С тех пор как в семействе Кастро разразилась трагедия, дон Мартин не находил себе места. Хотя он предпочел не рассказывать об этом Алонсо в ту ночь, когда обнаружил его спящим в своей конюшне, его одолевали мрачные предчувствия, и он горячо молился о том, чтобы они не сбылись.

Появление мальчика очень его обрадовало. Алонсо в безопасности, ему хватает мужества бороться с невзгодами, – это вселяло надежду. Но облегчение было мимолетным, как и сама встреча: едва они расстались и Алонсо покинул дом, беспокойство вернулось. Образ юноши под холодным зимним небом, без еды и возможности ее раздобыть, приносил дону Мартину муки. Вдобавок он чувствовал за собой вину в том, что проявил слабость, не уговорил мальчика принять помощь, и это тяжелым грузом лежало на его совести.

Только один человек способен был отвлечь его от терзаний: Мигель, таинственный юноша с неизменной папкой в руках, заполненной листами бумаги. О Мигеле он не знал ничего, кроме имени: мальчик появился в школе в конце января и вручил деньги – плату за два следующих года.

Естественные вопросы о фамилии, семье, месте жительства, происхождении натыкались на непрошибаемую стену молчания, как и попытка завязать любой другой разговор, не касавшийся насущных вопросов. По-видимому, мальчик не владел искусством вести беседу и не говорил ни о себе, ни о ком-либо или чем-либо ином.

Поначалу дон Мартин не хотел принимать новичка. Его раздражали недоговоренности, а этот парнишка о многом умалчивал. Однако, заглянув ему в глаза, учитель разглядел в них такую глубокую печаль, что решил дать ему шанс.

Ежедневное посещение школы не сделало Мигеля разговорчивее, однако между учителем и учеником завязалась молчаливая дружба. Старик одаривал юношу сочувственным вниманием, не требовавшим вопросов, а тот отвечал ему робкой улыбкой. Несмотря ни на что, дона Мартина снедало любопытство, и, не желая оставаться в неведении, он предавался домыслам и прислушивался к сплетням, полным лжи и несостыковок. Понаблюдав за Мигелем несколько дней и потратив столько же времени на добывание сведений, он сделал четыре вывода.

Во-первых, по его элегантной, хотя и поношенной одежде было видно, что он принадлежит к состоятельной, но разорившейся семье, что подтверждал культурный уровень, которого можно было достичь только благодаря частному образованию. Дон Мартин предположил, что отказ мальчика называть свою фамилию и необъяснимое отсутствие взрослых, заботящихся о нем, также объясняются скверным положением семейных дел. Скорее всего, родители, стыдясь своего жалкого положения, изо всех сил старались скрыть, что не в состоянии платить частным учителям, и отдали сына в обыкновенную школу.

Во-вторых, прежде дон Мартин, как и остальные ученики, никогда не встречал Мигеля, из чего следовало, что дом его находился далеко от Сан-Хинеса. Несколько раз учитель хотел последовать за ним и раскрыть тайну, но из этой затеи ничего не вышло. По окончании уроков мальчик сразу выскакивал на улицу и стремглав уносился прочь, а слабые ноги дона Мартина не выдерживали таких пробежек.

В-третьих, испачканные красками пальцы свидетельствовали об увлечении живописью, а папка, которую он берег как зеницу ока, наверняка хранила плоды этой страсти; вскоре обе теории подтвердились. Однажды утром, после встречи с Алонсо, ожидая учеников, дон Мартин обнаружил в ящике своего стола свернутый лист. Заинтригованный, он развернул находку и с изумлением узрел собственный портрет.

Сходство было поразительным, будто он увидел свое отражение в поверхности реки. Длинная волнистая борода мужчины ниспадала на грудь точно так же, как его собственная. Шляпа, чуть сдвинутая набекрень, была точно такой же. Водянистые карие глаза излучали доброту, ум, а также тоску по былым временам; морщинистые веки припухли, густые брови топорщились во все стороны и, не умещаясь на лбу, тянулись к вискам. Глубокие носогубные складки прорезали обвисшие щеки; красноватый нос, большой, крючковатый и венозный, указывал на затрудненное дыхание, а губы, за которыми почти не осталось зубов, с уголками, опущенными вниз, как у человека, устремленного скорее в прошлое, нежели в будущее, едва заметно улыбались.

Короче говоря, портрет был чудесным и проникнутым такой нежностью, что у старого учителя защемило сердце. Медленно присев – от волнения у него подгибались колени и он боялся упасть, – дон Мартин спросил себя, откуда взялся в его столе этот шедевр. Ему не составило большого труда ответить на свой вопрос. Портрет нарисовал Мигель. Уверившись в этом, учитель просто не находил слов. Он догадывался, что мальчик владеет кистью, но не мог вообразить, что в нем скрыт такой талант.

Эти размышления – но не поток эмоций – были прерваны, когда дверь внезапно открылась и в класс, как стадо молодых бычков, ворвалась толпа детей. Положив рисунок обратно в ящик, дон Мартин вытер слезы и попрощался с покоем.

– Что за варварское нашествие? Сколько раз я должен просить вас входить по-человечески?

– Учитель! – воскликнул мальчик, который, громко чавкая, жевал лук. – Я решил, что стану пиратом. Мой отец утверждает, что пираты купаются в золоте и бьют баклуши. Мне кажется, это отличное занятие.

– Пираты плавают в море, а не купаются в золоте, – презрительно заметил другой. – И вовсе не бьют баклуши. Они работают веслами, чтобы корабль плыл по морю.

– Купаться в золоте означает иметь кучу деньжищ, засранец. Отец говорит, что на плечах у пиратов золотая парча.

– У них на плечах попугай, а не золотая парча, дурачок.

– Извините, что прерываю столь важную беседу, но не могли бы вы отложить ее на потом? – вмешался дон Мартин. – Сеньор Гарридо, прошу вас, жуйте с закрытым ртом и не чавкайте на всю школу. Что за манеры! И вообще, настоятельно рекомендую завтракать дома. Ты идешь в школу, а не в кабак. Кабальеро, рассаживайтесь по местам, и будем бороться с вашим невежеством, лучшее средство от которого – приобретение знаний.

Произнося эту тираду, он поискал глазами Мигеля. Тот, как обычно, сидел на полу, прислонившись к дальней стене, подтянув колени к груди и обхватив рукой папку.

Жалобное ржание лошади напомнило учителю, что он забыл насыпать в корыто овес.

– Выйду на минутку во двор. Тех, кто занимается письмом, на скамейках ожидают прописи. Займитесь чистописанием и аккуратно выводите каждую букву. Те, кто изучает арифметику, пусть повторяют таблицу деления на пять, сегодня мы ею займемся. А на уроке по христианскому вероучению мы разберем притчу о сеятеле.

Несмотря на отсутствие пастыря, стадо вело себя смирно. В классе царила тишина… до тех пор, пока один из старших учеников не подкрался к Мигелю и не вырвал у него папку.

– Верните немедленно! – крикнул Мигель и вскочил на ноги.

– Слышали, ребята? – крикнул злодей. – Ушастый умеет говорить. Так-так, что это у тебя? Может, какая-нибудь дама? Тогда понятно, почему ты весь день сидишь с ней в обнимку!

– Это вас не касается! Верните папку!

Все повставали со скамеек и окружили соперников, а шутник завертелся на месте, стараясь избежать выпадов Мигеля. Вне себя от ярости, тот наскакивал на мальчишку, прочие же дети вносили свою лепту в беспорядок, толкая Мигеля, дергая его за уши, подставляя ему подножки и подуськивая его.

– Ишь ты, как пляшет Ушастый! Пусть попляшет! Пусть! – выкрикивал зачинщик, ловко уворачиваясь от кулаков Мигеля. – Пчелка, танцуй, овечка, танцуй, и эти огромные уши тоже пусть хорошенько попляшут!

Не прекращая насмехаться, он ударил Мигеля, да так сильно, что тот повалился на пол. Тогда мальчишка прекратил шутовскую пляску и поспешно открыл папку.

– Посмотрим, что у нас тут.

Плача от ярости, Мигель поднялся на ноги и приготовился снова броситься в атаку, когда позади него раздался голос дона Мартина:

– Мауро Сильвестре! Только попробуй открыть! Даю слово чести, что впервые в жизни воспользуюсь линейкой. Немедленно верни папку владельцу!

Суматоха тут же прекратилась, испуганные дети понуро поплелись на свои места, кроме Мауро, который вызывающе смотрел на учителя.

– Верни папку сейчас же! – крикнул дон Мартин с неожиданным гневом. – Верни сейчас же, а не то пожалеешь!

Несмотря на свою нахальную физиономию, хулиган пошел на попятную и выполнил приказ.

– А теперь покинь школу, – распорядился дон Мартин. – Ты исключен.

– Вы не имеете права. Мой отец внес плату на месяц вперед.

– Я верну ему деньги. Прочь!

Всем своим видом выражая пренебрежение, парень подчинился. Дон Мартин гневно оглядел остальных:

– Что касается вас, то передайте родителям, что я вызываю их в школу. Побеседую с ними и решу, кто из вас отправится по стопам Мауро.

– Мы ничего не делали, учитель, – робко возразил какой-то мальчуган.

– Мигель совсем недавно появился в нашей школе, а вы, вместо того чтобы помочь ему быстрее освоиться, оскорбляете, унижаете и бьете его, – осуждающе проговорил дон Мартин. – И это называется ничего не делать? Если вы так безжалостно позорите мою школу, значит не заслуживаете ее. Садитесь и постарайтесь вести себя прилично, если же чаша моего терпения снова переполнится, я отправлю всех вас на улицу.

Урок прошел в угрюмой тишине: учитель впервые не проявил мягкости, к которой привык класс. По окончании занятий пристыженные дети удалились, пробормотав обычное «до завтра». Мигель же не двинулся с места.

– Благодарю вас за защиту, хотя в ней не было необходимости, – сказал он дону Мартину, когда в классе никого не осталось. – Я бы заставил его вернуть папку.

– Рад это слышать, но я ненавижу произвол и ни в коем случае не потерплю его в своей школе, – пробормотал старик, все еще раздраженный. – И я защищал не тебя, а свои принципы.

– Раз так, сожалею о досадной случайности и еще раз благодарю, – отозвался Мигель.

– Это была не случайность, а самое настоящее свинство. Мауро обязан поплатиться, и я обещаю, что он это сделает. Пусть его воспитанием займется отец, а точнее, отцовская плетка. Забудем же о неприятностях и сосредоточимся на радости, которую ты мне преподнес, наконец-то разомкнув уста. Если ты намерен сомкнуть их снова, удовлетвори мое любопытство и скажи, что хранится у тебя в папке. Видя, как ты отбивал ее у Мауро, я могу поклясться, что там лежит нечто ценное.

– Скажу вашими же словами: речь шла не о папке, а о защите моих принципов.

– Не верю. Ты чуть в обморок не упал, когда этот фанфарон отнял ее у тебя, что говорит скорее о страхе, нежели о желании отстаивать принципы. Обещаю, что даже под пыткой не раскрою твой секрет.

– Там нет ничего интересного, учитель. Просто я не люблю, когда роются в моих вещах. Вот и все.

– Позволь мне угадать самому, – промолвил дон Мартин, доставая из ящика портрет и показывая его мальчику. – Нет ли среди твоих вещей чего-нибудь подобного?

– По-моему, получилось похоже, – заметил Мигель после неловкого молчания.

– Еще бы! На мгновение мне показалось, что передо мной мое собственное отражение. Признаюсь, я ужаснулся. Я и предположить не мог, что так безобразен.

Вместо того чтобы уловить скрытое за шуткой восхищение, уязвленный в своем самолюбии Мигель неверно истолковал замечание и, подумав, что учитель, как и донья Франсиска, не оценил его творчество, разочарованно сник.

– Я просто хотел отблагодарить вас за сердечность. Простите мне мою дерзость.

– Я имел в виду мое собственное безобразие, а не уродство рисунка, – поспешил уточнить дон Мартин. – Несмотря на мой неприглядный вид, я нахожу эту работу великолепной. Большое спасибо, Мигель. Давно я не получал таких славных подарков.

– Вам и вправду понравилось?

– Это настоящий шедевр. Если в этой благословенной папке есть и другие, не менее совершенные, я бы с радостью ими полюбовался.

Чувствуя, что учитель говорит искренне, Мигель поддался искушению и протянул ему папку. Дон Мартин немедля открыл ее, и на стол легло множество великолепных рисунков. Дети, играющие на площади Санта-Крус, фонтан Сан-Сальвадор с его обычным столпотворением, закат в холмах у Горелой мельницы, торговки каштанами, прачки, коробейники, глашатаи, недавнее гулянье на рынке Сан-Антон, образы Пресвятой Девы, мифологические аллегории…

– Неужели все это ты нарисовал сам? – пробормотал ошеломленный дон Мартин.

– Да, сеньор. Им недостает мастерства, но они помогают мне выразить то, что у меня на душе.

– Что значит – недостает мастерства? Да они просто гениальны! Поразительно, что ты умеешь так чудесно наряжать жизнь и не в силах оценить по достоинству прекрасные одежды, который сам же сотворил.

– Кое-кто назвал мои картины безобразными и отталкивающими и даже порвал один портрет, весьма ценный для меня.

– Кто же посмел выдать столь презренную ложь?

– Один человек.

Мигель опустил глаза, с досадой ожидая дальнейших расспросов.

– Не переживай, юноша. Я не собираюсь ни о чем допытываться. Скажу лишь, что этот человек не только подл, но слеп, невежествен и завистлив. Советую тебе не обращать на него внимания.

– Я не могу не прислушаться к его мнению, он отлично разбирается в искусстве.

– Если он презирает эти замечательные работы, то ни черта в нем не смыслит, – сердито проговорил дон Мартин. – Слушай меня внимательно, Мигель: Бог преподнес тебе удивительный дар и, несомненно, рассчитывает, что ты будешь делиться им с ближними, а не таить его в папке. Тебе следует поступить в художественную мастерскую и посвятить себя делу, для которого ты рожден.

– Мне бы этого хотелось, но моих денег хватит только на два года в вашей школе.

– Я верну тебе деньги, и ты сможешь потратить их на мастерскую.

– Их недостаточно даже для начальных уроков. Обучение этому ремеслу обходится очень дорого, дон Мартин.

– В любом случае, боюсь, на следующий год тебе придется уйти. Твои познания далеко превосходят то, чему учат в моей школе, и будет недостойно брать с тебя плату за это бессмысленное обучение.

– Но я хочу быть с вами, не прогоняйте меня, – взмолился Мигель, не желая расставаться с единственным человеком, который скрашивал его одиночество. – Пожалуйста, позвольте мне учиться дальше.

– Дело как раз в том, чтобы учиться дальше. Ты вырос из азбуки, сынок. Надо сделать следующий шаг. Если художественная мастерская недоступна, поступай в гимназию.

– Гимназия мне тоже не по средствам, – удрученно возразил Мигель. – Но я все понимаю и ценю вашу честность. Не переживайте. Я что-нибудь придумаю.

Дон Мартин задумчиво теребил бороду. Что случилось с этим мальчиком, у которого, казалось, не было ни прошлого, ни будущего?

– Помимо пустого кошелька, что-нибудь еще мешает тебе учиться? – спросил он.

– Умоляю, учитель… – пробормотал Мигель, с ужасом вспоминая угрозы доньи Франсиски. – Не надо меня ни о чем расспрашивать.

– Я пытаюсь тебе помочь, но ты должен мне довериться, иначе ничего не выйдет.

– Все бесполезно. Никто не возьмет ученика без документов. Я удивлен, что ваша милость согласилась на это.

– Ты ошибаешься, – возразил дон Мартин, у которого родилась мысль. – Я знаю еще одного учителя, который не откажется тебя принять. И это позволит справиться с главной трудностью, потому что в его школе преподают более серьезные предметы.

– Вы имеете в виду гимназию? – воспрял духом Мигель.

– Именно. Мой друг недавно обосновался в Мадриде и намерен открыть собственную школу. Сейчас он разбирается с чиновниками, но он упрям, как мул, и я уверен, что школа откроется в сентябре. Я расскажу ему о твоем положении, попрошу не требовать от тебя удостоверения личности и позволить вместо платы выполнять некоторые поручения: помогать по дому, относить сообщения.

– И вы думаете, он согласится?

– Он такой же, как я: никогда не отказывает в учебе тому, кто хочет учиться. В тебе есть это желание, и я не могу понять, что его сдерживает. Если речь идет только о деньгах, такой вариант выгоден всем. Ты получаешь наставника, способного дать тебе нужные знания, мой друг обретает помощника, а я – душевное спокойствие, ведь ты попадаешь к превосходному учителю. Ты не против?

– Не против? – взволнованно воскликнул Мигель. – Я могу лишь мечтать об этом.

– Что ж, поздравляю тебя, молодой человек, твоя мечта сбудется. До конца учебного года ты будешь ходить ко мне, а осенью поступишь в новую школу.

– Вы не представляете, как много это для меня значит.

– Готов поклясться, что не представляю, – проворчал дон Мартин. – Проще разобраться в тайнах мадридского двора, чем в твоих мозгах. Ты сам – тайна за семью печатями! А теперь возвращайся в свой дом, где бы он ни был.