Каждое утро в течение нескольких дней Алонсо отправлялся на Дворцовые плиты, пытаясь узнать имя самого авторитетного в Мадриде юриста. Как обнаружилось, все указывали на человека, который едва ли не превосходил самого Цицерона: лиценциата Мельчора де Молину. Придя к выводу, что он-то ему и нужен, Алонсо решил записаться на прием к законнику, объяснить суть дела и воспользоваться его услугами.

Показываясь на людях, Алонсо шел на огромный риск, но тем не менее не предавался унынию. С одной стороны, его высокий рост плохо сочетался с внешностью тринадцатилетнего подростка, о котором болтали в говорильнях, а с другой – с ним больше не было младенца, которого, по слухам, подросток держал на руках. Несмотря на несоответствия, услышав просьбу вызволить Кастро из тюрьмы, адвокат наверняка заподозрит, что перед ним тот самый сбежавший подросток, а потому Алонсо решил выдать себя за постороннего, желающего помочь семье несчастного в обмен на оказанную некогда услугу.

Самым большим препятствием была одежда. Сознавая, что он не может появиться в кабинете известного адвоката, одетый как Люцифер, Алонсо подумал, не стоит ли вложить сколько-то монет из Сумы Надежды в приличный костюм, но тут же отказался от этой затеи. Он догадывался, что расценки Мельчора де Молины непомерны и ему, скорее всего, понадобится вся сумма. Следовательно, придется найти способ выглядеть прилично, не трогая лишний раз Суму, и, поразмыслив, он придумал наилучший выход: пробраться в свой дом и забрать воскресный костюм. Алонсо не очень-то надеялся на благополучный исход, поскольку дом, скорее всего, опустошили так же, как контору, и все-таки это был единственный шанс, а значит, выбирать не приходилось.

Ранним утром, петляя по многочисленным поворотам Зеркальной улицы, он прибыл к месту назначения. Сначала он вздохнул с облегчением – часовых видно не было, – но скоро с тоской увидел то же послание, красовавшееся на двери: «Имущество опечатано по распоряжению властей. Проход запрещен под страхом тюремного заключения». Подавив желание разорвать проклятую бумажку, он направился к задам дома, пролез через дырку в стене, сквозь которую они с Диего сбежали в ночь ареста, пересек внутренний двор и проник в кухню.

В доме царил полумрак, а тишина была настолько плотной, что звенело в ушах. Пытаясь справиться с тоской при виде запустения, Алонсо зажег фонарь.

Вещи действительно вынесли, но кое-что осталось. Мебель, еда и напитки исчезли, зато он заметил несколько кастрюль, сковородок, мисок и тарелок. Одни разлетелись вдребезги, и их осколки валялись на полу, другие беспорядочно громоздились на полках. В укромном уголке он заметил кусок хлеба и с жадностью набросился на него. Слишком твердый для зубов, он годился лишь на то, чтобы сосать его до размягчения, и Алонсо на мгновение замер, наслаждаясь вкусом. Он был так голоден, что любая пища казалась ему верхом блаженства.

Изобилие предметов на кухне вселило в него надежду на успех всего предприятия. Однако она угасла, как только он ступил в гостиную, ту самую, где они сидели за последним семейным ужином, когда раздался стук в дверь. Комнату полностью опустошили. Налетчики пощадили лишь два скомканных одеяла, валявшихся в углу; под ними Алонсо разглядел то, что вызвало у него грустную улыбку: его шахматы. Он взял их и, поглаживая грубую деревянную доску и облупившиеся черно-белые клетки, подумал, что, скорее всего, шахматы не вызвали интереса у грабителей из-за своего неприглядного вида.

Прижимая к себе доску и держа в руке светильник, он поднялся на верхний этаж, где также встретил запустение. Ковры и гобелены исчезли. Кабинет Себастьяна разорили полностью, как и спальню Маргариты, где возвышался помост для приближенных: некогда кокетливая и нарядная комната теперь представляла собой полуразрушенный склеп. Не сохранилось даже перил: их отломали и сорвали с опор. Сундуки, кровать, матрасы, туалетный столик, картины, молельня… вынесли все подчистую. Кроме одной подушки: по какой-то неведомой причине ее не взяли. Маргарита предпочитала ее всем остальным, даже более изысканным, и с удовольствием подкладывала под голову. Именно она уцелела после грабежа, учиненного инквизиторами. Сиротка, лишившаяся хозяйки и ставшая свидетельницей погрома, но при этом совсем не поврежденная. Она покоилась посреди комнаты, как островок на ровной глади моря, там, где раньше стояла кровать его матери. Ровно в том месте, где она спала.

Алонсо поднял подушку, зарылся в нее лицом, жадно вдыхая материнский запах, и долго стоял, согреваемый ароматом, по которому так стосковался. Ему не хотелось поднимать голову и покидать это вместилище чудесных мгновений. Но он знал, что в борьбе с тоской по прошлому непременно проиграет. Он боялся, что не сможет ее преодолеть. Ослабеет. Сдастся. А он не имел на это права. Он вернулся, чтобы привести себя в должный вид, а не для того, чтобы предаваться бесполезным стенаниям и ставить под удар свое самообладание, и без того шаткое.

Набравшись решимости, он оторвался от подушки и посмотрел на четыре стены, которые некогда были средоточием жизни, а теперь казались мертвыми и невзрачными. И тогда случилось то, чего он боялся: горе захлестнуло его, и по щекам покатились слезы глубочайшего отчаяния.

Он не узнавал в этих руинах свой дом. Всего три месяца назад он жил здесь, окруженный семейным уютом, беззаботный, полный надежд. Но внезапно солнце погасло, тени высосали тепло домашнего очага и аромат шоколада, он лишился крова и изнемогал от холода. Отныне он был заперт в кромешной ночи без единого проблеска света, пристанищем ему служила арка моста, а шоколад, который вчера казался чем-то заурядным, после знакомства с благотворительной похлебкой стал сладчайшим нектаром, что напоял собой мгновения, которые, возможно, навсегда остались в прошлом.

Вне себя от горя, он упал на колени, снова уткнулся лицом в подушку и дал волю слезам. Он раскачивался взад и вперед, со всех сторон окруженный рухнувшим миром, за осколки которого он судорожно цеплялся, но они проскальзывали между его пальцами. И тогда он заткнул уши. Мужчина, который решительно завладевал его существом, не желал слушать всхлипывания испуганного подростка, все еще в нем обитавшего; беспомощного ребенка, окруженного призраками и призывавшего мать, чтобы та их прогнала; сына, который по-прежнему нуждался в ней, в ее ободряющих словах, ее силе, ее объятиях, ее мужестве, ее ласках и ее нежности. А еще он не желал слышать гулкое эхо своих рыданий в гнетущей пустоте. Эта мерная, бесстрастная мелодия сверлила мозг, смеялась над его хрупкой отвагой, обостряла все страхи. А еще она напоминала о пророчестве Хуана де ла Калье. Тот советовал Алонсо радоваться сегодняшнему лету: не ровен час, завтра наступит зима. Так оно и случилось. Наступила зима, и она была беспощадной. Январь ранил душу, а с его неба ежедневно лились потоки одиночества.

Ему стоило большого труда оттолкнуть от себя разрушительное ничто, которое сдавливало его снаружи и разрывало изнутри. Он уцепился за робкую искорку стоицизма и благодаря ей сумел встать на ноги, высморкать нос, вытереть глаза, выпрямиться и поднять голову. Искорка едва теплилась, но не гасла. Она мерцала гораздо ярче, чем его надежда, которая тлела в суме с деньгами внутри водонепроницаемого ранца, пристегнутого к груди.

Он собрал всю свою волю в кулак: ему предстояло вновь глотнуть горя, войдя в свою комнату. Он направился к двери с замершим сердцем, боясь обнаружить то же, что и везде. И не ошибся. Его встретили осколки счастливых времен и очередное разоренное помещение. Дрожа от гнева и печали, он уже собрался уходить, как вдруг заметил в одном из углов ворох тряпья. Он осмотрел его при свете светильника и, не обнаружив воскресного костюма, выбрал самую приличную одежду.

Он даже не обрадовался, обнаружив наконец то, что рассчитывал отыскать. Оцепенение при виде последствий бесстыдного грабежа исключало малейшие проблески восторга. Вытерев слезы, он сложил свои пожитки вместе с шахматами и подушкой Маргариты в старую рубаху и завязал ее рукав, который превратился в ручку. Затем, снедаемый тревогой, пустился в обратный путь: вернулся во двор, выбрался на улицу и, оказавшись под открытым небом, побрел куда глаза глядят. Тем не менее он шагал не совсем бесцельно: инстинкт, привычка, меланхолия, а может, все они сразу привели его к единственной обители утешения: школе дона Мартина.

Хотя благоразумие советовало ему убраться подальше и не доставлять старику хлопот, после посещения родного дома, превращенного в логово Полифема, он пребывал в таком смятении, что последовал доводам рассудка лишь отчасти. Поразмыслив над тем, как уберечь хозяина и обрести приют в его доме, он принял соломоново решение: если лошадь чиновника стоит в конюшне, значит тот вернулся с работы, и тогда он, Алонсо, уберется восвояси. Если же ее нет, значит нет и хозяина, можно спрятаться в конюшне и передохнуть. Он не сомкнет глаз всю ночь и исчезнет с первыми лучами зари. Таким образом он сможет насладиться успокоительной близостью дона Мартина, однако старику не придется заботиться о его ночлеге с риском для жизни.

Довольный своим здравомыслием, Алонсо перескочил через забор, приземлился в загоне и вошел в конюшню. Увидев, что лошадь дона Мартина стоит в одиночестве, он улыбнулся. К несчастью, та тоже обрадовалась нечаянной встрече, хотя и по-своему: едва узнав юношу, она разразилась заливистым ржанием.

Алонсо поспешил похлопать лошадь по крупу и погладить по голове, чтобы успокоить. Затем он навострил уши, убедился в том, что радушный прием остался без последствий, и лишь тогда забился в угол.

Успокоенный близостью учителя, он закутался в плащ, нахлобучил шляпу и, придерживая рукой тюк, в котором, помимо одежды, подушки и шахмат, хранилось множество драгоценных воспоминаний, принялся вызывать их по очереди в своем воображении и перебирать во всех подробностях, дабы отразить натиск Морфея. Однако план провалился: воспоминания обступили его так тесно, что в конце концов усыпили. Уловка, призванная отгонять сон, не сработала, и, как оказалось, ошибкой было рассчитывать, что лошадиное ржание останется без ответа: сон у дона Мартина был неглубоким, и вскоре он проснулся. Любопытство и, возможно, некое предчувствие побудили его встать с кровати, взять фонарь и выйти из дома.

Вглядевшись во тьму и заметив рядом со своей лошадью какой-то темный силуэт, он взмолился Богу, дабы обнаружить того, кого он надеялся найти. Приподняв шляпу лежащего, он убедился, что молитва сотворила чудо: из-под полей головного убора выбивались знакомые и любимые им растрепанные локоны – целый лес волос.

– Алонсильо, сынок, ты ли это? – прошептал старый учитель, коснувшись его плеча.

Юноша мигом проснулся, одним прыжком поднялся на ноги и выхватил нож.

– Не тревожься, мальчик, – успокоил его дон Мартин, попятился и примирительно поднял руку. – Это я. Твой учитель.

– Дон Мартин! – смущенно воскликнул Алонсо и тут же убрал нож. – Простите меня! Я думал уйти до того, как вы заметите мое присутствие. Я не хотел навлекать на вас неприятности, но я скучал по вам и решил, что ваша близость меня утешит.

– Что за глупости! Обними меня, мой дорогой мальчик! Тысяча чертей, как же я о тебе беспокоился. Пресвятая Дева! Где ты взял эту одежду? Ты похож на левиафана!

Алонсо сжал хрупкое тело старика и, не в силах больше сдерживаться, разрыдался.

– В канун Рождества инквизиция арестовала моих родителей: монахи надели на них кандалы и увели. Отец заставил меня бежать с Диего, а потом я узнал, что нас тоже преследуют. С тех пор я прячусь.

– А Диего? – спросил дон Мартин, оглядываясь по сторонам.

– Я старался как мог, – всхлипнул Алонсо. – Клянусь, я перепробовал все, но так и не научился утолять его голод. Он сделался легким, как пушинка, его громкий плач становился все тише, а последние несколько дней он даже не хныкал. Он умирал у меня на руках, учитель. Он умирал, а я не мог облегчить его страдания. Пришлось положиться на кормилиц Инклусы: я оставил его в барабане. Я не мог позаботиться о нем и бросил его. Бросил своего младшего брата в проклятом приюте!

– Не казни себя, сынок. Ты вовсе не бросил его. По-моему, ты, наоборот, избавил его от преждевременного путешествия в рай.

– А может, отправил прямиком туда. Мама мне этого не простит. И я тоже никогда себя не прощу.

– Маргарита гордилась бы твоей отвагой, Алонсильо. И учти, я могу позаботиться о Диего, покуда беда не отступится от вас.

– Это очень опасно, дон Мартин. – Алонсо покачал головой, вытирая слезы. – Кто только не заходит в вашу школу: ученики, родители, хозяин помещения. Ребенок не умеет молчать, он либо плачет, либо лепечет, и кто-нибудь непременно о нем прознает, а на чужой роток не накинешь платок. Доминиканцы рыщут по всему Граду и, зная о вашем приятельстве с Кастро, наверняка следят за вами. А главное, младенцу нужно грудное молоко, хотя он уже и ест твердую пищу. Никакого другого молока он не выносит, а пытаясь раздобыть грудное, вы привлечете к себе чье-нибудь внимание. Я ценю вашу заботу, но не допущу, чтобы вас тоже упрятали в тюрьму.

– Меня мало волнует, что будет со мной. Но ты прав, младенцу рядом со мной небезопасно. Если монахи прознают, что он у меня, они отнимут его и больше уже не вернут. Пусть пока побудет в приюте, где никто не знает его имени, а когда все вернется на круги своя, мы его заберем. А теперь пойдем в дом. Подбросим угля в жаровню, я разогрею тебе суп, а ты расскажешь мне обо всех тонкостях этого запутанного дела.

– Вы слишком рискуете, дон Мартин. Что, если появится ваш сосед?

– Последние несколько недель я его почти не вижу. Его обольстила какая-то горничная из Алькасара, и он торчит у нее целыми днями. Бранись сколько влезет, но только в доме, умоляю тебя. Снаружи стужа и ветер, а я боюсь сквозняков.

– Хорошо. Посижу немного у вас. А потом уйду. Я и без того подвергаю вас большой опасности и сожалею об этом.

Алонсо устроился возле очага, съел две порции супа и готовился проглотить третью, попутно рассказывая ошеломленному дону Мартину о своих приключениях. Однако он не упомянул ни о Валькарселях, ни тем более о завещании дона Пелайо. Себастьян велел об этом молчать, и, пока не станет ясно, в чем суть дела, следует подчиняться. В завершение Алонсо показал учителю Суму Надежды и объявил, что на эти деньги наймет лиценциата Мельчора де Молину.

– Мельчора де Молину? – переспросил дон Мартин. – Да знаешь ли ты, кто он такой?

– Выдающийся крючкотвор.

– А также член Совета Палаты Кастилии, что не позволяет ему заниматься тяжбами.

– Как так – не позволяет ему заниматься тяжбами?! – воскликнул Алонсо. – Выходит, он откажется от моего поручения?

– Боюсь, что так. Членов Совета Палаты назначает сам король, среди них много законников: прокуроров, алькальдов, аудиторов, магистратов и прочих. Это маститые юристы, занимающие важные должности, но в судебных тяжбах они не участвуют.

– К кому же тогда обратиться? Без адвоката мне не обойтись.

– Возможно, твоим родителям он не нужен. Мы не знаем, в чем их обвиняют.

– Поверьте, очень нужен. По всей видимости, их обвиняют в ритуальных убийствах.

– Эту глупость сочинили балбесы из говорилен, и, хотя среди инквизиторов таких тоже немало, они все же посмышленее. Бьюсь об заклад, что арест связан с обращенными в христианство предками Себастьяна.

– Вы ошибаетесь, учитель. Только подумайте: ритуальные убийства взбаламутили весь Град, и власти бросились искать виновных. А когда схватили моих родителей, расследование тут же прекратилось – значит виновными считают их.

– Да нет же, Алонсильо! Слушай меня, уж я-то знаю, о чем говорю. Дело в еврейском происхождении твоего отца. Священная канцелярия неоднократно его преследовала. Но у него есть справка о чистоте крови. Она защищает его от подозрений в ереси, так что в конечном итоге его освободят.

– Но разве прежде его когда-нибудь арестовывали? А мою мать? Случалось ли так, что их заковывали в кандалы, облачали в капюшоны и избивали, как последних негодяев? Разве инквизиторы разоряли наш дом и контору? Бросали в тюрьму Лоренсо? Преследовали меня и моего брата? Случалось ли раньше что-нибудь подобное? Себастьян Кастро – преуспевающий нотариус, а Маргарита Карвахаль – дама с безупречной репутацией. Вы всерьез полагаете, что они стали бы так наказывать добропорядочных горожан из-за пустяка, против которого поможет простая бумажка?

– Это и вправду выглядит очень странно, и все же не стоит опережать события, делая вывод, что на них возлагают вину за ритуальные убийства, юноша. Ложь становится правдой, если хорошенько ее подкармливать, а я не дам ей ни крошки. Предпочитаю придерживаться здравого смысла и не слушать всякие сплетни. Кастро не совершили никакого преступления. Следовательно, рано или поздно их освободят.

– Я не брошу их на произвол этого «рано или поздно», учитель. Что, если их держат в зловонной камере? Что, если их жизнь висит на волоске? Им нужен адвокат, и я его найду.

– На защитника подозреваемого в ереси инквизиторы смотрят косо. По их мнению, отречение от Бога не имеет оправдания, а защита виновных в столь тяжком грехе подразумевает сообщничество. По этой причине лишь немногие юристы соглашаются тягаться со Священной канцелярией, ведь каждый рискует из защитника обвиняемого превратиться в обвиняемого, нуждающегося в защитнике. К тому же профессиональная этика запрещает им вмешиваться в сомнительные дела, и полагаю, что большинство из них сошлется на этот запрет, дабы уклониться от дознания. По их мнению, посягательство на католическую веру достойно порицания и таких преступников нужно карать, а не защищать.

– Вы хотите сказать, что ни один адвокат не придет на помощь моим родителям? – пробормотал Алонсо, побледнев.

– Возможно, я слишком мрачно смотрю на вещи, но я говорю неспроста. Таково положение дел, сынок.

– Вы заблуждаетесь, учитель. У кого-нибудь хватит мужества заставить монахов признать вину и прекратить это безобразие.

– Мне приходит на ум только один бесстрашный адвокат, который не боится бросать вызов всему братству Юстиниана и берется за гибельные дела, – вслух задумался дон Мартин, почесывая бороду. – Должно быть, он действительно талантлив: ему удалось добиться множества благоприятных для его клиентов решений.

– Как его зовут? – спросил Алонсо, тотчас оживившись.

– Бернардо Нуньес де Бельмонте по прозвищу Адвокат по невозможным делам. Но не обольщайся, это вовсе не почетный титул. Скорее это намек на то, что распутывание неразрешимых случаев влечет за собой бесчестье. К нему относятся с пренебрежением и даже с ненавистью.

– Где я могу его найти?

– Его кабинет находится на углу улиц Пресьядос и Ромпелансас.

– Я отправлюсь туда на рассвете.

– Не стоит поддаваться нетерпению, Алонсильо. Все только и говорят, что о сбежавшем сыне Кастро. Если ты предстанешь перед адвокатом и примешься выгораживать родителей, он мигом тебя раскусит. Я пойду сам. Такой мумии вряд ли дадут тринадцать весен.

– Я ни за что не позволю вам брать на себя такой риск: еще, чего доброго, отправитесь по стопам Лоренсо, – возразил Алонсо. – Я должен все исправить сам и не намерен об этом спорить. Кроме того, он меня не узнает. Я выгляжу старше, чем есть, и, к моему несчастью, на руках у меня больше нет младенца. Прикинусь чужеземцем, желающим помочь Кастро в благодарность за давнюю услугу.

– Он не поверит. Чужеземец не полезет в дела инквизиции, даже если несчастный, который в них увяз, обеспечил ему место на небесах.

– Почтенному учителю такое тоже не пристало. Вам не стоит вмешиваться. В этой повозке поместится только ваш покорный слуга. Обещайте, что не станете ничего предпринимать.

– Хорошо, юноша, – смирился дон Мартин. – К счастью, я думаю, что дерзкий нрав и подмоченная репутация дона Бернардо сослужат тебе службу, и это меня успокаивает. Ходят слухи, что он занимается мутными делишками и не знается ни со священниками, ни с полицией. Догадавшись, кто перед ним, он тебя не выдаст. Даже если я ошибаюсь и ему захочется рассказать кому-нибудь о тебе, он обязан хранить профессиональную тайну.

– А что это такое?

– Это как исповедь. Отношения адвоката и клиента держатся в секрете. Дон Бернардо будет молчать, в чем бы ты ему ни признался. В любом случае держи ухо востро: я же говорю, этот человек не подчиняется предписаниям нравственности, и, возможно, тебе придется отступить.

– Итак, я потребую соблюдения профессиональной тайны, а если он начнет возражать, исчезну, – подытожил Алонсо.

– Именно так. Но вряд ли Сума Надежды покроет твои расходы. То, что нам кажется целым состоянием, для таких вертопрахов пыль под ногами.

– Я должен попытаться, дон Мартин. Не могу же я сидеть сложа руки, пока мои родители испытывают Бог знает какие лишения. Буду сражаться за них до конца и не отступлю, пока не вызволю их из тюрьмы. На рассвете отправлюсь в путь. Не могли бы вы дать воды? Мне нужно привести себя в порядок. Дома я взял приличное платье и хочу выглядеть должным образом.

Некоторое время спустя Алонсо был уже умыт и выглядел вполне сносно. На нем были белый суконный хубон, ропилья цвета слоновой кости и темно-коричневые шерстяные кальсоны.

– Несмотря на элегантный наряд, веди себя осторожно, – посоветовал дон Мартин. – Этикет обязывает раскрывать свою личность только перед королем. Не снимай ни плаща, ни шляпы и старайся не показывать лицо. Мой сосед сегодня уже не явится. Буду с нетерпением ждать твоего возвращения.

– Пока этот кошмар не прекратится, я постараюсь держаться подальше от вашей милости, учитель. С моей стороны было бы сущей подлостью ставить свою безопасность выше вашей, и излишне говорить, что я этого не сделаю. Благодарю вас за беседу, внимание и помощь, которые я получил от вас этой ночью. Вы и представить себе не можете, как я в них нуждался. Однако дальше я буду действовать сам. Жизнь толкнула меня на этот путь, и я принимаю ее вызов.

– В твоей груди, Алонсильо, бьется благородное сердце. Стремясь меня защитить, ты отказываешься от крыши над головой и сытого существования, – покачал головой дон Мартин, раздосадованный и одновременно гордый своим учеником.

– Дело не в благородстве, а в чести и любви, – улыбнулся Алонсо. – За годы самоотверженного учительства вы поселили честь в моей душе, а любовь – в сердце. Использовать вас в качестве щита означает предать оба эти чувства, и я никогда не совершу подобного злодейства, как бы худо мне ни пришлось.

– Так и быть, – прошептал дон Мартин, не в силах сдержать слез. – Если передумаешь, стучи в мою дверь, не стесняясь. За ней ты найдешь друга, который искренне тебя любит и на которого всегда можно положиться.

– Я все понимаю, и это для меня большая честь, – ответил Алонсо, обнимая дона Мартина. – Не плачьте, учитель. Я распутаю этот клубок, и мы снова встретимся.

– Береги себя, сынок. Мадрид полон опасностей, и я боюсь за тебя.

– Не стоит бояться. Я отлично в нем освоился, и ничего дурного со мной не случится.

– Да благословит тебя Бог, мой дорогой мальчик. Каждую луну я буду молиться о том, чтобы он тебя защитил. А теперь ступай. И не медли с возвращением.

– Я вернусь, дон Мартин. Как только солнце вновь засияет для семейства Кастро, я вернусь.