Однажды ночью, вскоре после того, как Алонсо расстался с Диего, Мансанарес разбушевался не на шутку, грозя поистине библейским наводнением. Забившись в нишу под Сеговийским мостом, Алонсо пребывал в безопасности, однако не осмеливался заснуть, опасаясь, что его унесет течением, и, собравшись бодрствовать, решил потратить это время на что-нибудь стоящее.

Он зажег фонарь и вытащил из-под одежды непромокаемый ранец, в котором хранилась папка, переданная ему Себастьяном перед арестом. Не ведая о подлинных несчастьях родителей, он беспокоился лишь о том, чтобы защитить ее от дождя и снега, но теперь, узнав об аресте, стал относиться к лежавшему в ней документу по-иному. Он чувствовал, что папка как-то связана с происходящим. В противном случае при появлении Священной канцелярии отец не бросился бы за ней так поспешно и не попросил бы Алонсо беречь ее как зеницу ока.

Рассчитывая что-нибудь выяснить, юноша несколько раз пытался вчитаться в бумаги, но заботы о Диего, равно как и отнимавшие все силы попытки справиться с голодом и холодом не позволяли ему сосредоточиться. Теперь у него появилась возможность узнать содержание документа, и он намеревался это сделать. Он распечатал папку, извлек листы, покрытые письменами, и сразу же опознал аккуратный каллиграфический почерк Себастьяна. Затем поднес их к свету, внимательно прочитал и убрал назад в ранец.

Снова надев ранец на плечи, Алонсо прижал его к груди, затянул ремень и задумчиво сдвинул брови. Это было завещание некоего кабальеро по имени Пелайо Валькарсель, составленное отцом в ноябре. Но как, черт возьми, связано завещание со всей этой неразберихой?

Поскольку Алонсо не мог найти ответа ни на этот вопрос, ни на многие другие, которые возникли вслед за ним, он решил для начала обратиться к самому Пелайо Валькарселю. Он разыщет его и спросит, почему Себастьян бросился спасать завещание в такой опасный момент, когда отряд священников и альгвасилов ломился в их дверь. Затем попытается выяснить, где содержат родителей, и найдет способ встретиться с ними так, чтобы самому не оказаться за решеткой. Пусть родители объяснят, с чем связано стремление обвинить их в ритуальных убийствах. Задуманное надо осуществить немедля.

Плеск воды прервал размышления Алонсо. Поднявшаяся волна окатила его с ног до головы, и он поздравил себя с тем, что вовремя спрятал папку, иначе бы она промокла и чернила расплылись. Он еще раз мысленно поблагодарил индейцев за их благословенное изобретение и снова возмечтал укрыться в его непромокаемых недрах. В эту отчаянную минуту, когда даже надежда на возвращение домой постепенно превращалась в ледышку, ранец казался единственным в мире местом, способным укрыть от всепроникающей влаги. Только он смог бы наконец согреть Алонсо и высушить его слезы, которые непрерывно текли из глаз, – свидетельства печали, не ведавшей утешения.

Проклиная бушующий Мансанарес, холод, а главное, инквизицию, он прижался к стене и еще раз мысленно перечислил предстоявшие ему шаги: завтра он отправится на Сан-Фелипе, разузнает об этом Валькарселе, а заодно попытается раздобыть еды. Из денег, оставленных поверженным титаном, не осталось ни мараведи, и голод стал таким же напористым и вездесущим, как бурные воды вышедшей из берегов реки.

Так, обдумывая свой завтрашний день и глядя на разъяренный Мансанарес, готовый умчать его при малейшей беспечности, он пережил очередную бессонную ночь. Сон был единственным спасением от усталости, но Алонсо сознавал, что, уснув, рискует захлебнуться, и принялся напевать одну из галисийских песенок Теодоры. Он никогда не прислушивался к ее словам, но служанка повторяла их так часто, что в конце концов он выучил их наизусть, и теперь они помогали ему противостоять сонливости, поскольку ненастье не позволяло поддаться настойчивым требованиям изможденного тела и смежить веки.

Настал очередной ненастный рассвет, но, поскольку у него не было ни времени, ни сил предаваться жалости к себе, он направился прямиком к ступеням Сан-Фелипе. Прибыв туда около одиннадцати, он обнаружил, что говорильня переполнена. Это давало надежду что-нибудь разузнать, которая, впрочем, вскоре рухнула: перемещаясь от кружка к кружку и напрягая слух, он ничего не узнал о Пелайо Валькарселе.

Разочарованный, измученный голодом, он присоединился к бедноте, ожидавшей раздачи благотворительной похлебки, и некоторое время поразмыслил о том, как странно оказаться в этой горестной очереди. Тут из Сан-Фелипе вышли два монаха с дымящейся кастрюлей в руках. Их мгновенно окружил рой обтянутых кожей остовов, вызвав такой шквал криков, плевков, ударов, толчков и оскорблений, что Алонсо решил избежать неприятностей, отойдя в сторону.

Однако неприятности не обошли его стороной. В разгар суеты какой-то человек, подкравшись сзади, ощупал его плащ и сбивчиво забормотал:

– Поскольку представители нашего сословия не могут позволить себе такие добротные вещи, смею предположить, что он украден. Я отниму его у вас, поскольку тот, кто ворует у вора, получает сто лет прощения… А посему я не совершу греха.

И он так яростно дернул плащ на себя, что, если бы Алонсо не отпрыгнул, вору удалось бы сделать свое черное дело.

Зная, что он не должен привлекать к себе внимания, юноша подавил желание тотчас вздуть негодяя и довольствовался недавней метаморфозой, которая сама по себе нагоняла ужас на окружающих. Оставалось поглубже натянуть шляпу, наклонить голову, выпрямиться во весь рост и использовать тщательно отрепетированный Люциферов голос:

– Представители нашего сословия не грабят товарища по несчастью, маэсе. Только троньте меня, и, клянусь, я избавлю вас от желания даже смотреть в мою сторону.

Тип втянул голову в плечи, повернулся и исчез в толпе. Алонсо огляделся по сторонам и, убедившись в том, что никто не обратил внимания на перепалку, вернулся в очередь.

Когда его плошку наполнили, он отошел в сторонку, на ходу поглощая похлебку. Та отдавала тухлой капустой и прогорклым салом, но, по крайней мере, была теплой. Он отметил, насколько полезным оказалось его превращение из ангела в демона, и, несмотря на печальные обстоятельства, улыбнулся. Повстречайся ему на сей раз призрак со своим Питусином, они бы запели по-другому.

Поскольку зима в тот день казалась особенно суровой, Алонсо, проглотив суп из Сан-Фелипе, вошел в церковь, носящую имя означенного святого. Там, перед изваянием Мадонны, согретый теплом обетных свечей, он остался до конца дня, молясь за родителей, за Диего и за себя.

Ближе к вечеру, когда последнее богослужение завершилось, он с тоской осознал, что пришло время покинуть уютные своды храма, но перед этим еще раз просмотрел завещание в свете свечей. В его обиталище под мостом царил полумрак, а кроме того, взбесившаяся вода могла промочить документ, и он не желал лишний раз рисковать.

Присев на пол у подножья окруженной свечами Девы Марии, он перечитал каждую строчку в поисках какого-либо намека на местонахождение таинственного завещателя, но ничего не нашел. Не желая сдаваться, он вернулся к началу, и его глаза внезапно остановились на строчке: «Я, Пелайо Валькарсель, проживающий на улице Пальма».

Наконец-то! Довольный и одновременно разозленный тем, что не заметил этой строчки раньше, он решил немедля отправиться на указанную улицу. Его обуревало нетерпение, однако благоразумие все же взяло верх: на Мадрид опустилась ночь, и следовало дождаться утра. К тому же предстояло найти способ встретиться с этим человеком. Он наверняка был знатным дворянином, и Алонсо сомневался, позволит ли ему прислуга войти в дом в его нынешнем виде. Скорее наоборот: как только он приблизится к дому, дверь захлопнется перед его носом. Так или иначе, он принялся обдумывать завтрашнее предприятие и в завершение довольно хмыкнул: план выглядел безупречным.

Утро выдалось студеным, как и все прочие, но более обнадеживающим, чем любое другое, и Алонсо проснулся, чувствуя непривычную бодрость. Затем поспешно поднялся и, попросив Бога послать ему хоть чуточку удачи, отправился в путь. Он преодолел хаотичное скопление таратаек, которые направлялись на рынки, загромождая Сеговийский мост, и поднялся по Куэста-де-Ла-Вега. Пересек Дворцовые плиты, Каньос-дель-Пераль и площадь Санто-Доминго, миновал Сан-Бернардо и вскоре оказался возле особняка Валькарселей. Глубоко вздохнув, закутавшись в плащ и нахлобучив шляпу, он принял свой зловещий, мрачный вид и взошел на крыльцо.

На подступах к дому лакей держал в поводу чистокровного вороного скакуна, а возле дверей навытяжку стоял привратник. Первый даже не шелохнулся при появлении Алонсо, второй же, заметив странного посетителя, неприязненно изогнул брови. Пройдя мимо коня и стремянного, Алонсо подошел к привратнику, склонил голову и выглянул из-под полей шляпы.

– Я хотел бы видеть дона Пелайо Валькарселя, – сказал он хриплым голосом. – Прошу вашу милость проводить меня к нему.

– Я не провожу вас даже в курятник, – выпалил привратник, всем своим видом изобразив презрение, чтобы скрыть страх, который внушал ему мрачный незнакомец. – Немедленно уйдите отсюда.

– Прошу обращаться ко мне с должным почтением, кабальеро, – заговорил Алонсо подчеркнуто грозным голосом, для чего плотнее прижал подбородок к груди. – Я назвал вас «ваша милость» и требую ответного уважения.

– Я и в самом деле «ваша милость», а жалкий оборванец недостоин даже того, чтобы ему тыкали, как рабу. Так что довольствуйтесь тем, что я обращаюсь к вам на «вы». А теперь уходите.

– Весьма неосмотрительно судить о ближнем по внешнему виду, – заметил Алонсо, ничуть не смутившись: все это он предвидел накануне, обдумывая свой план. – Лохмотья позволяют остаться неузнанным, и вы бы удивились, если бы я вам сказал, сколько достойных людей одеваются в них, чтобы бродить по Граду инкогнито. Это позволяет изучать человеческую природу и проверять, кто проявляет учтивость, несмотря на внешность, а кто, основываясь на ней, отвечает неуважительно и беспричинно хамит. Сам монарх – большой поклонник этого обычая. Иной раз он отправляет в город своих приближенных, а затем просит их отчитаться, чтобы вознаградить вежливых и наказать обидчиков. Осторожнее, приятель. Прием, который вы мне оказали, может расстроить дона Пелайо Валькарселя… а также короля Испании.

Озадаченный привратник внимательно осмотрел Алонсо и смекнул, что, несмотря на неприглядное одеяние и закрытое лицо, тот выглядит как идальго. И хотя его голос, казалось, доносился из ада, он изъяснялся как человек воспитанный и образованный. Что, если это и вправду королевский посланник? Аристократы порой наряжались в рубище, чтобы вынюхивать и высматривать что угодно, и этот человек вполне мог оказаться одним из них.

– Простите за грубость, сеньор, – уступил он, убедившись в правильности своей догадки. – Мне поручено охранять это имение, и я стараюсь выполнять приказ с величайшим тщанием. Если ваша милость разъяснит, кого я должен представить, я с радостью выполню просьбу.

Намекнув на обманчивость своего внешнего вида, чтобы привратник отказался от мысли прогнать посетителя и прислушался к его словам, Алонсо намеревался представиться как Артуро Крус де Астальдама, граф Таральдайя. Разумеется, ни имя, ни титул ничего не сказали бы дону Пелайо, но, решил Алонсо, риск обидеть знатного человека вынудит привратника проводить его в дом.

Оказавшись в кабинете дона Пелайо, он приступит ко второй части плана: назовет себя другом Себастьяна и расспросит о завещании. Если все пройдет гладко, он даже предъявит спрятанный в ранце документ. Отец велел никому его не показывать, но в нынешних обстоятельствах его распоряжение следовало нарушить. Кроме того, при малейшем подозрении он пойдет на попятную.

– Принимаю ваши извинения, – снисходительно ответил он привратнику. – Мое имя – Арту…

Он уже собирался назвать заготовленные заранее имя и титул, как вдруг заметил, как из дома вышел юноша лет восемнадцати, самое большее двадцати. Он был разодет в пух и прах: жемчужно-серые бархатные грегуэскос[47], ропилья такого же цвета, сапоги, отороченные куньим мехом, а сверху изысканные туфли с пряжками в форме розанов, защищавшие драгоценную обувь. Горностаевая накидка была застегнута на золотую брошь, надушенные перчатки благоухали амброй, светлые волосы выглядывали из-под бобровой шляпы, тулью которой обрамляла лента с ослепительно сверкавшими бриллиантами. Привратник и лакей немедленно изогнулись в поклоне; Алонсо вообразил, что перед ним Пелайо Валькарсель, и с любопытством воззрился на него.

Сначала юноша показался ему статным и удалым, но, когда Алонсо встретился с ним взглядом, по его спине пробежала дрожь. Ледяной сумрак небесно-голубых глаз настолько поразил его, что он невольно шагнул назад.

– Что делает это пугало в моих владениях, Конрадо? – обратился он к привратнику.

– Сеньор, я… – заикаясь, пролепетал тот.

– Мне необходимо видеть сеньора Пелайо Валькарселя, – вмешался Алонсо. – Вы и есть тот самый сеньор?

Услыхав имя дона Пелайо, молодой дворянин явно насторожился, и в его глазах мелькнула тревога. И то и другое от Алонсо не укрылось и равно его озадачило.

– Перед вами Энрике Валькарсель, – ответил юноша, пытаясь разглядеть его лицо. – С кем имею честь?

Алонсо смутился. Согласно завещанию, наследником становился Энрике Валькарсель. Если на это имя откликнулся красавчик с ледяными глазами, назвавший «моими владениями» дом дона Пелайо, где же он сам?

Решив это выяснить, он отказался от первоначального плана. Выдавая себя за графа, он хотел обмануть слугу, трепетавшего перед хозяином, а также хозяина, которого заинтересовало бы звучное имя, но отнюдь не хозяйского сына, у которого не было хозяина, внушавшего ему трепет, и который вряд ли бы поверил, что перед ним граф. Следовательно, требовалось прикинуться человеком из простонародья, который не имеет отношения к Энрике и в то же время как-то связан с доном Пелайо. А потом он утихомирит привратника, который наверняка почувствует себя одураченным, ибо поверил в историю о королевском шпионе.

– Я Хосе дель Посо Вьехо, приказчик Тобиаса Трухильо, – начал импровизировать он, не обращая внимания на яростный взгляд привратника. – Дон Пелайо заказал у нас хубон, и дон Тобиас отправил меня сверить мерки, указанные в наших записях.

– Как странно! Нас с отцом всегда обшивал Сальвадор де ла Деэса, один из лучших портных в Мадриде.

– Гильдия получила слишком много заказов, сеньор, – нашелся Алонсо, моля, чтобы Провидение его не выдало, поскольку ничего не смыслил в нитках и иголках. – Дон Сальвадор – друг моего хозяина, и, возможно, тот уступил ему заказ дона Пелайо.

– Мой отец умер, так что это уже не имеет значения, – заявил Энрике на удивление бесстрастным тоном.

Алонсо был ошеломлен. Так, значит, дон Пелайо отдал Богу душу? Но ведь он совсем недавно написал завещание!

– Умер? – пробормотал он. – Он… умер?

– Подхватил лихорадку во время Крещения Господня, – объяснил Энрике, вновь силясь разглядеть его лицо. – Но что случилось? Я замечаю волнение на вашем лице, которое вы так усердно скрываете под огромной шляпой.

Догадываясь, что наследник способен многое ему рассказать, Алонсо хотел добавить что-то еще, но так и не открыл рта. Этот тип внушал ему сильнейший страх, и интуиция приказывала хранить молчание, особенно насчет документа.

– Мрачный жнец никого не оставляет равнодушным, дон Энрике, – заметил он тоном человека суеверного, но не сентиментального. – Сочувствую вашему горю. Прячусь же я не от недостатка учтивости, но из благоразумия. Здоровье улетучивается через голову, а мне его недостает.

– Равно как и вежливости, – заметил Энрике, потом вскочил на коня и дал ему шпоры. – Ступайте прочь и считайте, что заказ отменен. С Богом.

Наконец он исчез, но привратник пришел в ярость, не дав Алонсо как следует переварить ужасную новость.

– Так, значит, достойные люди ходят по Граду в лохмотьях? Ах ты презренный враль! – прорычал он, поднимая жезл и забыв про обращение на «вы». – Убирайся отсюда, бесстыжий бродяга, или я проломлю тебе голову!

Алонсо бросился наутек и не сбавлял скорости до тех пор, пока не достиг площади Санто-Доминго. Удалившись на безопасное расстояние от разъяренного цербера, он направился к Сеговийскому мосту, закрутившись в водовороте собственных мыслей.

Его насторожило то, что между датой составления завещания и кончиной дона Пелайо прошло так мало времени. Конечно, тот мог заболеть и, предвидя фатальный исход, составить завещание. И все же его смерть казалась Алонсо подозрительной, равно как и поведение Энрике, похожее на что угодно, только не на скорбь сына, недавно утратившего отца. Стоило упомянуть о доне Пелайо, как в жутких глазах Энрике забрезжил страх, а об уходе отца он сообщил так небрежно, словно говорил о незнакомце. Ни больше ни меньше. Но речь шла об отце. Разве не должен он был выразить хотя бы легкое огорчение? Даже если между ними возникла рознь. Разумеется, в причинах недостатка не было. В завещании дон Пелайо признавал свое отцовство и завещал бастарду большое наследство. Если бы Энрике об этом знал, вряд ли он приветствовал бы существование сводного брата, как и раздел имущества.

Но что общего между семейными разногласиями Валькарселей и тем, что произошло с Кастро? Себастьян передал Алонсо завещание, как только услышал стук в дверь. Может быть, он связывал его с арестом? Уж не думал ли он, что этот документ доказывает его невиновность? Но применительно к какому преступлению? К ритуальным убийствам? И какую роль играют во всем этом Валькарсели? А его родители? В то же время, если Себастьян полагал, что завещание поможет все уладить, почему он приказал его спрятать? Разве не правильнее было бы показать его монахам?

Алонсо гневно пнул снежный занос, преграждавший ему путь, и разразился целым градом проклятий.

Он ничего не понимал. Или понимал? Одно не сходилось с другим… или он ошибался? В этой какофонии он интуитивно угадывал совершенную симфонию, которая лишь усугубляла его страдания, ибо в ней брезжил отголосок грядущей трагедии.