Бернардо Нуньес де Бельмонте был известен в Граде как Адвокат по невозможным делам: прозвище цветистое, хотя и неблагодарное, потому что, как поведал дон Мартин в разговоре с Алонсо, он не вел славные юридические баталии, а брался за темные и запутанные дела.

В тогдашней судебной практике существовали процессы, носившие название «нечестивых», поскольку притязания одной из сторон были настолько мерзкими, что она не заслуживала защиты, а оправдательный приговор ставил под сомнение саму идею правосудия. Негласное правило адвокатуры запрещало заниматься такими делами, и обычно защитники его соблюдали, несмотря на сумасшедшие деньги, которое сулили им заинтересованные клиенты. Лишь меньшинство бралось за них, поскольку официального запрета не существовало; некоторые были бы не прочь взяться, но воздерживались, опасаясь осуждения коллег; большинство же категорически отказывалось, дабы не увеличивать список своих неудач: только редкие таланты добивались благоприятных результатов в такого рода тяжбах.

Бернардо входил в число этих немногих. Можно даже утверждать, что он его возглавлял, поскольку с легкостью ориентировался во владениях закона и мог добиться оправдания убийцы, убедив судью в том, что жертва скончалась из-за своего недостойного поведения.

Подобное умение собирать виноград там, где не виднелось ни единого кустика, позволяло ему заниматься так называемыми нечестивыми делами, выигрывать их и получать гонорары пропорционально успеху, что приносило ему баснословные суммы.

Хотя эти громкие триумфы вызывали неподдельное восхищение всех законников, последние вели себя сдержанно и своих чувств никак не выражали. Более того, они обвиняли Бернардо в глумлении над их ремеслом, что привело к его полному разрыву со своей гильдией, а также с представителями высшего общества, менее всего склонными якшаться с отщепенцами. Поскольку коллеги прониклись к нему неприязнью, а свет хранил ледяное молчание, вместо сладости признания Бернардо сполна испил горечь отверженности.

И однако, высокопоставленные особы, фыркая при встрече с ним, регулярно прибегали к его услугам, хотя ни за что бы в этом не признались. Дело в том, что законных дел ему не поручали. Такие дела решались в престижных конторах, которые не только помогали своим клиентам разрешать повседневные споры, но и укрепляли их репутацию, ведь обращение к лучшим адвокатам свидетельствовало о высоком положении и благополучии семейства. К Бернардо же обращались по скользким и щекотливым вопросам, которыми не занялся бы ни один законопослушный юрист, тем более знаменитость.

Тяготясь подобной участью, Бернардо в конце концов с ней смирился. Так или иначе, доход, порой очень и очень немалый, был ему обеспечен, однако он с удовольствием бы им пренебрег, потому что, несмотря на сомнительную репутацию, не всегда был адвокатом с черными крыльями.

Он родился в окрестностях Луго, в очень бедной деревенской семье, что вынуждало снабжать тело скудной и простой пищей и взнуздывать разум посредством железной решимости выбраться из нищеты. Твердо вознамерившись сделать это, он ухитрился оплатить обучение в Саламанкском университете и после многих лет упорного труда, бесчисленных бедствий и мучительной борьбы с голодом превратился в костлявого ученого, обладателя солидного диплома, вес которого превышал его собственный.

Получив степень бакалавра права, он прошел обязательную пятилетнюю стажировку у саламанкского юриста, который выжимал из него все соки. Работы было столько, что порой он задавался печальным вопросом, кто ведет дела конторы. Вопрос мигом разрешался путем сравнения здоровой физиономии хозяина со впалыми щеками его помощника: дела вел он, а контора принадлежала адвокату.

Несмотря на количество работы, а возможно, благодаря ему, подмастерье пришел к выводу, что разбирается в законодательстве лучше, чем монах в Библии. Это искусство позволяло ему вести себя и как тончайший знаток права, и как судебный мошенник, и, проявляя одинаковую сноровку в обеих своих ипостасях, он занимался тем или другим по своему усмотрению: предъявлял безупречно составленные иски либо затевал утомительные тяжбы с таким количеством ходатайств, утверждений и обжалований, что судья, устав просиживать зад над этой неразберихой, откладывал вынесение приговора sine die.

Вернувшись на родину, Бернардо открыл собственную контору, но, несмотря на приличные заработки, не чувствовал удовлетворения. Он жаждал большего. Заслуживал большего. Стремился к славе и богатству, но в Галисии нельзя было заполучить ни того ни другого. Денежные ручейки журчали среди бархата и шелков, а последние сосредоточивались в королевском дворце, поэтому однажды он собрал вещи, покинул Луго и, предвкушая, как будет дышать воздухом Алькасара, отправился туда, где золото текло рекой: в Мадрид. Сдав экзамен на адвоката Королевских советов, чтобы вести дела в придворных судах, он выхлопотал себе право на жительство в столице и записался в Коллегию королевских адвокатов.

Уладив бюрократические вопросы, Бернардо сосредоточился на карьере. Он знал, что ему нет равных в знании закона, но, поскольку добро сияет ярче, будучи перевязанным шелковой ленточкой, окружил себя блеском роскоши. Сначала он арендовал особняк на знаменитой улице Пресьядос, затем поднялся от бакалавра до лиценциата и в конце концов установил гонорары, достойные самого Ульпиана[48].

Задумка сработала. Поскольку в спесивом Мадриде дорогое и модное равнялось желанному и престижному, колесо Фортуны завертелось, обеспечив Бернардо известность еще до того, как он пересек порог суда. Однако настоящая слава пришла к нему в тот день, когда он выказал наконец свои блестящие навыки в судебных тяжбах, и благоприятные приговоры посыпались один за другим. С тех пор он стал нарасхват у состоятельных людей, доходы его резко возросли, что не только увенчало его голову лаврами, но и наполнило его мошну.

Долгое время он принадлежал к числу виднейших адвокатов, к которым обращались за помощью знатные люди, принимавшие его в своих роскошных покоях, а затем хваставшиеся тем, что прибегают к его услугам, поскольку потребление лучшего было признаком истинного аристократа, а Бернардо считался лучшим законником.

Но, как известно, от триумфа до поражения один шаг, и Бернардо допустил худший из возможных промахов, согласившись разбирать низменную тяжбу, в которой двое слуг требовали от богатого генуэзского предпринимателя плату за десять лет. По обычаю господа не выплачивали домашней прислуге жалованье, ограничиваясь упоминанием задолженности в завещании, так что слуга получал деньги лишь после смерти хозяина. Привычка укоренилась настолько прочно, что мало кто покушался на нее: слуги не могли нанять адвоката и не осмеливались перечить хозяину. Однако, если у кого-либо из них хватало денег и решимости, чтобы воспользоваться своими правами, долг оказывался неоспоримым, что оставляло ответчика без защиты и в конечном итоге без адвоката: дело считалось безнадежным, и никто не соглашался им заняться, ибо это противоречило адвокатской этике.

Генуэзец обратился к нескольким адвокатам, но все они отказались вступиться за него и посоветовали сдаться. Все, кроме Бернардо, который, выслушав эту историю, решил поддержать клиента, заявив, что иногда клубок лжи скрывает правду и не стоит раньше времени отказывать в правосудии тем, кто, возможно, этого заслуживает, – надо попытаться распутать все нити.

Не обращая внимания на возмущение членов гильдии, он провел расследование и, проверив рассказ генуэзца, выдвинул встречный иск, потребовав от слуг возмещения расходов на их содержание за десять лет. Кроме того, он выявил случаи неподчинения, дерзости, халатности при исполнении служебных обязанностей, многочисленные кражи и прочее – его клиент все это милосердно простил. Безупречные доводы и множество убедительных доказательств обеспечили Бернардо скандальную победу. Оправдав генуэзца, магистрат приговорил слуг к возмещению потраченного на них за десять лет, оштрафовал их на тысячу мараведи за недобросовестность и приказал возбудить уголовное дело за кражу.

Это впечатляющее достижение стало для Бернардо палкой о двух концах, принеся ему гонорар и в то же время осуждение сообщества законников. Обвинив его в нарушении профессионального кодекса, коллеги исключили его из своих рядов, лишили всех привилегий и отняли у него право голоса. Знать не возражала против того, чтобы Бернардо стал изгоем. Поскольку генуэзец был так же богат, как и они сами, все ставили себя на его место и втайне восторгались Бернардо, но тираническое общество не терпело инакомыслия, и никто не желал подвергнуться порицанию.

Клиенты, коллеги и даже друзья мигом улетучились, а с ними и приглашения на торжества, банкеты, охотничьи выезды, умные беседы, спектакли и другие светские увеселения. В мгновение ока золотая башня, предмет всеобщей зависти, рухнула, сияние славы угасло, и на горизонте замаячили сумерки отвержения.

Бернардо как будто не стало. Он уже подумывал вернуться в Галисию, но судьба отсрочила переезд, погрузив его в теневой мир Мадрида, изобиловавший людьми, которые пользовались уважением в обществе, однако посвящали себя неблаговидным занятиям, а потому предпочитали жить в стороне от него. Это были воры в белых перчатках, они-то и предстали перед Бернардо вскоре после катастрофы.

Он сидел у себя в кабинете, наблюдая, как ширится паутина на потолке, и думал о том, что, если положение не выправится, ему придется утолять голод за счет существ, застрявших в паутинных нитях, как вдруг в дверь постучал клиент. На следующий день появился второй, затем третий… Отдельные капли слились друг с другом, образовав ручеек, который в скором времени превратился в широкий поток клиентов… не новых, а старых.

Поначалу Бернардо воспрянул духом, однако радость его быстро угасла: он убедился, что отныне будет не шлифовать чужие достоинства, а заглаживать пороки. Но поскольку брюхо требовало пищи, а галеоны порядочности перестали ее доставлять, он пересел на пиратскую каравеллу под черный стяг со зловещим черепом, который надлежало выбелить. Так Бернардо Нуньес де Бельмонте, выдающийся юрист, умевший соскабливать с правды неправду, стал Адвокатом по невозможным делам, юристом-отступником, умевшим обряжать ложь в одежды истины.

Ветер снова подул в его паруса и стал приносить гонорары – еще более щедрые, чем раньше. Тем не менее он тосковал по былым временам: хотя платежеспособность клиентов осталась прежней, отношение к нему сделалось совсем иным. Вчера им восхищались, сегодня же его презирали, а доскональное знание законов использовалось лишь затем, чтобы их нарушать. Вчера он занимал достойное место во вселенной, усеянной звездами, сегодня же был повержен и не мог поднять глаз от земли. Новое положение также влекло за собой изрядный риск: вчера ему было известно понемногу обо всех, сегодня же – слишком много о многих, и, если бы кому-нибудь взбрело в голову его устранить, его шея стоила бы меньше, чем клятва неверного.

Об этих подводных камнях он и размышлял серым февральским утром, когда слуга сообщил ему о прибытии нового клиента. Обычно он не принимал никого без предварительной записи, но, поскольку клиентов в этот день было мало и он боялся заскучать, пришлось согласиться.

Вне себя от волнения, Алонсо ждал в прихожей. Он перекинул через плечо плащ, что придавало ему франтовато-небрежный вид, поглубже натянул шляпу, скрывавшую лицо, и несколько раз перекрестился; затем, поскольку иных дел у него не осталось, принялся расхаживать из угла в угол, подобно медведю в клетке, чтобы заглушить тревогу. Наконец его лихорадочное хождение прекратилось: вошел слуга, который проводил Алонсо в просторный кабинет, где за ореховым столом, заваленным бумагами, его ожидал Адвокат по невозможным делам.

Этот кругленький смуглый человек средних лет с первого же взгляда внушил ему доверие, скорее интуитивное, нежели осознанное, поскольку лицо его было едва различимо за чрезвычайно густыми бровями, окладистой бородой, типичной для любого юриста, и усами, такими пышными, что их закрученные вверх кончики выдавались за пределы щек. Тем не менее Алонсо сразу увидел его глаза. Большие, карие, они излучали ум, а очки на носу придавали Бернардо вид кабинетного ученого.

Клубы дыма, плывшие из трубки красного дерева с золотой отделкой, окутывали его таинственным и тревожным ореолом, так что, несмотря на мгновенно возникшую симпатию, сердце Алонсо испуганно сжалось, после чего он чуть было не поддался страху и не убежал восвояси, проклиная все на свете. Однако сдержался. Отринув искушение, он напряженно застыл перед Бернардо, уставился в пол и пробормотал приветствие – вежливо, но отстраненно.

– Добрый день. Меня зовут Пабло Куэльяр, я родом из Эстремадуры. В Граде я проездом, однако желал бы прибегнуть к вашим услугам. Мне нужно, чтобы вы защитили двоих добрых людей.

Толком не разглядев лица вошедшего, Бернардо взял ножницы и подрезал обгоревшие фитили у шести свечей, закрепленных в рожках канделябра на письменном столе, чтобы оживить пламя и как следует осветить комнату. Однако это мало что изменило: как только Алонсо заметил, что адвокат хочет сделать свечи поярче и разглядеть его лицо, он поспешил это пресечь, еще ниже натянув поля шляпы.

– И вашей милости добрый день, – ответил Бернардо, удивленный этим поспешным жестом. – Скажите, кого я должен защищать?

– Нотариуса Себастьяна Кастро и его жену Маргариту Карвахаль.

– Тех, на кого возложили ответственность за ритуальные убийства?

– Стараниями сплетников и клеветников, – поправил его Алонсо. – Они невиновны. Я заявляю это со всей уверенностью.

Предчувствуя, что дело принимает интересный оборот, Бернардо поудобнее устроился в кресле и выпустил из трубки обильную струю дыма.

– Вы утверждаете со всей уверенностью? Может быть, вы и есть убийца, оттого и уверенность?

– Убийца – не я и не Кастро. Я хорошо знаю обоих и уверен, что они никому не причинят вреда.

– Откуда же их знает заезжий эстремадурец? – спросил Бернардо, осторожно наклоняя голову в новой попытке разглядеть лицо незнакомца, окончившейся так же неудачно, как и предыдущая: несмотря на яркое сияние свечей, голову загадочного господина по-прежнему окутывала густая тьма.

– Я прожил здесь несколько лет и часто виделся с ними. Они поддерживали меня в моих злоключениях, и, хотя с тех пор утекло много воды, я этого не забыл. Я всегда надеялся, что смогу вознаградить их за доброту, и теперь Господь предоставил мне эту возможность.

– Годы, проведенные в Мадриде, превратности странствий, время, достаточное для того, чтобы забвение поглотило старые привязанности вместе с желанием отплатить за доброту… Такой багаж говорит о почтенном возрасте, сеньор Куэльяр, но, хотя я едва различаю вас под этой шляпой, годящейся для бычьей головы и ничего не позволяющей рассмотреть, мне сдается, что ваши лета не столь почтенны. Безусловно, ростом вы вышли, но ваша осанка не говорит о зрелости, а плечи не изведали тягот жизни.

– Вы сомневаетесь в моих словах? – воскликнул Алонсо, стараясь замедлить сердцебиение.

Задумчиво подкручивая усы, Бернардо пристально смотрел на него. Он сразу смекнул, что перед ним не кто иной, как бесследно исчезнувший младший Кастро. Посетителю явно было больше тринадцати апрелей, о которых упоминали в говорильнях, к тому же при нем не было младенца, и все же ни один посторонний не стал бы действовать в интересах предполагаемых творцов жестокого иудейского обряда.

Сначала он подумал, не известить ли Священную канцелярию, но тут же отверг эту мысль. Работа, которую он выполнял по заказу сливок мадридской знати, большей частью незаконная и крайне опасная, вынуждала его пропускать пересуды мимо ушей, а если бы он ввязался в спорное разбирательство по поводу Секты, даже таким невинным способом, как передача мальчишки властям с последующим самоустранением, то сделался бы центром всеобщего внимания. Кроме того, он восхищался его смелостью. Прекрасно зная, что его преследует инквизиция и что, если вступиться за Кастро, каждый, у кого есть хоть пара извилин в голове, сразу же поймет, кто он такой, мальчишка без колебаний отправился к незнакомцу и попытался защитить их средствами закона.

– Отвечайте, лиценциат, – настаивал Алонсо в напряженной тишине; его душевное состояние граничило с паникой. – Вы сомневаетесь в моих словах?

– Скажу без обиняков, сеньор Куэльяр: я вам не верю, – проговорил Бернардо. – И учтите, я вовсе не собираюсь вас обижать. Наоборот. Если вы тот, о ком я думаю, то я восхищаюсь вашей храбростью, которая должна быть безмерной, ибо вы не убоялись ареста, да еще и явились к незнакомому человеку в таком вызывающем обличье. Тем не менее позволю себе высказать сомнения, потому что я не глупец и не люблю, когда меня считают таковым. Ладно, дышите спокойно. Я не собираюсь докладывать о вас ищейкам.

Слова, произнесенные им в заключение, остановили Алонсо, который убедился в провале своего фарса и собирался бежать со всех ног.

– Итак, поскольку цель вашего визита мне ясна, давайте разыграем комедию, – продолжил Бернардо. – Ваша милость будет закаленным жизнью эстремадурцем, желающим отплатить за былые милости, а я – наивным простаком, который ему верит. Согласны?

– Согласен, – ответил Алонсо, между тем зорко следя за дверью. – Готовы ли вы защищать Кастро?

– При всем желании я не могу. Тех, кто подозревается в вероотступничестве, защищают адвокаты, назначаемые Священной канцелярией, а я не принадлежу к их числу.

– А что это за адвокаты?

– Те, кому Священная канцелярия доверяет защиту обвиняемых в ереси.

– Значит ли это, что они отстаивают интересы инквизиции? – предположил Алонсо.

– Отчасти так оно и есть.

– Что за бессмыслица! На какую защиту может рассчитывать обвиняемый, если за дело берется человек, нанятый обвинителем?

– Затея, надо признать, довольно сомнительная, но таковы правила. Не знаю, в чем обвиняют Кастро и возбудили ли против них дело. Однако в любом случае содействие им будет оказывать адвокат, сотрудничающий с доминиканцами.

– Если вы не желаете, чтобы я считал вас глупцом, отвечайте мне тем же. Вас не интересует это дело, и вместо того, чтобы отказаться прямо, вы придумываете нелепые уловки. Если дело в деньгах, то, поверьте, они есть. Я без труда могу выдать вам гонорар.

– Неужели? – спросил Бернардо с улыбкой, поскольку мальчик пришелся ему по душе. – Каковы же, по мнению вашей милости, мои гонорары?

– Понятия не имею, но этого должно хватить с лихвой, – заявил Алонсо и вытряхнул на стол содержимое Сумы Надежды. – Вот мои средства. Помогите мне, и я отдам вам все до последнего реала. Никаких торгов или оговорок. Если сумма превышает вашу обычную плату, возьмите излишки в качестве вознаграждения.

Бернардо посмотрел на гору монет. Сумма и в самом деле представляла собой небольшое состояние, однако не покрыла бы ни одного его векселя. Тем не менее наивный оптимизм Алонсо, рассчитывавшего, что могут образоваться излишки, способные послужить вознаграждением, тронул его.

– Позволь обращаться к тебе без титула, мальчик, – ответил он, не переставая улыбаться. – Виной тому не пренебрежение, но симпатия. Несмотря на свою юность, ты кажешься мне на удивление славным малым, и мне не пристало говорить с тобой официальным тоном.

– Как вам угодно, сеньор, – согласился Алонсо, воодушевленный этими теплыми словами.

– Ответь на один вопрос: на что ты намерен существовать, передав мне все свои средства… без торгов и оговорок?

– Мое существование – ничто перед злоключениями Кастро. Они невиновны, лиценциат. Клянусь честью. Я не очень понимаю, в каком грехе их обвиняют – в ритуальных убийствах или в чем-то другом, столь же невероятном. Как бы то ни было, они ошибаются, потому что Кастро не нарушали закон. Ни Божественный, ни человеческий. Всю свою жизнь они посвятили тому, чтобы сеять добро, и не заслуживают поношения. Инквизиция совершает ужасную ошибку. Молю вас, сеньор, не верьте этой лжи.

Его слова так понравились Бернардо, что он чуть было не уступил. Он не лгал, утверждая, что только адвокаты Священной канцелярии могут участвовать в процессах о чистоте веры. Однако он знал, что можно найти лазейку, которая позволит подступиться к этому делу, и, выслушав Алонсо, в самом деле готов был заняться ее поисками.

Как и в случае с генуэзским купцом, он почувствовал в юноше искренность и так же, как в тот раз, готов был сразиться. Он бы покопался в законодательстве и нашел лазейку, которая позволила бы заняться этой тяжбой, повел себя как благородный человек и, несомненно, победил. Но, к несчастью, с тех пор все сильно изменилось. Его нынешние грязные делишки, а также клиенты требовали анонимности, и он немало расстроил бы их, ввязавшись в громкий процесс и оказав помощь подозреваемым в ритуальных убийствах. Как только эта новость достигнет говорилен, его личность и частная жизнь станут вовсю обсуждаться и вызовут лавину сплетен. Грязное белье многих известных людей выложат на солнце, которое для него в скором времени погаснет: рано или поздно кто-нибудь пришлет наемного убийцу, и тот отправит его на небеса.

Опечаленный и беспомощный, он вздохнул. Обстоятельства требовали отступить, и он готов был подчиниться, но, не желая прикрываться препятствиями в виде положений закона, которые действительно имелись, но могли быть обойдены, он решил привести неопровержимый довод:

– Мои гонорары велики, молодой человек. Своими деньгами ты не сможешь оплатить даже эту встречу. Однако я не собираюсь выставлять тебе счет. Мне бы не хотелось обирать тебя до нитки.

– Вы шутите? – возмутился Алонсо. – Здесь огромная сумма.

– Не стану спорить, а учитывая, что тебя связывает с Кастро только… старая дружба, мне это кажется похвальной щедростью. Тем не менее я повторяю, что этого не хватит.

– Работа адвоката измеряется не только деньгами. Адвокат борется за правду. Он искореняет несправедливость в том случае, когда виновный избегает наказания, а невиновные страдают.

– Адвокат борется за справедливость для того, кто ему платит, и не важно, виновен этот человек или невиновен.

– Это больше пристало торговцу. Настоящий адвокат не торгует справедливостью, он чтит ее и служит ей.

– Не заблуждайся, мальчик. Ни один адвокат, будь он тамплиером или корсаром, не служит справедливости. Он продает ее так же, как трактирщик – вино, и устанавливает цену на свой товар в зависимости от его качества. Если ты можешь приобрести мои услуги – пожалуйста. В противном случае ступай в другую лавку, где такие же услуги обойдутся дешевле.

– В ваших глазах сквозит честность, которая опровергает эти циничные слова, сеньор. Вас называют Адвокатом по невозможным делам, и это постыдное прозвание, на мой взгляд, возвеличивает вас, поскольку говорит не о злодействе, но о мужестве храбреца, который бросает вызов всем и вся, защищая то, во что верит. А тому, кто готов вести себя подобным образом, деньги не указ, дон Бернардо. Главное для него – призвание, и вы, вероятно, бесконечно преданы своему призванию, раз удостоились такого прозвища. И вы собираетесь променять свое имя на горстку монет? Не лучше ли оправдать его, отдавшись служению истине?

– Истина – первая жертва в любой войне, а мы, пребывая в этой юдоли скорби, также ведем войну, сражаясь с голодом, – заявил Бернардо, стараясь не показать, насколько его задели слова Алонсо. – Возможно, я извращаю свое призвание, извлекая из него выгоду; возможно, я жертвую истиной. Но все это лишь побочный ущерб, поскольку ни то ни другое не утоляет мой голод, в отличие от денег.

– По вашему виду не скажешь, что вы голодаете. Неужто потребность в хлебе исключает небольшую жертву, призванную помешать торжеству лжи?

– Да, юноша, плоть моя процветает, но именно потому, что я жертвую истиной во имя денег.

– Ваша совесть обречена на ту же участь? Вы тоже жертвуете ею во благо своего кошелька?

– Чистой совести сопутствует голод, и, если служение добродетели лишает пищи моих детей, лучше уж я лишний раз запятнаю свою совесть неблаговидными поступками, обеспечив семье ежедневное пропитание.

– А что, если, несмотря на сытое брюхо, ваши дети станут добычей демона? Предположим, что слухи подтвердятся, что Кастро действительно обвиняют в ритуальных убийствах. Это будет означать, что настоящий убийца на свободе. Он может снова взяться за старое и в итоге убьет ваших детей. Что скажет ваша совесть, если они отправятся на погост лишь из-за того, что вы отказались защищать ни в чем не повинных людей под предлогом борьбы с голодом, на которую Всевышний вас не благословлял?

– Хватит! – гневно вскричал испуганный Бернардо, представив себе этот поворот судьбы. – Беседа окончена. Я с самого начала предупреждал, что у тебя не выйдет притворяться чужеземцем, желающим ответить добром на добро. Уходи, или я позову альгвасилов.

– И что вы им скажете? – с вызовом спросил Алонсо. – Адвокатская тайна запрещает вам пересказывать нашу беседу, включая ваши догадки о том, кто я такой.

– Превосходный довод! – воскликнул Бернардо; дерзкий юнец вызывал у него восхищение. – Но есть небольшая частность: ты не мой клиент.

– Вы приняли меня, выслушали и оценили мое предложение, и все это велит вам хранить молчание. Что касается гонорара, возьмите мои деньги. Пусть они не покрывают стоимость этой встречи, тем более вашу дорогостоящую защиту, которая по средствам лишь горстке избранных, но, полагаю, их хватит хотя бы на то, чтобы соблюсти профессиональную тайну… надеюсь, не в ущерб вашей самоотверженной войне с голодом.

Искренне изумившись красноречию юноши, Бернардо кисло улыбнулся, размышляя о том, что, если бы позволили обстоятельства, он помог бы ему бесплатно. Однако ничем хорошим это бы не закончилось: при малейшем его интересе к этой мрачной интриге какое-нибудь знатное лицо непременно почувствует себя уязвленным и примется точить ножи. Не пройдет и двух недель, как сам Бернардо сыграет в ящик, а Кастро будут по-прежнему расплачиваться за преступления, которые, если верить Алонсо, совершил кто-то другой.

Смирившись, он достал из Сумы Надежды один мараведи.

– Долг погашен, – объявил он.

– Я вас не понимаю, – удивился Алонсо. – Вы только что приравняли свою работу к трудам Всевышнего по сотворению вселенной, а теперь оцениваете ее в жалкий мараведи?

– Если бы я не взял с тебя плату, меня бы не связывала тайна, – напротив, долг гражданина вынудил бы запереть дверь и сообщить инквизиции о поимке беглого Алонсо Кастро. Однако я уважаю мужественных людей, и, поскольку мужества у тебя хоть отбавляй, я желаю помочь тебе по мере своих возможностей. Я возьму с тебя один мараведи, и ты сделаешься клиентом. Таким образом ты получаешь мое молчание, а я – уверенность в том, что оно законно.

Неизвестно, что это было – гордость от того, что он убедил Бернардо в невиновности Кастро, горечь из-за того, что, несмотря на это, он не смог убедить адвоката взяться за их защиту, радость от удачной уловки, позволившей скрыть от других содержание их беседы и правду о нем самом, или же участливый взгляд адвоката вкупе с великодушием, вынудившим его не только отказаться от денег Алонсо, но и подарить ему свое драгоценное время… Одно из этих обстоятельств, или несколько, или все сразу указали Алонсо путь, начертанный ему судьбой, и заронили в его душу семя уверенности, которая определяет будущее. Спрятав Суму Надежды, он впился взглядом в Бернардо:

– Истина достойна адвокатов, в чью грудь вложено горячее сердце, а не комок грязи. Ей нужны гладиаторы, готовые умереть за нее, а не стервятники, выдергивающие из нее монеты. Знаете что, сеньор? Я обожаю рыцарские романы, всегда мечтал уподобиться странствующим рыцарям и защищать добро от нападок зла, но не знал, как это сделать. Сегодня адвокат с комком грязи в груди преподал мне урок и указал путь: я стану адвокатом с горячим сердцем. Буду изучать законы и посвящу себя служению истине, в каком бы обличье она не явилась, в дорогих шелках или в жалком рубище. Я не стану цепляться за гонорары и ни за что не позволю отнимать свободу, достоинство или жизнь у безвинного человека. Истина будет вам благодарна, лиценциат, потому что на смену адвокату, который от нее отрекся, придет другой, который сделает ее своим знаменем. И ваш покорный слуга также благодарен вам, потому что, глядя на законника, лишенного призвания, я только что его обрел. Несмотря ни на что, я не забуду, что вы потратили на меня время и оказали мне услугу, ответив отказом. Прощайте.

Готовый разрыдаться, Алонсо отправился восвояси, а адвокат с горячим сердцем, все еще обитавший в Бернардо, проклинал адвоката с комком грязи в груди, который вытеснил его навсегда.