, а зеркало не может отражать то, чего нет.

– Но, сеньор, я подчиняюсь правилам.

– Вы подчиняетесь начальству, то есть мне! – взвизгнул комиссар. – Положите на пол записи, касающиеся Валькарселей!

Испуганный писарь повиновался. Комиссар поднес свечу к стопке листов и поджег их.

– Что вы делаете? – возмутился Себастьян. – Вы не можете уничтожать мои показания. Вы нарушаете мое право на защиту!

– Защищаться, оскорбляя память умершего и честь его семьи, не является правом. Это злоупотребление, которого я не допущу. В противном случае ваш обман вызовет пересуды, и я не позволю, чтобы уважаемая семья подверглась такому унижению только потому, что вы намереваетесь сбросить с себя постыдное ярмо, изрыгая хулу.

Бумажный костер догорал; комиссар растоптал тлеющие завитки, и вскоре от листов осталась лишь горстка пепла. Затем он вперился в писаря и Андреса, которые ошеломленно наблюдали за этой сценой.

– Повторяю, кабальеро: этой беседы не было. Если наружу просочится хотя бы мельчайшая деталь, я привлеку вас к ответственности за неуважение к трибуналу. На благородное семейство не должно упасть ни малейшей тени. Все ясно?

– Да, сеньор, – прошептал писарь.

– Лиценциат?

– Профессиональная тайна связывает меня сильнее любых запретов, – твердо проговорил Андрес; ему вовсе не хотелось пререкаться со знаменитым инквизитором, однако он не мог допустить столь грубого вмешательства, а тем более запугиваний. – Ваше поведение разочаровало меня, комиссар, – не сдержался он. – Я считаю, что ваша неуместная выходка нарушает течение разбирательства, к которому вы относитесь с таким уважением. Дикая история Себастьяна неправдоподобна, однако незачем было столь грубо нарушать его права.

– Именно потому, что рассказ неправдоподобен, я не намерен оставлять ни малейшей лазейки, позволяющей вымышленным событиям дойти до говорилен. Вы проявили недопустимую наивность, дав волю завравшемуся рассказчику, и я вынужден был прервать его словоизлияния, когда он вышел за все мыслимые границы. Итак, вместо того, чтобы исправлять мои так называемые ошибки, предлагаю вам умерить свою снисходительность к обвиняемым в ереси. По моему мнению, вы проявляете к ним излишнее… сочувствие.

– Во время увещеваний инквизитор заверил, что, если личность доносчика будет установлена, дело прекратят. – Не обращая внимания на борьбу адвоката с инквизитором, уязвивших гордость друг друга, Себастьян вел свою собственную войну – против обоих. – Итак, я называю имя Энрике Валькарселя. Если доносчик он, я требую немедленного оправдания.

– Хватит пороть чушь, или, клянусь своей верой, вы пожалеете об этом, – отозвался комиссар.

– Протокол обязывает вас выполнить мою просьбу. Подчинитесь его требованиям и ответьте: на нас донес Энрике, да или нет?

– Нет, порождение дьявола! – вне себя воскликнул комиссар. – Это был не он.

– Хватит, Себастьян, – вмешался Андрес, заметно притихший после стычки с комиссаром. – Погрязнув в упрямстве, вы ничего не добьетесь.

– По-вашему, я должен мириться с этим произволом? Ищите правду, ради Бога!

– Вы прятали сердце жертвы в своей конторе. Вот и вся правда.

– Это подлый вымысел, и я буду оспаривать его, пока не умру! – в отчаянии закричал Себастьян. – Умоляю вас, лиценциат. Не довольствуйтесь видимостью. Копните чуть глубже, и вы обнаружите истину.

– Именно так мы и поступили, – подтвердил комиссар. – Мы покопались в том, что на первый взгляд было почтенной нотариальной конторой, и узнали, чем она являлась на самом деле: пещерой левиафана. Сколько ворона ни мой, он становится все чернее, и если бы мы продолжили копаться, то, вероятно, нашли бы другие улики.

– Комиссар прав, – согласился Андрес в надежде примириться с монахом. – Чем больше вы будете клеветать на Валькарселей, тем яснее станет ваша вина.

– На кону жизни двух невинных людей, и мои показания опровергают обвинение. Вы действительно закроете на это глаза?

– Да, Себастьян, закрою, и сделаю это ради вашего же блага. Своими заявлениями вы только разозлите трибунал. Признайтесь во всем, и вы уберете камни с дороги.

– С дороги куда, бакалавр? На костер?

– К состраданию, – вздохнул Андрес, складывая свои бумаги, чтобы затем убрать их в папку. – Раскаяние облегчает вину. Исповедуйтесь, покайтесь и попросите прощения. Этот набор добродетелей поможет вам на Страшном суде.

– Сейчас меня гораздо больше беспокоит нынешний суд, на котором перечисленные вами добродетели мне не помогут. Наоборот: они приблизят ужасный конец.

– На нынешнем суде они также смягчат вашу участь, избавив вас от мучений.

Сознавая всю бедственность своего положения, Себастьян подумал: не воспользоваться ли копией завещания, которое хранится у Алонсо? Либо он использует этот козырь, либо им с Маргаритой придет конец. Документ подтверждал его показания, но, упомянув о нем, он втянет Алонсо в это темное дело. Инквизиция станет искать мальчика еще усерднее, и лучше уж взойти на костер, нежели накликать на сына лишние беды.

К тому же ни малодушный Андрес, ни тем более комиссар не позволят этому документу повлиять на следствие. Скорее всего, они превратят его в пепел, как случилось с заявлением, составленным Себастьяном в свою защиту, и тогда род Кастро навсегда будет опозорен. Он должен молчать и рассчитывать на показания Лоренсо. Верный помощник подтвердит его версию, если же его показания также ни на что не повлияют, останется лишь ожидать худшего. Он покинет земную юдоль со спокойной душой, если его сын уцелеет.

– Ну так что? – Голос Андреса вывел его из задумчивости. – Вы готовы во всем признаться?

– Пока солнце светит днем, а луна – ночью, я не признаюсь в преступлении, которого не совершал.

– Как вам угодно, – ответил адвокат. – В таком случае мы закончили.

Когда Себастьян снова оказался в темнице, закованный в кандалы и притиснутый к стене, он обхватил колени, опустил голову на железный ошейник и заплакал.