Однажды утром, в середине февраля, придворный инквизитор приказал перевезти Себастьяна и Маргариту в Аточский монастырь. После очередного мучительного путешествия в паланкинах они оказались в зале, где проходили увещевания. Как и тогда, Себастьян вошел первым.

– Как вас предупреждали, упорное молчание во время процедуры увещеваний вынудило нас выдвинуть официальное обвинение, – объявил дон Гаспар. – Далее, в соответствии с действующим законодательством, дон Педро де Сифуэнтес, прокурор Супремы, сообщит вам о предъявленных обвинениях и доказательствах, их подтверждающих. Предоставляю слово обвинителю.

Тот встал, развернул листок и начал читать:

– С вашего позволения. Достопочтенные сеньоры лиценциат дон Гаспар Баррионуэво де Перальта, апостольский инквизитор по борьбе с ересью и вероотступничеством архиепископства Толедо, проживающий и действующий в Граде и при дворе Мадрида и его земель, и лиценциат дон Хуан Гонсалес де Сентено, придворный комиссар, я, лиценциат Педро де Сифуэнтес, предстаю перед вашими милостями в качестве обвинителя по делу о вере, возбужденному против бакалавра Себастьяна Кастро, христианина или именующего себя таковым, присяжного нотариуса Мадрида, заключенного инквизиционной тюрьмы, присутствующего здесь, возбуждаю уголовное дело и, в соответствии с законом и моими полномочиями, излагаю его, разделив на три части, которые гласят следующее…

Со скованными запястьями и лодыжками, истерзанный, грязный, охваченный тревогой, притуплявшей чувствительность тела, Себастьян не сводил глаз с обвинителя и старался не упустить ни единого слова. Он неделями пытался понять причину происходящего. День за днем он блуждал в лабиринте вопросов и не находил ответа, указывающего путь к выходу. Силясь выжить, он умирал от желания во всем разобраться. Он трудился, как Сизиф, срывая лепестки с ромашки бесчисленных версий, но в руках оставалась одна лишь желтая серединка, а перед глазами, в черноте подземелья, плыли сплошные вопросительные знаки. И вот после безумного круговорота подъемов и спусков пришло время остановиться и понять, что же, черт возьми, отняло у него счастье, превратив настоящее в жалкие ошметки прошлого.

– Часть первая, – продолжал прокурор. – Я говорю и утверждаю, что Себастьян Кастро, родом из новообращенных, есть преступник и злодей, который иудействовал и презирал нашу католическую веру, соблюдая закон Моисея. Я говорю и утверждаю, что он лишь изображал набожность, прибегая к священным таинствам для оскорбления и поношения нашей Церкви, движимый позорным желанием скрыть и замолчать свое безнравственное поведение и таким образом уклониться от божественной справедливости, воплощенной в святой и праведной инквизиции. Принимая во внимание неоднократное притворство Себастьяна Кастро, я говорю и утверждаю, что он не употребляет пищу, запрещенную Торой, соблюдает шаббат, чтит правила приготовления пищи, ухода за домом и освещения, приличествующие вышеупомянутому шаббату, а также соблюдает еврейские посты, например, в так называемый Судный День, или Йом-Кипур.

Себастьян лишился дара речи. С чего они взяли, что он не употреблял запрещенных евреям продуктов, когда все отлично знали о его пристрастии к торресно? И что это за поклонение субботе? Как можно обвинять его в чем-то подобном, если по субботам он работал? И какие правила приготовления пищи, ухода за домом и освещения имеются в виду?

– Часть вторая. Я говорю и утверждаю, что по велению Вельзевула и при полном отсутствии страха Божьего Себастьян Кастро, преступник и злодей, отрекся от Иисуса Христа, нашего искупителя, его славной Матери, его святых и мучеников и хулил их, оскверняя и понося священные символы. В частности, я говорю и утверждаю, что он обращается с ними презрительным и позорным образом, бросает их на пол, бьет, плюет на них и подвергает их бесчестным и оскорбительным издевательствам.

Себастьян не мог прийти в себя от изумления. Он обвиняется в глумлении над распятием, тогда как его в то время даже не было дома!

– В доказательство отвратительных деяний, указанных в первой и второй частях, приводятся многочисленные свидетельские показания. Тем не менее обвинение оставляет за собой право не раскрывать личности свидетелей, по-христиански намереваясь оградить их от преследований и недовольства граждан, которое могло бы помешать их желанию помочь святой инквизиции защитить наше вероучение и избавить его от угрозы со стороны Люциферова семени.

Голова у Себастьяна кружилась, как волчок. Так, значит, существуют «многочисленные свидетельства», подтверждающие эту несусветную ахинею? Кто же их оклеветал? И почему? Он всегда думал, что соседи любят их и ценят.

– Часть третья, заключительная. Я говорю и настаиваю, что Себастьян Кастро возглавил еретическое общество, совершавшее человеческие жертвоприношения, которое похитило, подвергло истязаниям и казнило юного бродягу, а затем вырезало у него сердце. Доказательством чудовищного преступления служит удаленный орган, найденный в конторе бакалавра, злодея и преступника. Кощунственная природа убийства лишает обычный суд права выносить решение по этому делу, которое переходит к святой инквизиции. Далее, хотя прокуратура официально не предъявляет Себастьяну Кастро обвинений, поскольку доказательств этого до сих пор не обнаружено никаких, он также считается подозреваемым в обесчещивании, пытках и убийстве Канделы Боусы, чье тело найдено рядом с трупом бродяги. В ходе разбирательства и в зависимости от его результатов будет установлено, следует ли добавить это преступление к остальным.

Себастьян вытаращился на прокурора. Он ослышался или ему действительно приписывают ритуальные убийства? И что это, черт возьми, за сердце, найденное в его конторе?

– Далее, – продолжал дон Педро де Сифуэнтес. – Поскольку Себастьян Кастро вел себя как закоренелый преступник, упрямо отрицая совершенное им во время процедуры увещевания, я прошу и молю, чтобы в том случае, если после всех стадий судебного разбирательства, включая приведение доказательств, он проявит такую же непокорность, его подвергли пыткам, дабы он рассказал о том, о чем сейчас злокозненно умалчивает, и пусть эти пытки повторяются в соответствии с законом до тех пор, пока из его уст не вырвется истина. Далее, прошу и молю, чтобы в том случае, если он выдержит пытки и не признается, это не нанесло ущерба представленным доказательствам и не уменьшило их ценности, а также не повлияло на вынесение обвинительного приговора.

Прокурор прервал чтение, выпил воды, прочистил горло и продолжил:

– Далее, прошу и молю признать эти обвинения действительными, а Себастьяна Кастро – виновным в ереси, вероотступничестве, ритуальных убийствах, укрывательстве иудействующих и лжесвидетельстве. Далее, прошу и молю, чтобы в наказание за содеянное и в назидание прочим он был приговорен к конфискации имущества, полному отлучению от церкви и передаче светским властям, дабы они, в соответствии со своими полномочиями, применили к нему очищающий огонь. Учитывая серьезность содеянного, я прошу и молю трибунал приговорить его к сожжению заживо, в полном здравии и разрешить применение милосердной гарроты только в случае полного раскаяния, состоящего из признания в совершении упомянутых преступлений, изобличения соучастников и недвусмысленного покаяния. Я требую справедливости и клянусь на Священном Писании, что этот обвинительный документ не содержит ни коварства, ни злого умысла.

Закончив читать, обвинитель сложил листок, передал его комиссару и сел.

Бледный как смерть Себастьян обливался холодным потом и дрожал всем телом. Где-то в груди застыл комок, затруднявший дыхание; уши отказывались слышать такую чудовищную клевету, защищаясь от нее оглушительным звоном; глаза следили за происходящим равнодушно, будто наблюдали за безумной комедией с запутанным сюжетом; мозг пытался сохранять здравомыслие, отказываясь верить, что все происходящее касается его самого.

– Желаете ли вы что-нибудь сказать в свою защиту? – спросил дон Гаспар. – Помните, что вы давали присягу.

– Вы совершаете огромную ошибку. Изувечить ребенка и надругаться над девицей? Поверить не могу, что вы связываете меня с подобным зверством!

– Это делаем не мы, но орган, обнаруженный в вашей конторе.

– Должно быть, произошло недоразумение. Я в жизни не предавался подобным извращениям.

– И все-таки орган нашли у вас, – невозмутимо возразил дон Гаспар. – Как вы это объясните?

– Я не могу объяснить то, чего не понимаю, – пробормотал Себастьян, слишком растерянный и напуганный, чтобы мыслить ясно.

– Расскажите нам о Канделе Боусе. Вы заманили ее в ловушку и убили?

– Ни в коем случае. Я в жизни никому не причинил вреда.

– Ее тело обнаружили рядом с телом мальчика, чей орган вы прятали.

– Мне все равно, где нашли тело. Повторяю, в своей жизни я не обидел ни единого человека.

– Кто вам помогал?

– Никто мне не помогал, потому что я ничего не сделал, – в отчаянии простонал Себастьян.

– Не позволяйте умопомрачению взять над вами верх, – снисходительно посоветовал дон Гаспар. – Несмотря на то что ваша вина выглядит неопровержимой, трибунал жаждет проявить к вам милосердие, но регламент не допускает этого без признания вины. Нам нужно, чтобы вы признались в совершенных вами деяниях и раскрыли имена своих сообщников. Избавьте себя от мучений и не заставляйте нас идти до конца. Вас могут обречь на жестокие мучения.

– Моя вина выглядит неопровержимой? – взвился Себастьян. – Неужели все уже решено? Что зачитал обвинитель, обвинение или приговор?

– Обвинение, которое грозит превратиться в приговор, если вы откажетесь сотрудничать с правосудием.

– О каком правосудии вы говорите? Вы только что назвали мою вину доказанной, ваше преподобие. Вы осудили меня еще до того, как начали судить.

– Я сказал, что ваша вина выглядит неопровержимой, но не заявляю, что она является таковой. Докажите обратное, и мы вас оправдаем.

– Как доказать то, чего не было? Бремя доказывания должно лежать на том, кто утверждает, а не на том, кто отрицает. Если ваша милость утверждает, что я насиловал, увечил и убивал, она должна это подтвердить.

– Мы нашли сердце мальчика среди ваших вещей! – гневно воскликнул дон Гаспар. – Насколько убедительной можно считать подобную улику?

Не в силах это опровергнуть, Себастьян замолчал. Хотя неожиданные события обрушились на него, как камни из катапульты, и он чувствовал себя сраженным, образ Энрике Валькарселя то и дело возникал среди его беспорядочно метавшихся мыслей, как вершина посреди туманной равнины.

В темноте камеры он не переставал размышлять и чем дальше, тем больше убеждался, что все это имеет непосредственное отношение к Валькарселю. Вот почему, узнав о варварском деянии, которое он якобы совершил, Себастьян сразу же вспомнил это имя. Однако это было всего лишь имя. Не более того. Ничто не подтверждало этой догадки, не связывало Валькарселя с обнаружением сердца и даже не встраивало его в логическую цепочку, которая придала бы рассуждениям Себастьяна хоть какую-нибудь последовательность. Энрике, Энрике, Энрике. Все его существо выкрикивало это имя, будто в голове засело полчище цикад. Настойчивое стрекотание отдавалось в висках. Энрике, Энрике, Энрике. Громко, затем чуть тише; едва различимое бормотание сменялось воплем, воем, улюлюканьем, шепотом. Голос его внутреннего «я», то тихий, то громкий, повторял одно и то же. Эти звуки оглушали мозг, сливаясь в яростный хор, и наконец перешли в такой рев, что невозможно было различить ничего, кроме этого имени. Никаких других размышлений, догадок, предположений, предчувствий, построений. Ни пустых, ни правдоподобных, ни поверхностных, ни глубоких. Никаких. Они заглушали даже самое важное, самое весомое: в ночь нападения Энрике не просто украл завещание дона Пелайо, но оставил ему смертоносный подарок.

– Не усугубляйте свое положение и скажите, кто входит в шайку еретиков, которую вы возглавляете вместе с Маргаритой Карвахаль, – призвал дон Гаспар.

– Шайка еретиков? – устало пробормотал Себастьян. – Все, что мы возглавляем, – это добрая семья. И кстати, если орган был найден в моей конторе, почему вы привлекли мою жену? Он появился в моих владениях, к которым она не имеет ни малейшего отношения. Вам не хватает улик, которые могли бы ее изобличить.

– Прегрешения Маргариты Карвахаль будут рассмотрены в надлежащее время, и смею заметить, что вас это не касается. Займитесь лучше собой, потому что у вас еще много дел. Продолжим. Что вы думаете о Лоренсо Сантъестебане? Мы знаем, что его рабочий день начинался на рассвете и он мог достаточно долго находиться в конторе один, ожидая вашего появления. Если вы утверждаете, что ничего не знаете о сердце, убийцей может быть он.

– Клянусь вам, Лоренсо мухи не обидит.

– А слуги, Биейто и Теодора? По настоянию вашей супруги они носили вам обед. Возможно, они воспользовались этим, чтобы подбросить вам роковой сверток.

– Ни в коем случае. Лоренсо, Биейто и Теодора – благородные люди, ваша честь. Готов дать руку на отсечение, что все трое невиновны.

– Если продолжите упорствовать, вам придется дать на отсечение не только руку! – нетерпеливо воскликнул дон Гаспар. – А как насчет Алонсо Кастро? Раньше он целыми вечерами просиживал в вашей конторе, готовя уроки. Он мог воспользоваться вашим недосмотром.

– Мой сын? – в ужасе вскочил Себастьян. – Вы что, с ума сошли? Он же еще ребенок!

– Сатана любит превращать нежных херувимов в падших ангелов.

– Прошу вас, ваше преподобие. Мы говорим о ни в чем не повинном ребенке.

– Он уже несколько недель скрывается от правосудия. Тот, кто ни в чем не повинен, вряд ли ведет себя так.

– Зато тот, кто испытывает страх, – вполне, – заметил Себастьян, испытавший облегчение оттого, что мальчики на свободе. – Прошу вас, не впутывайте моих близких в это темное дело. Все они – ревностные христиане и живут по Божьим заповедям.

– Тогда объясните нам, как сердце попало в ваши владения, если ни вы, ни люди, имеющие к ним доступ, его там не прятали. Неужто оно само по себе выпрыгнуло из детского тела, пролетело по воздуху и приземлилось в конторе честного нотариуса, чтобы можно было возвести напраслину на него и благочестивых христиан, которые его окружают?

– Я не знаю, – пробормотал Себастьян. – Честное слово, не знаю.

– Вы по-прежнему будете молчать?

– Я буду настаивать на своей правоте. Я невиновен.

– В качестве исключения нарушу тайну следствия и доверю вам сведения, которые, возможно, заставят вас отказаться от упрямого молчания. Лоренсо Сантъестебан содержится под стражей и в надлежащее время также предстанет перед этим трибуналом, чтобы ответить на наши вопросы. Если вы согласитесь сотрудничать с нами, назовете имена ваших сообщников и не упомянете его имени, мы его освободим. И напротив, если вы будете упорно отрицать очевидное, он останется в тюрьме. Вы и в самом деле готовы усугубить невзгоды своего верного помощника, добавив это к бесчисленным прегрешениям, которые отягощают вашу душу?

– Вы заключили его в темницу только для того, чтобы допросить? – изумленно воскликнул Себастьян. – Человека нельзя брать под стражу из-за такой мелочи. Выпустите его немедленно! Он не совершал никакого преступления!

– Значит, его совершили вы? – взорвался дон Гаспар. – Вы оборвали жизни двух молодых людей, вызвав демона? Вы утолили Вельзевулову жажду крови, проведя черные ритуалы в его честь и ради его блага? Признавайтесь!

– Нет, нет, нет! Я не признаюсь в подобной дикости.

– Вы признаетесь – добровольно или в камере пыток, но признаетесь.

Преисполненный решимости стоять на своем, Себастьян закрыл глаза и попытался придумать лазейку в законе, которая позволила бы ему ускользнуть от монахов, заранее убежденных в его виновности. Внезапно ему в голову пришла идея.

– Я отвожу трибунал в связи с неподсудностью ему этого дела. Поскольку в убийстве Канделы Боусы не обнаружено проявлений ереси, Священная канцелярия не имеет полномочий им заниматься. Соответственно, я прошу, чтобы дело рассматривалось светским судом.

– Во-первых, хотя в убийстве Канделы Боусы действительно не обнаружено проявлений ереси, ее останки покоились рядом с телом юноши, убийство которого кричит о таких проявлениях, а следовательно, оба убийства связаны между собой. Во-вторых, прокурор – пока что – обвиняет вас не в смерти девицы, а в смерти юноши, которое входит в компетенцию Священной канцелярии. И в-третьих, вы начинаете испытывать мое терпение. Советую вам больше не касаться судебного процесса и от души исповедоваться!

– Я не возьму на себя чужих грехов, – вызывающе заявил Себастьян. – И повторяю свою просьбу.

– В знак снисхождения, которого вы, по моему скромному мнению, не заслуживаете, я возьму на себя труд рассказать о некоторых особенностях светского судопроизводства. Если, узнав о них, вы не откажетесь от своей просьбы, трибунал рассмотрит ее и примет окончательное решение. Согласны?

– Согласен.

– Возможно, вы не в курсе, что, будучи не в состоянии выносить зловоние, царящее в светских тюрьмах, попавшие в них заключенные принимаются богохульствовать, добиваясь перевода в наши камеры, гораздо более благоустроенные. Так обстоит дело в Толедо, и, хотя у Священной канцелярии пока нет собственных тюрем в Мадриде, отведенные нам в этом городе темницы устроены в соответствии с требованиями инквизиции. Кроме того, никто не станет содержать вас в отдельной темнице, иначе говоря, вашими соседями будут около двадцати злоумышленников, которые, похоже, не ведают милосердия к насильникам, выбирающим своими жертвами детей. Что же касается пыток, к которым Священная канцелярия прибегает исключительно редко и лишь в тех случаях, когда все более мягкие средства исчерпаны, светские судьи применяют их с самого начала разбирательства и, в отличие от нас, порой так усердствуют, что выдумали даже особые мучения – «изысканные»: палачи причиняют боль «изысканным» способом, не давая обвиняемому умереть от боли, хотя часто впадают в раж и переходят границу. Если это вас прельщает, мы с удовольствием рассмотрим ваше возражение против юрисдикции нашего трибунала. Решайте сами.

Себастьян задумался. Он догадывался, что это уловка, призванная запугать его и заставить отступиться, потому что ни один здравомыслящий инквизитор не откажется от столь лакомого дела. Однако мысль о том, что его будут содержать в одной камере с настоящими преступниками или подвергнут указанной – наверняка неминуемой – пытке, подорвала его решимость и удержала от того, чтобы и дальше искушать судьбу.

– Хорошо, – смиренно пробормотал он. – Я отзываю свое требование и подчиняюсь решениям этого трибунала.

– Я рад, прежде всего за вас. Вряд ли это приключение пришлось бы вам по душе. А теперь прошу вас в последний раз: признайте свою вину.

– Я не могу лгать.

– Как вам угодно, – вздохнул дон Гаспар. – Не буду настаивать. Объявляю стадию предъявления обвинений завершенной, мы переходим к рассмотрению доказательств. Прокурор приступает к перечислению свидетельских показаний. Предоставьте обвиняемому адвоката от Священной канцелярии и дайте упомянутому адвокату возможность ознакомиться с материалами дела в установленном законом порядке для подготовки защиты. Заседание окончено.

– Минуточку! – прервал его Себастьян. – Мне не нужен адвокат Священной канцелярии.

– По какой причине? Это добросовестные профессионалы с безупречной репутацией.

– Да, но их услуги оплачивает инквизиция, а я не могу доверять тому, кто состоит на жалованье у обвинителя. Мы с женой наймем независимого адвоката.

– Боюсь, что только адвокат Священной канцелярии имеет право защищать заключенных в тюрьмах Священной канцелярии. Отсюда и почетное именование.

– Осмелюсь предположить, что он защищает интересы Священной канцелярии, делая вид, что борется за интересы своих подопечных… Отсюда и почетное именование.

– Перестаньте острить, – раздраженно бросил дон Гаспар. – Ваше замечание не остроумно и неуместно.

– Я не острю, ваше преподобие. Я всего лишь стремлюсь защитить свои права.

– Этим займется адвокат от Священной канцелярии, нравится вам это или нет.

– И кому же вы поручите это дело? – переспросил Себастьян, не скрывая досады.

– Вы сами выберете адвоката. Мы предъявим вам список имен, и вы укажете на того, кто внушает вам наибольшее доверие. Однако учтите, что, в соответствии с законом, ваши встречи будут проходить в присутствии комиссара и тайного писца, заносящего на бумагу содержание беседы.

– Правила также позволяют обвиняемому составить собственное заявление о защите. А раз так, я требую, чтобы мне дали бумагу и перо, а также позволили ознакомиться с доказательствами.

– Вам будут предоставлены письменные принадлежности, но доказательства по делу будут показаны адвокату и никому другому, – проговорил дон Гаспар.

– Как же я могу опровергнуть обвинения, не изучив их подробно? – возмутился Себастьян.

– Вы о них осведомлены и можете выдвигать любые доводы, какие сочтете нужными. Вам выдадут десять листов бумаги, заверенных нотариусом инквизиции, и вы вернете все десять: использованные – адвокату, а неиспользованные – комиссару. Понятно?

– Да, ваше преподобие, – смиренно ответствовал Себастьян.

– Заседание закрывается, – объявил дон Гаспар, помахав колокольчиком. – Альгвасил, уведите его и приведите женщину.

Узнав о преступлениях, которые ей вменяются, Маргарита испытала такое потрясение, что покачнулась и упала. Дон Гаспар позвонил в колокольчик, в зал вошел альгвасил и усадил ее обратно на скамью.

– Не верю, что вы нашли сердце ребенка среди вещей моего мужа, – лепетала она, все еще пошатываясь и стараясь сдержать судорожные рыдания. – Вы пытаетесь запутать меня, чтобы я поверила в ваш обман, но у вас ничего не получится.

– Обвинение не лжет, – заметил дон Гаспар, равнодушно взирая на отчаявшуюся женщину. – И доказательства тоже. Прокурор изложил их вам в том виде, в каком они были представлены нам. Мы не желаем причинять вам зла. Мы проявляем милосердие и хотим избавить вас от мучений. Помогите нам и признайтесь во всем.

– Ложь! – вскричала Маргарита, вскакивая с табурета во внезапном приступе гнева, который моментально высушил слезы и зажег ее покрасневшие глаза. – Вы вовсе не намерены избавлять меня от злоключений. Наоборот, вы хотите запутать меня и заставить сдаться. Вы отказали мне в священнике, Евангелии и даже в причастии. Не смейте угрожать мне пыткой. Вы и так слишком долго терзали меня, ибо худшая мука для христианина – лишиться духовного утешения.

– Для христианина это, безусловно, худшая из мук. Для тех же, кто притворяется христианином, это явно не так.

– Я уже говорила вам, сеньор: я ни в чем не притворяюсь. Я поклоняюсь одному лишь Иисусу Христу.

– Вы не едите свинины, тщательно убираете дом по пятницам, готовите еврейское жаркое и топчете распятие у всех на виду. Подобные проступки едва ли украшают душу католика.

– От свинины у меня болит живот, и, повторяю, я не издевалась над распятием. Произошло прискорбное недоразумение, в котором нет совершенно ничего незаконного.

– Что вы можете сказать о ритуальном убийстве, в котором вас обвиняет прокурор? – спросил дон Гаспар, пропустив мимо ушей доводы Маргариты.

– Это гнусная клевета, недостойная тех, кто, по их утверждению, представляет Господа на земле, – выпалила она.

Маргарита по-прежнему стояла на полу, расставив ноги, насколько позволяли цепи на лодыжках, и вытянув перед собой руки; глаза же ее лихорадочно сияли, излучая такую силу и такое презрение, что все были поражены.

– Воздержитесь от оскорбления Священной канцелярии, Маргарита, – угрожающе прошипел дон Гаспар. – И советую вам умерить свой пыл: вряд ли вы что-то выиграете, вызывающе ведя себя перед трибуналом.

– Разве у меня нет права заявлять о своей невиновности, пока я не охрипну? – От волнения она перешла на крик, и ее возбуждение передалось инквизитору. – Вы обвиняете нас в преступлении, которого мы не совершали, – чего же вы ждете? Чтобы я умолкла?

– Я велел вам держать себя в руках, иначе я добавлю непослушание к вашему списку грехов, и без того длинному.

Дон Гаспар выпрямился и теперь походил на разъяренного зверя, готового наброситься на жертву.

– Больше всего меня убивает то, что я лишена евхаристии, – попыталась оправдаться Маргарита, сочтя, что будет разумнее отступить. – Найдите мне служителя церкви. Умоляю вас о милосердии. Я жажду услышать слово Божье, причаститься и исповедаться.

– Перед вами не один, а два служителя церкви. Признайтесь во всем, и этим же вечером мы отправим к вам в тюрьму одного из наших братьев во Христе.

– В чем я должна признаться? В том, что мы убиваем мальчиков и вырезаем у них внутренности? Посулите мне вечность в аду, если хотите, но даже так вы не заставите меня согласиться с этой чушью.

– Сердце было спрятано в конторе вашего мужа. Вы действительно считаете выводы этого трибунала необоснованными?

– Полностью необоснованными.

– Объясните причину. С какой стати мы должны снимать с вас подозрения, если все улики указывают на вас?

– Потому что вещи не всегда таковы, какими кажутся, видимость часто обманчива, – ответила Маргарита, решив хранить спокойствие и больше не бунтовать. – Похоже, в расследование закралась ошибка, которая запутала вас и увела от истинного виновника. Ваша задача – найти эту ошибку и вернуться на путь разума. Разве вы не понимаете, что концы с концами не сходятся? Я мать, сеньор. Мать не может убить ребенка, который мог бы быть ее сыном.

– У змеи рождаются змееныши, и это не мешает ей пожирать потомство других рептилий.

– Перед вами не змея, а женщина, – возразила Маргарита. Не в силах сражаться дальше, она в изнеможении пошатнулась и упала на колени. – Ради всего святого! Я добрая женщина.

– Ева тоже была женщиной и тем не менее погубила все человечество, включая детей, вкусив запретный плод, что лишило нас рая и запятнало первородным грехом.

– Но ваша покорная слуга не зовется Евой, сеньор, – простонала она, пряча лицо между скованными запястьями. – Мое имя – Маргарита Карвахаль, и я никогда не причиняла зла ближнему. Умоляю вас! Мне нужен священник!

– Вы обвиняетесь в вопиющей ереси. Пока вы не отречетесь от своих еретических убеждений, Священный трибунал не даст вам общения с Богом, которого вы отвергаете.

– Но я не отвергаю Бога! – Судорожно изогнувшись и обратив лицо к небу, Маргарита выкрикнула это так пронзительно, что четверо мужчин вздрогнули. – Как мне вас убедить? Я люблю его больше всего на свете и нуждаюсь в нем.

– Альгвасил! – Дон Гаспар взмахнул колокольчиком и, когда тот вошел в зал, кивнул на Маргариту. – Поднимите заключенную и усадите. Я не потерплю подобных сцен в присутствии членов трибунала.

– Сжальтесь надо мной и приведите священника! – воскликнула Маргарита, когда альгвасил схватил ее под мышки и усадил обратно на скамью. – Не лишайте меня Божественного света в такое темное время.

– Если вы не признаетесь, мы предадим вас пыткам, и тогда мрак сгустится еще больше. Неужели вы продолжите упорствовать, опровергая очевидное, и испытаете их на себе?

– Бог этого не допустит. – Маргарита была напугана, но смиряться не собиралась. – Зачем ему подвергать мучениям свою преданную молитвенницу?

– Бог создал нас по своему образу и подобию, но вложил в наши души упрямство и склонность к искушениям. Иногда наши слабости причиняют Ему не слишком сильную боль, и мы можем искупить их молитвой, но, когда мы оскорбляем Его, потрясая оружием сатаны, одних молитв недостаточно. А потому я не согласен с вами и твердо верю, что, продолжая изрыгать хулу и ложь, вы делаете пытку не только возможной, но и неизбежной. И мы покоримся неизбежному, не сомневайтесь в этом.

– Я не оскорбляю Бога, расчленяя детей, сеньор. – Сверкнув глазами, Маргарита вперила в инквизитора взгляд, полный мужества, страха и бессилия. – Вы разрушаете жизни двух добрых людей, и как раз это Его оскорбляет, потому что Бога огорчает несправедливость и на небесах, и на земле.

– Опомнитесь, женщина. Опомнитесь и заставьте себя признаться.

– Никогда. Я никогда не признаю злодеяния, в котором вы меня обвиняете.

– Это ваше последнее слово?

– Если другого выхода нет, обещаю вам, что умру с ним на устах.

Дон Гаспар устало вздохнул, пожал плечами и сокрушенно покачал головой. Затем приказал назначить адвоката по делам заключенных от Священной канцелярии и, снова позвонив в колокольчик, завершил заседание.