Неудачная встреча с Адвокатом по невозможным делам настолько испортила Алонсо настроение, что ночью он не мог заснуть. Прошлое причиняло слишком много боли, настоящее было слишком запутанным, и, не в силах сомкнуть глаз, он думал о будущем. Он приступит к изучению права и станет Адвокатом по справедливым делам, защитником безвинных, взыскующим правды, а не богатств или удовлетворения суетных желаний, которые оно порождает.

Когда на горизонте забрезжил рассвет, он вернулся к реальности. Сняв непромокаемый ранец и убедившись в том, что папка по-прежнему суха, он извлек Суму Надежды и задумчиво осмотрел ее содержимое.

Поскольку на адвоката денег все равно не хватало, он терялся в догадках, куда их следует вложить. Он поклялся Себастьяну тратить их лишь в крайнем случае. Можно ли считать крайним случаем необходимость купить еды? Не нарушит ли он слово? Если не считать благотворительной похлебки и тухлых объедков, извлеченных из уличного мусора, после предложенного доном Мартином бульона он ничего не ел и разве что не падал от голода. Либо он раздобудет что-нибудь, достойное названия съестного, либо умрет – иначе говоря, в любом случае нарушит свое обещание, не потратив содержимое Сумы ни на еду, ни на что-либо иное. Итак, он решил пойти на площадь Себада и купить у торговцев что-нибудь посытнее мутной жижи из Сан-Фелипе. Порцию летуарио, жареные слойки или мясной пирог.

Не раздумывая более ни секунды над этим захватывающим планом и боясь раскаяться в своем скоропалительном решении, он отправился в путь, надеясь отведать то, что к этому времени казалось ему настоящим деликатесом. Когда он проходил мимо церкви Сан-Андрес и коллегии Сан-Ильдефонсо, путь ему преградили двое тамошних сирот с плетеной корзинкой в руках:

– Не хотите ли внести свой вклад в содержание нашей школы, сеньор? Бог вознаградит вас за это.

Хмурый и отчасти пристыженный, Алонсо обошел их и зашагал дальше. Он с удовольствием бы снизошел до просьбы малышей, но в его положении скорее пристало просить подаяние, нежели подавать. Несмотря ни на что, нравственные правила, привитые ему Себастьяном и Маргаритой, так настойчиво вынуждали его пожалеть о своем эгоизме, что на площади Себада он вошел в часовню Богоматери Милостивой, пал ниц перед Пресвятой Девой и попросил у нее прощения за то, что отказал в милосердии тем, кто, подобно ему и Диего, страдает от нехватки еды и тепла.

Внезапно он прервал молитву, посмотрел на статую Девы Марии, и ему показалось, что ее нежное деревянное лицо улыбнулось, как будто Дева одобряла его покаянные мысли.

Сума Надежды принадлежала не ему одному. Половина была собственностью Диего, и внезапно он понял, куда теперь следует двинуться: в Инклусу. Не отнеси он Диего туда, тот бы умер. Так он отзовется на мольбы детишек из Сан-Ильдефонсо, но косвенно: вместо того чтобы жертвовать на коллегию, отдаст свои деньги приюту. Он отнесет монахиням долю Диего и поможет прокормить не только своего брата, но и других несчастных, на которых обрушились такие же напасти.

Поскольку в часовне никого не было, Алонсо воспользовался моментом, снял ранец и вытащил Суму Надежды. Отняв у стаи крыс грязную тряпку, застрявшую между плитами, он высыпал в нее половину содержимого, завязал тряпку узлом и засунул за пояс кальсон. Желая отдать должное месту, породившему эту идею, он достал пару монет и сжал их в руке. Затем застегнул ранец, повесил его на плечи, привязал к груди и, поклонившись на прощание Деве, вышел на улицу.

Сначала он разыскал приютских детей и, обнаружив их в окрестностях школы, бросил в корзину две монеты, которые оставил при себе. Потом направился в сторону Инклусы.

Дойдя до двери с барабаном, он резко остановился. Прошла всего неделя с тех пор, как он опустил туда Диего, а казалось, что миновала вечность: он нестерпимо скучал по брату, и семь дней разлуки стали для него не менее тягостным испытанием, чем семь столетий. При виде барабана у него перехватило дыхание, по спине побежали колючие мурашки. Совсем как в ту ночь. Поток сожалений, печали и тоски по прошлому расправился с остатками мужества, превратив все его существо в дырявый дуршлаг, через отверстия которого хлынули слезы. Острые и ранящие, они обжигали щеки и душу. Как и в ту ночь.

Ослепленный плотной пеленой горя, он попытался восстановить самообладание и сосредоточиться на цели, заставившей его прийти сюда: отблагодарить монашек, приютивших Диего. Заодно ему хотелось получить новости о брате. Зная, что тот в безопасности, ест вволю и укрыт от зимней стужи, он будет меньше терзаться и, возможно, убедит себя в том, что поступил правильно, вверив брата попечению Инклусы.

Поместив в барабан полный тюк монет, он позвонил в колокольчик и стал ждать. Раздался скрип открывающейся ставни, и мгновение спустя барабан повернулся.

– Святая Мария Одиночества! – воскликнул женский голос по ту сторону. – Что за ангел небесный приносит нам столь щедрый дар?

Алонсо хотел было заговорить, объясниться, все рассказать и, прежде всего, разузнать о Диего. Но когда барабан повернулся к нему зловещим деревянным нутром, воспоминание о той страшной минуте, когда он увидел этот зев впервые, лишило Алонсо воли. Полностью захваченный видениями, он не мог проронить ни слова и лишь беззвучно открывал рот, издавая чуть слышные хрипы.

– Из вашего молчания я делаю вывод, что вы хотите остаться неузнанным, – заключила монашка, напрягая слух и не улавливая ничего, кроме уличного шума, такого привычного в этом оживленном квартале. – Не бойтесь, я никому не скажу. Однако позвольте мне воззвать к Всевышнему, чтобы он даровал вам милость. Щедрые дарители вроде вас не дают нам пойти ко дну, особенно в такие суровые зимы, когда смерть опустошает наше богоугодное заведение: ежедневно гибнут десятки детей, несмотря на все усилия. В жаровнях почти нет угля, а голод мы утоляем лишь горячей водой. Благодаря вашей щедрости мы сможем приготовить что-нибудь посущественнее и немного подкрепить наши силы. Радуйтесь, кем бы вы ни были, потому что сегодня вы, возможно, спасли несколько жизней.

Неспособный испытать даже малейшее удовлетворение, Алонсо вздрогнул. Голос сказал, что ежедневно погибают десятки детей! Что, если Диего оказался в числе этих несчастных? Что, если он не выжил? Что, если?..

Отчаянное желание получить ответ привело к тому, что голосовые связки одеревенели и вопрос застыл на языке, так и не родившись. Алонсо не хватало отваги его задать. Он бы не вынес такого удара. Как продолжать борьбу, если к голоду, холоду и беспокойству относительно того, чем закончится этот кошмар – который, быть может, не закончится никогда, – добавится потеря Диего? Как превозмочь боль оттого, что он стал причиной смерти своего брата?

Не находя в себе мужества услышать подтверждение ужасной догадки, он выбрал робкую надежду, порожденную сомнением, и бросился бежать. Без цели. Как в ту ночь. Но тогда у него были силы, вера и жажда сражаться, теперь же он чувствовал только угрызения совести, голод и невыносимое желание раздобыть хотя бы кусок хлеба.

Он снова несся во всю прыть, поскальзываясь на льду и обливаясь слезами, как в ту роковую ночь первого февраля, пересек Пуэрта-дель-Соль, полный решимости не останавливаться, пока не достигнет края какого-нибудь отвесного склона, не прыгнет вниз и не получит увечий, несовместимых с жизнью, которую он ненавидел с каждым днем все больше. Тем не менее вскоре все изменилось. Волнующие яства на рыночных прилавках манили его куда сильнее самоубийства, и, пробегая мимо, он внезапно вернулся к первоначальному плану – приобрести съестное и унять нытье в животе. У него кружилась голова, в глазах все плыло, ноги едва передвигались. Или он что-нибудь съест, или слабость его доконает.

Он подошел к ящику с овощами и, спрятавшись за воротом плаща и полями шляпы, стал ждать своей очереди, прислушиваясь к разговорам местных. Внезапно один из них упомянул о ритуальных убийствах, и прочие немедленно оживились. Хозяин овощей разразился проклятиями в адрес Кастро, владельцы соседних лавок поддержали его, а покупатели требовали безжалостного возмездия.

Душевная боль мгновенно улетучилась, ее сменила бушующая ярость. Алонсо с трудом сдержался, чтобы не начать раздавать удары направо и налево. Сжав кулаки, он развернулся и зашагал прочь.

– Даже если голод отправит меня в ад, это мерзкое пристанище злобных кретинов не получит от меня ни реала, – процедил он сквозь зубы, красный от волнения и ярости.

Затем он направился на Пласа-Майор, где царило обычное столпотворение. Пекари и мясники наполняли воздух запахами, рождавшимися при изготовлении соответствующих продуктов. В центре площади стояли лари с овощами, несколько ящиков с фруктами и клетки с домашними птицами, чьи крики заглушали перебранку хозяев. По соседству располагались прилавки, служившие иллюстрацией к басне о Магомете и горе: если прохожий не шел к лавочникам, те сами шли к прохожему и приглашали его заглянуть в заведение. Хотя никто из них не отчаивался, многие терпели неудачу, поскольку, в зависимости от избранного способа, эти попытки заканчивались благополучно или плачевно.

Талантливейшие зазывалы, способные продать даже песок в пустыне, цепляли клиента сразу, стоило им выйти на улицу; болтуны принимались так сильно докучать своей жертве, что та в конце концов соглашалась; неумехи убеждали только друзей, которые, сжалившись, оказывали им милость; самые шебутные получали скандалы, а не клиентов, ибо вместо приглашения посетить лавку начинали заталкивать в нее, что неизменно заканчивалось перепалкой между насильно заталкивающим и насильно заталкиваемым.

Глашатаи и коробейники всех видов умножали суету, вклиниваясь в толпу и выкрикивая соответствующие призывы.

Алонсо направился к одному из центральных прилавков, вновь приготовился ждать своей очереди и, как и в прошлый раз, отказался от изначального намерения: два альгвасила подошли проверить, соответствует ли прилавок требованиям общественной торговли.

Закутавшись в плащ, он повернулся и пошел прочь. Какой-то парнишка, убегавший от торговца, налетел на него и, не извинившись, помчался дальше.

– Вор! – завопил торговец, размахивая дубинкой. – Проклятый паршивец! Верни мне мой лук, негодяй!

То ли потому, что он сам был голоден и хотел помочь другому бедолаге, то ли из желания отомстить гильдии за нападки на Кастро, свидетелем которых он был на Пуэрта-дель-Соль, Алонсо вытянул ногу, и торговец упал ничком. Заметив это, мальчик на мгновение притормозил, подмигнул Алонсо и исчез в толпе.

Алонсо увидел, что торговец встал на ноги, поднял дубину и направился к нему, а альгвасилы собираются прийти торговцу на помощь. Алонсо бросился прочь с Пласа-Майор и не останавливался, пока не убедился, что его никто не преследует.

Пытаясь подавить кашель и восстановить дыхание, чтобы не привлекать внимания прохожих, он стоял посреди улицы. Что, черт возьми, происходит? Он трижды пытался купить провизию, и каждый раз ему что-нибудь мешало. Неужели даже кошелек, полный монет, не поможет утолить голод? Проклиная неудачный день, он побрел к Сеговийскому мосту. Там он купит еды у какого-нибудь заезжего торговца и больше не станет вести себя так безрассудно. Не следует появляться в людных местах, а в центре, да еще в самые оживленные часы, надо вести себя крайне осмотрительно. Его чуть не поймали, и все из-за его глупости.

Не переставая осыпать себя бранными словами, он прошел через Гвадалахарские ворота, поравнялся с Суконными рядами и перешел улицу Нуэва. Затем почувствовал, как кто-то дернул его за плащ, и, обернувшись, заметил тень, которая юркнула в переулок Сан-Мигель, направляясь к церкви Сан-Мигель-де-лос-Октоэс. Движимый любопытством, Алонсо последовал за ней и в выемке церковной ограды увидел мальчика, которого недавно спас от торговца. Ему было лет семь, от силы восемь; щеки раскраснелись от холода, нос был усеян веснушками, в карих глазах блестели озорные искорки, рыжие лохмы торчали во все стороны из-под конической шляпы с большим козырьком. Тело мальчика прикрывал дырявый кафтан, подпоясанный лохматым обрывком веревки, ноги были обернуты грязными тряпками, а в руке он держал деревянную лошадку.

Одарив Алонсо щербатой улыбкой и не говоря ни слова, мальчик протянул ему луковицу. Алонсо снял шляпу, поклонился в знак благодарности и принял подарок, как вдруг за его спиной раздался знакомый голос, и в его жилах застыла кровь.

– Эй, Антонио, какого черта ты раздаешь нашу еду кому попало?

От ужаса Алонсо позабыл о том, что его лицо не прикрыто. Моля Бога о том, чтобы это оказалось ошибкой, он медленно повернулся и в следующий миг убедился в том, что небо решило сыграть с ним очередную злую шутку: никакой ошибки не было. Голос принадлежал Хуану де ла Калье, однокласснику и противнику, который вечно втягивал его в потасовки.

Сначала Хуан не узнал его, но, присмотревшись, удивленно поднял брови. Беззаботный щеголь, которого он так любил дразнить, исчез. Рост остался прежним, зато в ширину он явно уменьшился. Грязные локоны ниспадали на лоб, спутанные пряди спускались до плеч, лицо осунулось, некогда румяные скулы заострились. Губы, прежде растянутые в улыбке, кривились в угрюмой гримасе, зрачки блестели в глубине запавших глаз; ярко-зеленые, те светились не радостью, как раньше, а печалью, гневом и тревогой.

– Ну и ну! – насмешливо воскликнул Хуан. – Неужто великолепный Алонсо Кастро вздумал путешествовать по миру обездоленных? Добро пожаловать в наши пенаты, сеньор дон.

Он согнулся в театральном поклоне. Антонио, чуждый язвительности, с восторгом последовал его примеру.

– Вы стали известной особой, – продолжил Хуан. – В частности, я знаю нескольких духовных лиц, которые мечтают растолковать вам начала христианской веры.

Алонсо не ответил, изо всех сил приказывая ногам прийти в движение и унести его прочь. Однако те будто примерзли к снегу и не слушались.

Хуан готовился выдать очередную остроту, когда Антонио с помощью гримас и знаков, сменявших друг друга с головокружительной скоростью, поведал ему о том, что произошло на Пласа-Майор. Расшифровав послание, Хуан по-новому взглянул на бывшего одноклассника. Скрывавшийся от инквизиции Алонсо сильно рисковал, помогая незнакомому воришке, и подобное благородство искренне его восхитило.

– Коротышка утверждает, что вы спасли его от озверевшего торговца, – заявил он совсем другим тоном.

– Боюсь, он преувеличивает, – возразил Алонсо. – Я действительно подставил ногу, и верзила грохнулся наземь, но малыш улепетывал, как заяц. Даже если бы я ничего не сделал, он бы все равно ушел.

– По-моему, даже если бы вы ничего не сделали, верзила все равно бы грохнулся наземь, – пошутил Хуан. – Ваши сапожища так огромны, что вы могли бы опрокинуть целый вражеский батальон.

Алонсо озадаченно покосился на него. Он ожидал, что Хуан продолжит насмехаться, а то и предупредит альгвасилов, тот же рассыпался в любезностях.

– Я снял их с мертвеца исполинского роста, – объяснил он. – Сначала мне приходилось делать гигантские шаги, а потом я привык.

– Вы в самом деле стянули их с трупа? Черт побери! Я делаю вывод, что в последнее время вы освоили не только Голиафовы шаги, но и кое-что еще.

– Возможно, – проворчал Алонсо.

– Добро пожаловать в уличный университет, – заявил Хуан беззаботным тоном, не испытывая, видимо, желания обращаться к властям. – Он дает великолепные уроки. Суровые, но в высшей степени наглядные.

– Почему мальчик не разговаривает? – Алонсо осторожно беседовал с Хуаном, пытаясь разгадать его подлинные намерения. – Он что, немой?

– Немой, осиротевший и слабый на голову. Если жить среди бархата и шелков, эти недостатки не обещают благополучного будущего, а для нашего брата все еще хуже. Поэтому я забочусь о нем и делаю для него все возможное. Харчей у нас кот наплакал, и мы таскаем все, что подвернется под руку. Да, Библия не благословляет такие методы, но что поделаешь. Судя по вашим тощим телесам, вы уже знакомы с наименее сострадательным преподавателем нашего почтенного университета под звездным пологом: его милостью Голодом.

– Да, мы с ним на короткой ноге. Он безжалостен и нехорош собой.

– Его никто не любит, зато все слушаются, а когда он в ударе, то не щадит даже мертвецов. Да что я вам рассказываю, если, взяв несколько уроков у его милости, вы завладели пожитками мертвого кабальеро?

– Благодаря им я до сих пор держусь на ногах, однако не испытываю никакой гордости по этому поводу. А вот вам есть чем гордиться. Забота о беспомощном ребенке делает вам честь. От дона Мартина я узнал, что вы защищаете двоих сирот, а теперь убедился в правдивости этой истории.

– Что за болтун наш дедуля! – воскликнул Хуан, покраснев. – С какой стати он потрошит мои кишки перед кем попало? Пресвятая Дева! Как спокойно мне живется с тех пор, как я избавился от его занудства и мании всюду совать свой нос!

– Избавились? Что вы имеете в виду? Вы бросили школу?

– Еще бы! У меня голова раскалывалась от такого количества цифр и букв. Я ходил туда только для того, чтобы доставить ему удовольствие, но старый болтун читал мне больше проповедей, чем Христос апостолам. А еще я надеялся, что когда-нибудь он разрешит мне воспользоваться линейкой, и, кроме того, меня забавляло, как вы выпендриваетесь. Когда же я сообразил, что до линейки дело так и не дойдет, а вы пропали, смысла ходить туда больше не было. Скука одолела меня, и я бросил это дело.

Алонсо нахмурился. Похоже, Хуан говорил искренне, но это новое приятельство его настораживало. Что замышляет Хуан? Втереться к нему в доверие, а затем предать? Понимая, что любой промах повлечет за собой тюремное заключение, а в конечном счете гибель семьи Кастро, он решил выложить все напрямую:

– Хватит ходить вокруг да около, Хуан. Я пропал, потому что монахи начали проявлять интерес к моей особе, а поскольку их учение меня не интересует, я предпочитаю держаться от них подальше. А посему, прежде чем мы продолжим наш приятный разговор, скажите откровенно: вы собираетесь меня выдать?

– Вовсе нет, – твердо ответил другой. – Мой щегол ни разу не чирикнет.

– Чем же объясняется ваше расположение? В школе вы только и делали, что чинили мне козни, и полагаю, за ее пределами вряд ли что-то изменится.

– Так было в безобидной школе и под присмотром учителя, мягкого, как айва. Однако Святая Мать-Церковь и ее прелаты кажутся мне куда менее добросердечными. У меня нет привычки добивать ближнего, попавшего в беду. Даже если этот ближний – накрахмаленный херувим.

– Если вы думаете, что я запутаюсь в паутине вашей необъяснимой любезности и ослаблю свою бдительность, вы ошибаетесь. Уличный университет научил меня не только грабить покойников, но и уносить ноги, почувствовав угрозу, и, даю слово, я сделаю это так быстро, что монах перекреститься не успеет.

– Что ж, поздравляю, – усмехнулся Хуан. – Учитывая, что в ваших сапожищах уместится пол-Мадрида, такая прыть кажется мне выдающимся достижением.

– Прикусите язык и хватит зубоскалить, – бросил ему Алонсо. – Откуда эта сердечность, если в школе вы не упускали случая поиздеваться надо мной и, кроме того, знаете, что я сын самых кровожадных преступников в Граде?

Хуан взял минуту на размышление. Алонсо всегда нравился ему, но жулики не водятся с зажиточными господами, и это правило не допускало сближения. Однако теперь обоих породнила улица, что меняло дело. Отныне перед ним был не дерзкий щеголь, а брат по несчастью, достойный дружбы. К тому же он знал о невиновности Кастро, что усиливало симпатию к их отпрыску, к которой добавлялось также сочувствие. Должно быть, щеголю нестерпимо слышать, как целый город поносит его родителей, и подозревать, что инквизиция обвиняет их в ритуальных убийствах.

Оценив обстановку, Хуан решил говорить начистоту. Он расскажет ему о Матео, посочувствует Кастро и пообещает ему поддержку, но сохранит в тайне историю об убийствах, и в частности о том, что Антонио был их свидетелем. Если Алонсо узнает, что Кастро никого не убивали, он предложит вместе отправиться к доминиканцам, не задумываясь ни о легковесности этих показаний, ни об опасности, грозившей малышу, которого могли поместить в сумасшедший дом. Хуан понимал, что для ослепленного отчаянием Алонсо на первом месте стояло спасение старших Кастро, а не безопасность Антонио, но сам он был обязан заботиться о благополучии мальчика и давать отпор каждому, кто попытается на него покуситься.

В то же время Антонио не должен был знать, что человек, упавший в обморок на улице Санта-Исабель, – отец Алонсо. Если бы малыш узнал правду, то разоткровенничался бы с Алонсо, что привело бы к тем же неприятностям. Следовательно, прежде чем возобновить разговор, нужно было избавиться от Антонио.

Мальчик зачарованно рассматривал Алонсо, запрокинув голову и приоткрыв рот.

– Хватит глазеть на него, как на Мессию, сошедшего с небес, – обратился Хуан к малышу. – Разве ты не видишь, что он такой же попрошайка, как мы с тобой, только выше ростом?

Малыш улыбнулся, указал на Алонсо, кивнул, выставил средний и указательный пальцы, добавил к ним безымянный и сложил руки в умоляющем жесте. Хуан понял смысл послания: Алонсо произвел на Антонио большое впечатление, он хотел пригласить его в их семью и просил с ним поговорить.

– Я не против, – ответил он. – Пойди поиграй, а я обо всем позабочусь. И не трогай лошадей за ноги, иначе я рассержусь.

Антонио подошел к Алонсо, который с недоумением наблюдал за этим диалогом, сложил руки на груди в знак благодарности за помощь на рынке, а затем поскакал куда-то на воображаемой лошадке.

– Он обожает лошадей и теребит за гриву каждую, которую встретит, – заметил Хуан. – Я ему запретил, потому что в один прекрасный день лошадь лягнет его копытом, но проще муху отогнать от навозной кучи. Вчера он чуть не…

– Что он вам сообщил? – перебил его Алонсо. – Он указал на меня и выставил три пальца. Уж не думает ли он, что на третьего Кастро тоже следует надеть кандалы? Что означает ваше «я обо всем позабочусь»? Вы что, собираетесь предупредить власти?

– Успокойтесь, дружище. Повторяю: я не раскрою рта.

– Я успокоюсь, когда вы мне объясните, о чем шла речь в этой пантомиме. Меня разыскивают все городские стражи порядка. Почему, имея возможность поучаствовать, вы ведете себя как друг, которым, по сути, не являетесь?

– Если бы даже я считал Кастро виновным в ритуальных убийствах, я бы не отдал их сына в руки правосудия, – выпалил наконец Хуан. – Я поквитался бы с ним сам, собственными руками спустил бы с него шкуру. И тем отомстил бы за смерть друга.

– Друга? О ком вы?

– Вы же сами говорите, что этот болтун дон Мартин рассказал вам про двоих братьев-сирот: Антонио, с которым вы только что познакомились, и Матео. Мы заботились друг о друге. Вместе искали пропитание, бездельничали, болтали, смеялись… Мы были друзьями, лучшими друзьями. Однажды ночью Матео исчез, и вскоре его труп нашли рядом с телом девицы по имени Кандела Боуса. Над ней поглумились, да так, что в итоге она испустила дух, а у Матео вырезали сердце. Оба они стали жертвами ритуальных убийств.

Алонсо был потрясен. До того, как его жизнь превратилась в кошмар, эти события не имели для него никакого значения, а впоследствии волновали его лишь потому, что, казалось, стали причиной его злоключений. Он не испытывал ни малейшего сочувствия ни к убитым юноше и девушке, ни к их близким.

– Я понятия не имел! – пролепетал он.

– В общем, я не собираюсь никому вас сдавать, – объявил Хуан с печалью в голосе. – Если бы я считал вас потомком нечестивцев, предавших Матео земле, ваша кровь уже бы окрасила эту грязь.

– Пусть Бог не отнимет у вас ясности рассудка, – вздохнул Алонсо, постепенно успокаиваясь. – Я бы хотел, чтобы это качество было присуще каждому. Но люди руководствуются лишь глупостями и кривотолками, потому что все без исключения указывают на моих родителей.

– Это полная чушь. Я знаю Себастьяна Кастро, в школе они с доном Мартином часами болтали о какой-нибудь заумной ерунде, и я не могу себе представить, чтобы он участвовал в такой дикости.

– Остальные тоже знают его и все-таки считают главарем Секты.

– Остальные не в состоянии присесть и как следует поразмыслить, так уж заведено в наших краях. Судьи расследуют преступление, повесив перед этим подозреваемого, и вместо того, чтобы потребовать здравомыслия, народ им аплодирует.

– Вы не представляете, как меня ободряют ваши слова, – взволнованно признался Алонсо. – Отрадно слышать, что кто-то верит в моих родителей, а если он к тому же близкий друг одной из жертв, это особенно утешительно. Благодарю вас за проблеск надежды. Мне очень его недоставало.

– Вы не должны меня благодарить, нет никакой заслуги в том, чтобы изложить личное мнение, – возразил Хуан, и щеки его покраснели. – Я издалека чую приверженцев Безносой, и очевидно, что единственное оружие, которым владеет Себастьян Кастро, – это перо. К тому же от демонов, растерзавших моего приятеля, не рождаются наивные херувимы, которым вы мне представляетесь, несмотря на костюм привидения, сбежавшего с кладбища.

– Что ж, этот херувим не забудет вашей поддержки, – улыбнулся Алонсо, отбросивший всякую настороженность. – Матео посчастливилось обрести настоящего друга.

– Это мне посчастливилось. Они с Антонио стали моей семьей. Вы выросли в богатом доме и вряд ли меня понимаете. Однако те из нас, на чью долю не выпало подобного везения, чувствуют себя очень одиноко.

– Раньше я этого не понимал. Мне казалось естественным то, что на самом деле является даром свыше. Но сегодня, когда я вкусил одиночество, которое вы описываете, и боюсь все потерять, я вас отлично понимаю.

– Вы боитесь потерять родителей? – спросил Хуан, подавляя желание пересказать ему все то, чему стал свидетелем Антонио.

– Если слухи верны и родителей обвиняют в ритуальных убийствах, их ждет костер, – пробормотал Алонсо, съежившись от ужаса при мысли об этом.

– Не торопите события. Может быть, все уладится.

– Сомневаюсь. Их осуждает вся столица.

– Этот приговор гроша ломаного не стоит, Алонсо. Никаких улик нет. Важен вердикт священников, а он еще не вынесен.

– В любом случае я ничего не понимаю. Как может целый город так яростно нападать на двух добрых людей, которые никому не причинили вреда? Как можно решить, что они совершили такое варварство?

– Потому что люди вообще не думают, – презрительно бросил Хуан. – Это стадо баранов, которых пасут ловкачи: обещают свободу, держа их в ежовых рукавицах, и сулят завтрашний хлеб, отнимая сегодняшний. И так день за днем: одни сбиваются в стадо, а другие дурят им головы. Когда волк заглатывает ягненка, все пугаются. Бараны боятся, что пастухи опустят руки и не смогут использовать свою власть, а ловкачи – что стадо взбунтуется и заберет власть, о которой прежде не ведало. Стремясь избежать бунта, ловкачи делают все возможное, чтобы стадо предавалось привычному и удобному для них бездействию, поскольку охота на волков – дело пастуха. Тогда они выбирают жертву попроще, которая не ущемляет их интересов, но в то же время удовлетворяет нездоровое любопытство овец. Почтенный нотариус – идеальная приманка: ничего особенного он собой не представляет, зато слухов и пересудов хоть отбавляй. Его обвиняют в том, что он волк, надевают на него кандалы и прекращают расследование. Ловкачи оказываются на высоте, а их злоупотребления узакониваются. Им даже не нужно объяснять причины ареста, поскольку овцы, которые считают себя большими умниками, придумывают аргументы сами, ничего на самом деле не зная, а они, притворяясь глупцами, не приводят никаких доводов, хотя на самом деле всем все известно. Пока назначенная волком овца искупает чужие грехи, волк в овечьей шкуре соображает, как стащить еще одного ягненка. Будь проклято стадо, которое, возомнив себя пастухом, не может предотвратить его злодеяний, и пастух, которые, глумясь над овцами, бесстыдно им лжет!

– Потрясающе! – присвистнул ошеломленный Алонсо. – Какая блестящая речь! Аристотель с Сервантесом не изрекли бы ничего подобного.

– Еще бы! Готов поспорить, что этой парочке пастушьих любимчиков плевать на Кастро, на нас и, прежде всего, на Матео, – удрученно проворчал Хуан.

– Сочувствую вашему горю. Должно быть, это невыносимо – знать, что друга постигла такая печальная участь.

– Теперь вы видите, что, помимо Кастро, на борту этой злополучной бригантины есть и другие страдальцы.

– Я понял это, и мне стыдно за себя. До сих пор я видел в ритуальных убийствах только собственное несчастье, не задумываясь ни о жертвах, ни о тех, кто их оплакивает. Простите меня за эгоизм. Горе переполняет меня, и мне трудно мыслить здраво.

– Очень вас понимаю, приятель! – примирительно воскликнул Хуан. – Однажды вы уснули в раю, а проснулись в стране злых демонов. Неудивительно, что потрясение сбило вас с толку. В любом случае благодарю за соболезнования. Несмотря на высоту дерева, на котором вы сидите, вы способны различать лес, и это делает вам честь.

На мгновение Хуан умолк. Он хотел позвать Алонсо в их убежище, но не знал, как заговорить об этом без излишней сентиментальности.

– Когда Антонио указал на меня пальцем, а вы ответили «я обо всем позабочусь», что вы имели в виду, если не собирались на меня донести? – пришел ему на помощь Алонсо: Хуан мог сделать вид, что предложение исходит от малыша, и сохранить обличье бывалого парня.

– Вы очаровали его, и он хочет принять вас в наши ряды, – заявил Хуан с притворным безразличием. – Три пальца означают не трех пленников, а трех товарищей – два нынешних плюс один новичок. Я объяснил ему правила сложения, которым выучился у дона Мартина, и теперь он пользуется ими при всяком удобном случае. Что скажете? Как вам наше предложение?

– А что думаете вы сами? – возразил Алонсо. – Вы говорите о желании Антонио, а не о своем собственном. Согласитесь ли вы терпеть рядом наивного херувима?

– Ради коротышки я готов броситься в реку, – ушел от вопроса Хуан. – Если ваше общество доставляет ему удовольствие, я не стану противиться. Признаюсь, несмотря на наши ссоры, я отношусь к вам неплохо. Кроме того, ваш отпетый вид подтвердит мою славу кусачей крапивы, а это мне на руку. А посему я не стану препятствовать желаниям Антонио. Хотя бы для того, чтобы его порадовать.

– Понятно… – Алонсо запнулся. – Так же было и в школе, верно? Вы ходили туда только затем, чтобы повиноваться старческим прихотям дона Мартина, а не потому, что нуждались в наставничестве и утешении?

– Черта с два, приятель: это я его утешал. Он хотел найти бестолочь, которая обеспечила бы ему местечко в раю, и лучше меня никого было не сыскать.

– Дону Мартину не нужен никто, чтобы попасть на небеса. Святой Петр сразу же распахнет врата, стоит ему постучаться. За вашим бахвальством он угадывал доброту и испытывал к вам симпатию. Хотя вы мне не давали прохода своими насмешками, я тоже угадывал в вас благородную натуру и потому не раз протягивал вам руку дружбы. Вы – добрая душа, Хуан, и, несомненно, будете проводить вечность в божественных чертогах, рядом с учителем.

Притворившись испуганным, Хуан разразился смехом:

– Вечность в обществе этого старикашки? Пресвятая Дева! Если небеса готовят мне такую участь, я без колебаний присягну на верность самому Люциферу. А любезности приберегите для хорошеньких сеньорит, не стоит тратить их на меня. Так как, вы удовлетворите желание Антонио и примкнете к нашей компании или же нет?

– Согласившись, я подвергну вас опасности. Меня преследуют доминиканцы, и тому, кто осмелится мне помогать, придется худо.

– Ха-ха! Этим соплежуям не выудить рыбку вроде нас, даже если они прочешут сетями все море. Ладно, идемте с нами. Копье покажется вам не таким острым, если встретить его удар в хорошей компании.

– Спасибо, друг, – ответил тронутый Алонсо. – Благодарю вас от всего сердца.

– Но я попрошу вас об одной услуге, – сказал Хуан, полный решимости не дать Антонио рассказать о том, что он видел. – Не говорите коротышке о своей связи с Кастро и не упоминайте при нем о смерти Матео. Он и так настрадался, и я пытаюсь исцелить его израненную душу, избегая любых намеков.

– Зачем скрывать от него то, что он и так знает? – возразил Алонсо. – Он слышал, что я сын убийц, более того – тех, кто принес смерть его брату. Я должен хоть что-то ему объяснить.

– Он ни о чем не знает. Вы околдовали его своим демоническим видом. Кроме того, ему всего семь апрелей и он не в себе. Он не связывает ритуальные убийства с исчезновением Матео. Он знает лишь, что однажды Бог превратил его брата в ангела и забрал к себе. Любое другое объяснение собьет его с толку и несказанно огорчит. Сделайте это для него и для себя. Чем меньше народу будет знать, кто вы такой, тем лучше.

– Согласен. Вы меня убедили. Раз так, буду молчать.

– Превосходно! – с облегчением воскликнул Хуан и, поплевав на ладонь, протянул руку Алонсо, чтобы тот ее пожал. – Итак, мы, два пикаро, заключаем договор о молчании и клянемся жизнью его соблюдать. Первое правило пикарской жизни: если ветер сотрясает земную твердь и у вас появилось искушение предать товарища, лучше погибнуть.

– Что это за правило? – засмеялся Алонсо. – Сдается мне, вы его только что выдумали!

– Ну и пусть, зато как звучит! Такое со мной частенько случается. Открываю рот, и из него течет настоящая поэзия. Итак, отправимся на поиски Антонио и подкрепимся луковицами, которые он стащил. А пока расскажите, как вам пришло в голову обобрать мертвеца. Завидная добыча! Знать, видный был щеголь!

Обрадованный счастливым поворотом событий, Алонсо подумал, что Сума Надежды все-таки помогла. Он мечтал приобрести с ее помощью еду, дабы напитать тело и продолжить борьбу за спасение семьи. Однако судьба вмешалась и не позволила осуществить задуманное, хотя и не намеревалась оставить его без пропитания: она послала ему другую пищу, ту, что насыщает душу, а также дает величайшую радость, – дружбу.

Радушие Хуана и Антонио стало для него огоньком в черной бездне. Отныне мир казался чуть менее мрачным.