Мадрид, 1 февраля 1621 года от Рождества Христова

– Держись, братишка, – шепнул Алонсо, укладывая Диего в барабан. – Обещаю тебе, я вернусь.

Еще недавно мысль об Инклусе не приходила ему в голову, сейчас же это был единственный способ сохранить малышу жизнь. После месяца скудного и нерегулярного питания его пухлое тельце усохло, а крик, прежде громкий и настойчивый, отныне звучал так слабо, что его почти не было слышно.

Алонсо перепробовал все виды молока: коровье, ослиное, козье, овечье, свиное… но желудок мальчика принимал только материнское молоко, исторгая любое другое.

Маргарита уже давно добавляла в его рацион прочие продукты, и Алонсо давал ему кусочки хлеба, фрукты, овощи, картофель, жареные каштаны или мясо из пирожков, которое пережевывал, превращая в пюре. Он обнаружил, что салфетка, смоченная в горячем шоколаде, всегда идет на ура. Новое блюдо пришлось малышу по вкусу, и, стоило сладчайшему аромату коснуться его ноздрей, как он принимался радостно щебетать. Алонсо пробовал яйца и сыр, но и то и другое вызывало у Диего понос, однажды чуть не убивший его, так что пришлось отказаться от экспериментов и выбирать менее опасные кушанья.

Несмотря ни на что, в кошельке, украденном у погибшего гиганта, имелось дно, которое постепенно становилось видно все отчетливее, и количество еды сокращалось. Однажды монеты перестали наполнять счастливое вместилище, и Диего орал благим матом, умоляя дать ему пищу, которой либо недоставало, либо не было вовсе. Случалось так, что, роясь все утро в мусорных кучах или вылавливая отбросы из городских ручьев, Алонсо не находил даже жалкой хлебной корки.

Поскольку нужда ни с кем не церемонится, малыш в конце концов начал охотно поглощать любой твердый катышек или жидкость, которые касались его губ. Тем не менее он не забывал о материнском молоке и что ни день требовал свою порцию. Но рядом не было ни матери, ни молока. Он заливался горькими слезами, но затем на помощь приходил инстинкт самосохранения и, чтобы избавить Диего от голода, погружал его в сон.

Алонсо был в отчаянии. Глубокое забытье становилось все продолжительнее, и он не видел способа облегчить страдания младенца. В такие дни он вспоминал об Инклусе, но ни на мгновение не задумывался о ней всерьез. Скорее он умрет, чем совершит это гнусное деяние.

Он был так занят выживанием, что не обращал внимания на события в Граде. До него доносились новости о ритуальных убийствах, но он не знал, что народ обвиняет в них Кастро и, по слухам, инквизиция придерживается того же мнения.

После ареста родителей он несколько дней слонялся вокруг родного дома в надежде на возвращение Себастьяна и Маргариты. Но так и не решился приблизиться, видя, что вокруг бродят альгвасилы, и боясь, что крики Диего выдадут их обоих. Он по-прежнему надеялся, что родители вернутся, но наведывался к дому все реже и только в те часы, пока младенец спал.

В остальное время он отходил от Сеговийского моста только для того, чтобы размять ноги во время короткой прогулки или купить продукты у приезжих торговцев, не знавших его. Однажды утром он наткнулся на человека, который продавал водонепроницаемые ранцы из каучука. Этот материал получали из сока заморских растений: индейцы использовали каучук для изготовления непромокаемой обуви, одежды и посуды. Когда продавец погрузил несколько ранцев в ведро с водой и все они остались сухими, Алонсо, не колеблясь, выложил за один из них немалую часть своих скромных средств.

Он целыми днями думал о том, как надежнее спрятать папку, переданную ему Себастьяном, и наконец решение пришло само. В папке хранился какой-то документ, прочесть который он так и не удосужился; если положить ее в непромокаемый ранец, можно сберечь содержимое от ливней и мокрого снега. Гордый собой, Алонсо заключил сделку. Конечно, он потратил слишком много денег, а его запасы к тому времени истощились до крайности, но он успокаивал себя тем, что скоро недоразумение разрешится и он вернется домой, сохранив в безупречном состоянии то, что доверил ему отец.

Не сомневаясь, что сделал полезную покупку, он засунул папку в ранец, как следует затянул шнурки и повесил его спереди на плечи, привязав к груди ремнем. В таком виде документ не потеряется и не намокнет.

По завершении непродолжительных вылазок, порой успешных, порой не очень, он возвращался под мост, смирившись с тем, что там его встретит отчаянный и приводящий в отчаяние плач Диего. Малыш заливался криком, стоило ему открыть глаза, и не умолкал до тех пор, пока, измученный, снова их не закрывал.

Иногда Алонсо одолевала такая тоска, что он плакал вместе с братом. Он старался сдерживать слезы, потому что храбрецы встречают невзгоды стойко, а хнычут только слюнтяи. Однако его одолевало уныние. Маргарита умоляла сына сберечь Диего, он же, вместо того чтобы сдержать данное матери слово, кормил брата нежным воркованием, не приносившим утешения, или скверными объедками, которые не утоляли, а лишь разжигали голод.

Диего кричал до хрипоты, и Алонсо терял присутствие духа. Бесстрашный юноша, не привыкший отступать, спаситель обездоленных, который не пасовал перед трудностями и, споткнувшись, немедленно поднимался, герой, пусть пока не в реальности, но только в своих фантазиях, внезапно уподоблялся ребенку, вроде того, что медленно угасал у него на руках.

Его донкихотское бахвальство рушилось как карточный домик. Он погружался на дно и в полнейшем одиночестве, где его никто не мог осудить, позволял себе смешивать свои слезы со слезами Диего. Оба мальчика, большой и маленький, изливали душу в объятиях друг друга: так рождалась река скорби, которая день за днем наполняла печальную чашу. Эту реку подпитывало множество ключей. Бессилие, неприкаянность, беспомощность. Тщетное желание утолить голод и различить вдали хоть какой-нибудь свет; необходимость сопротивляться и желание отступить; страх, растерянность, уныние, боль, нараставшие с каждым днем. Вся их горестная жизнь, застывшая под ледяным небом, которое беспрестанно обрушивало на них стужу и снег. И само небытие, ибо их существование, заключавшееся в попытках противостоять настоящему и собрать осколки прошлого, грозило прерваться, став жертвой судьбы, которую Алонсо не мог постичь.

Диего плакал и терял силы, Алонсо не отставал от него, просыпаясь в слезах. С каждым днем было все сложнее сопротивляться тоске, что снедала его, когда брат, едва зашевелившись, призывал отнятую у него мать.

Но Алонсо не сдавался и, стиснув зубы, силился что-нибудь придумать, все исправить. Решение больше нельзя было откладывать; хотелось ему того или нет, Инклуса казалась единственным спасением. И все-таки он упорно отметал эту мысль. Он не мог так подло предать Маргариту, доверившую ему Диего, и, цепляясь за последнюю надежду, каждый вечер обещал ребенку на ухо:

– Потерпи, малыш. Завтра мама вернется, и ты сможешь как следует поесть.

Однажды дождливой ночью, когда раскаты грома и острая тревога не давали Алонсо сомкнуть глаз, он подумал, что, если завтрашний день окажется не таким безоблачным, как было обещано брату, следует что-то предпринять.

После той ночной встречи, когда призрак ограбил Алонсо, требуя отдать Диего, и стало окончательно ясно, что жизнь повернулась к нему обратной стороной, он сделал три открытия. Первое: ад нищеты годится для демонов, но не для беспомощных ангелочков. Второе: опытный нос сразу чует в них с Диего беззащитных ангелочков. И третье: хотя он надеялся вскоре выбраться из ада нищеты, пребывая в нем, следовало утратить ангельские черты и превратиться в демона.

Для этого превращения требовались три составляющие: дерзость, костюм и голос.

Рост и врожденная стать делали Алонсо похожим на взрослого. Ему никак нельзя было дать тринадцати лет, и это разрушало нежное обличье ангела. Одежда поверженного гиганта стерла налет беспомощности, придав Алонсо грозный и зловещий вид. Размеры плаща позволяли полностью укутаться в него, лицо же заслоняла шляпа. Ее широкие поля заставляли двигаться с осторожностью, чтобы видеть перед собой путь, оставаясь невидимым, однако Алонсо так наловчился, что был способен проследить полет мухи, несмотря на узость открывавшейся ему панорамы. К тому же он обычно держал голову опущенной, и его лицо невозможно было разглядеть ни когда он задирал подбородок, ни тем более когда опускал. И без того мрачную картину дополнял еще один штрих: разговаривая с людьми, Алонсо наклонял шею вправо и выглядывал из-под полей шляпы так свирепо, что собеседник тушевался.

Для окончательного перевоплощения из херувима в левиафана требовалось изменить раздававшийся из-под полей звонкий голосок взрослеющего юноши. Алонсо тщательно работал над этим и после усердных тренировок научился говорить медленно и хрипло, как закоренелый злодей. Но и этого казалось недостаточно. Из бесчисленных рыцарских романов, одолженных доном Мартином, он почерпнул много полезных выражений и идиом – их употребление отличало закаленного жизнью прощелыгу, которым он притворялся, от зеленого юнца, каковым был на самом деле.

Темная одежда, пугающий голос, уверенная осанка – получился зловещий персонаж отталкивающей наружности, не вызывавший никакого желания подойти поближе. Никто, какие был намерения он ни питал, дружеские или враждебные, не осмеливался приблизиться к Алонсо, что обеспечивало ему надежную защиту.

К сожалению, новый облик пригождался не часто, потому что Диего по-прежнему хирел на глазах и Алонсо считал рискованным удаляться от Сеговийского моста. От слабости голодные песнопения Диего сделались тише и все же оставались достаточно громкими, чтобы рассеять Люциферов ореол, за которым обнаружились бы подросток и младенец, преследуемые инквизицией. Поскольку концерты происходили все чаще и длились все дольше, с некоторых пор Алонсо уже не решался покинуть младенца, чтобы отправиться на Зеркальную улицу.

В разгар душераздирающего детского плача на горизонте не раз маячили очертания Инклусы, обещавшие гостеприимную колыбель для Диего, но, не желая сосредоточиваться на этом видении, Алонсо снова и снова повторял свое обещание:

– Держись, братишка. Мама вернется завтра.

Однажды утром, напоив Диего водой из фонтана Каньос-Вьехос, он устроился на парапете, чтобы насладиться чудесной тишиной, наступавшей в тот миг, когда младенец наконец засыпал.

Он неловко повел плечами, стараясь поудобнее пристроить ранец, где, вопреки всем невзгодам, хранилась заветная папка. Алонсо не снимал ранца и не ослаблял ремня, которым тот был пристегнут к груди: отец строго-настрого наказал беречь папку, к тому же плотная ткань ранца примыкала к груди, надежнее сохраняя тепло, в котором он так нуждался. Как ему хотелось самому залезть в ранец и свернуться калачиком в одной из его складок! Это была единственная сухая и теплая вещь, имевшаяся при нем, – даже его тень к тому времени пропиталась влагой.

Он уже собрался нашарить под одеждой ранец, не разбудив при этом Диего, что было непростой задачей, как вдруг откуда ни возьмись появились двое водоносов с кувшинами в руках и полным ртом новостей. Опасаясь, что сон младенца в любой момент может смениться настойчивым ревом, Алонсо хотел слезть с парапета и ретироваться, но тут один из водоносов сообщил другому, что испытал немалое облегчение, узнав, что виновных в ритуальных убийствах заточили в тюрьму, и принялся на чем свет стоит бранить главарей Секты: Себастьяна Кастро, Маргариту Карвахаль и Лоренсо Сантъестебана.

Эти слова настолько потрясли Алонсо, что он так и не слез с парапета, будто ударившись головой в потолок. Он перестал даже дышать, чтобы случайно не издать крик испуга и не выдать себя и брата. Только почувствовав дурноту, он наконец расслабил легкие, и тогда с его губ сорвалось белое облачко пара, а из глаз беззвучно выкатились две слезы.

Так он узнал о судьбе родителей. Сидя на парапете, спрятав лицо под полями шляпы, а Диего под плащом, неспособный даже моргнуть от ужаса, он в полном оцепенении наблюдал, как тают последние остатки присутствия духа, которое он изо всех сил пытался сохранить. Каждое слово, фраза, ухмылка и вздох, невольно уловленные им, кинжалами впивались в раненую надежду, и без того истекавшую кровью. Когда водоносы пожелали его отцу костра «столь же безжалостного, как этот дегенерат», пришлось напрячь всю свою волю, чтобы не броситься на обоих и не разбить им физиономии. Когда его мать назвали «мерзкой и кровожадной ведьмой, которая днем причащается, а ночью устраивает шабаш», он подавил пронзительный вопль. А когда они обвинили Лоренсо в «коварном пособничестве дьявольскому семейству», боль пронзила его с головы до ног.

Вскоре водоносы ушли. Алонсо хотелось убежать подальше от этого кошмара, но когти невыносимой правды держали его на месте. Он неподвижно стоял у фонтана, будто внезапно сделался частью городской улицы. Застывшая плоть внутри, посеревшая кожа снаружи. Главное – ничего не чувствовать, не смаковать эту горечь, остановить мысли. Долгое время он пребывал в состоянии шока, не в силах ничего предпринять. Внезапный порыв зимнего ветра пронзил его до самых костей, но ледяной пот был куда холоднее, и Алонсо ничего не заметил.

Он попытался отвергнуть страшную новость, чтобы не подпитывать подобную чушь своим вниманием, не принимать ее всерьез, посмеяться над ней. Такого не может быть, все это просто утка. Его родители обвиняются в ритуальных убийствах? Зачем верить в подобный вздор? Он не настолько глуп. Вероятно, это обычная досужая сплетня, дурак плюнет, ветром носит. Скажешь с ноготок, а перескажут с локоток. Однако внутренний голос подсказывал, что не стоит увлекаться химерами; подобные слухи слишком тяжеловесны, а ветер носит только невесомую шелуху. Следует разузнать подробнее и, если представится случай, разработать план спасения. В конце концов, слухи подчас не лишены основания. Может, что-то в них и есть. Камень за камнем – вот и сложились стены безумия, ставшего его тюрьмой.

Преисполненный решимости выяснить как можно больше, он крепче прижал к груди Диего и, несмотря на все риски, отправился на ступени Сан-Фелипе, где ужасная правда вскоре подтвердилась.

Едва волоча ноги от бессилия, придавленный страхом, он вернулся в убежище под мостом, опустился на влажные камни, обнял погруженного в голодный сон Диего и уставился на бегущую реку. Поднявшаяся вода с яростным ревом подкатывала к самым его ногам и облизывала сапоги, а временами набегала со всей силы, обрызгивая его одежду и пропитывая ее насквозь.

Холод был нестерпимым… Он дрожал днем и ночью, непроизвольно пританцовывая под чечетку собственных зубов, которые тоже ныли от холода и умоляли дать им пощады. А еще он мечтал о куске хлеба. Желание пожевать что-нибудь, кроме снега, захватило его разум и не позволяло думать ни о чем другом. Он проел последние мараведи, во рту у него давно уже не было ни крошки. Как и у Диего. И все-таки важнее было другое – вызволить родителей. Он должен им помочь. В противном случае их ждет костер. Но плачущий младенец связывал его по рукам и ногам, приходилось все время быть начеку, иначе их могли обнаружить. Тогда погибла бы вся семья: взрослые на костре, а младенец от голода.

В этот миг малыш зашевелился и надул губки, такой печальный, бледный и слабый, что у Алонсо сдавило горло. Он не мигая смотрел на Диего. Хныканье брата было чуть слышным, тельце сделалось невесомым, как перышко, младенец с трудом подносил руки к личику, беззвучно моля о пище, впалые щеки казались мертвыми.

Больше не полагаясь на скорое возвращение Маргариты, загнанный в тупик Алонсо сдался и принял единственное возможное решение: Инклуса. Монахини позаботятся о младенце, а он получит свободу передвижения. Конечно, совесть будет преследовать его денно и нощно, но только в этом случае всех четверых можно спасти.

Ненастным утром 1 февраля 1621 года Алонсо подарил Диего жизнь, положив его в полость барабана, от которого пахло смертью.

Встретив вместе с Луисой ее смертный час, он вернулся обратно на улицу Пресьядос.

Там он прислонился к стенам приюта и, сломленный горем, заплакал.