Через несколько дней состоялось второе заседание.

Как и в прошлый раз, комиссар сделал все возможное, чтобы подозреваемых доставили в монастырь незаметно, а потому время и маршрут были выбраны те же.

Процессия двигалась в гробовой тишине, как вдруг на подъезде к монастырю Санта-Исабель Себастьяна одолел сильный приступ кашля, и, чувствуя, что капюшон вот-вот его задушит, он принялся отчаянно звать на помощь. Встревоженный комиссар замедлил шаг, но, осмотревшись по сторонам, убедился, что улица пустынна.

– Что с вами такое? – рявкнул альгвасил на Себастьяна. – Прекратите голосить, или я суну вам в рот кляп.

– На помощь! Умоляю! Я задыхаюсь!

– Вытащите его и снимите с него капюшон, – приказал комиссар. – Вокруг нет ни души, но надо поторопиться.

Оказавшись под открытым небом, Себастьян подставил лицо ветру и глубоко вдохнул, пытаясь прийти в себя, но тюремные лишения подорвали его здоровье, и он потерял сознание.

– Проклятье! – прорычал комиссар, спрыгнул с коня и подбежал к нему. – Кто-нибудь, принесите воды. Альгвасил, следите за тем, чтобы никто нас не видел. Мы должны сохранить тайну! Эй, Себастьян! Не вздумайте помереть! Вы меня слышите? Не вздумайте, демон вас побрал!

– Себастьян! – закричала Маргарита из другого паланкина, – Боже правый! За что ты нас так наказываешь? Супруг, не бросайте меня! Я вас умоляю! Держитесь!

Хотя на первый взгляд улица казалась пустынной, это было не совсем так. Кортеж остановился возле стен монастыря, где нашли себе пристанище Хуан и Антонио, и в этот самый момент мальчики как раз покинули грот, чтобы помочиться. Услышав цокот копыт и заметив в отдалении инквизиторскую процессию, они спрятались в укромном уголке. Они не боялись, что их обнаружат. Царившая в переулке тьма позволяла им созерцать сцену, разыгравшуюся на главной аллее, так, что действующие лица не могли их видеть.

Увидев лицо Себастьяна, они повели себя по-разному. Антонио воззрился на него с бесстрастием человека, повстречавшего незнакомца. На лице же Хуана появилась гримаса ненависти. Он видел этого человека: тот иногда появлялся в школе, навещая дона Мартина. Хуан сразу узнал в нем отца Алонсо Кастро, нотариуса, которого он, как и весь Мадрид, считал виновником ритуальных убийств, а значит, убийцей Матео.

Не подозревая, что за ним наблюдают, Себастьян пришел в чувство, кортеж возобновил свой путь и вскоре исчез.

Хуан вернулся в грот, принес фонарь и, затеплив свечу, застыл, глядя на вздрагивающее пламя и медленно переводя дух. Но взять себя в руки ему не удалось, и, не в силах подавить ярость, он начал извергать поток ругательств, гневно пиная монастырскую стену.

– Сукин сын! Не зря я подозревал Алонсо. Самодовольный зазнайка! Вечно хвастается, что знает больше других, а сам вместе с родителями поклоняется сатане. Конечно, он тоже имеет отношение к убийству Матео. Неспроста он исчез, разрази его молния! Если мы встретимся, я из него дух вытрясу, а шкуру отнесу священникам, чтобы ее сожгли на костре. Я бы сам с удовольствием запалил фитиль!

Потрясенный Антонио дернул его за рукав и выразительно пожал плечами.

– Извини, коротышка. Очень уж возмутил меня этот гад.

Когда Антонио снова пожал плечами, пытаясь дознаться о причине его гнева, Хуан растерялся. Если, как он подозревал, мальчик был свидетелем ритуальных убийств, он должен был узнать Себастьяна. Однако Антонио не заплакал, завидев его на дороге, и был спокоен. Значит, он ничего не видел? Ни убийств, ни убийц? Возможно, он пошел поиграть, а вернувшись, обнаружил трупы. Или убийцей был кто-то другой? Получается, Матео убил не Себастьян? И не он его выпотрошил?

Сбитый с толку, Хуан нахмурился. Узор не складывался. Если Себастьян невиновен, почему люди утверждают обратное? И почему его обвиняет Священная канцелярия? Разве не по этой причине его арестовали? Или его арест связан с чем-то другим? Как странно! В говорильнях все до единого судачили о том, что нотариус – убийца. Сами же доминиканцы ничего подобного не утверждали. Впрочем, они не утверждали ничего.

– Тебе знакомо лицо человека, упавшего в обморок? – спросил он Антонио, и тот покачал головой. – Ты правда его не знаешь? Это же он… приделал твоему брату ангельские крылышки.

На эти слова мальчик отреагировал так же, как и на любое упоминание о том злополучном дне: выпучил глаза, перестал моргать и принялся чуть заметно подергиваться.

Не желая больше мучить Антонио, Хуан отстал от него, как вдруг произошло нечто неожиданное.

Трагедия так потрясла Антонио, что по вечерам он не мог уснуть: как только сонные видения касались его век, перед глазами вставал образ Матео, пронзенного мечом. Близость Хуана отгоняла пугающие картины, и рядом с ним малышу удавалось расслабиться, однако с тех пор, как Хуан стал ночи напролет просиживать в притоне Маркеса, Антонио преследовала бессонница.

К счастью, на помощь пришла деревянная лошадка, подаренная Хуаном. Однажды на рассвете, когда усталость наконец взяла свое, мальчик почти уже уснул, как вдруг кошмар вновь навалился на него и заставил пробудиться. Дрожа от страха, он прижался лицом к лошадке и сомкнул веки. Тьма, наполненная кровью Матео, рассеялась, и на смену ей прискакали лошадки из Лошадиного рая, куда Хуан обещал его отвести и где его ждал великий повод для улыбки. Так он обнаружил, что, если обнять игрушку, кошмар исчезает и можно уснуть.

И сейчас, как только Хуан упомянул Матео и Антонио захлестнула привычная волна паники, он потянулся за талисманом, помогавшим справиться с наваждением. Прижавшись к лошадке лбом, он сосредоточился и мигом обрел спокойствие. Затем повернулся к Хуану, который недоверчиво смотрел на него, и покачал указательным пальцем справа налево.

– Что значит – нет? Тебе надоела бедная коняшка?

Антонио кивнул на улицу Санта-Исабель и снова покачал пальцем.

– Человек, потерявший сознание, не убивал твоего брата?

Малыш кивнул.

– Значит, ты все видел собственными глазами?

Почувствовав очередной приступ тревоги, Антонио повторил церемонию: прижался лбом к лошадке, пришел в себя и печально вздохнул.

– Ты видел негодяя, который отнял у нас Матео? – спросил Хуан.

Малыш покачал рукой из стороны в сторону, что означало «да, но нет» и, снова указав на главную улицу, повторил жест отрицания.

Хуан все понял. Ему несложно было разобрать сообщение Антонио, Матео научил его общаться со своим братом. Выучить незнакомый язык стоило некоторого труда, однако благодаря постоянной практике Хуан усвоил его и мог без особых усилий расшифровывать любые сигналы.

– Ты его видел, но не рассмотрел, однако этот кто-то не похож на человека, упавшего в обморок, – заключил он, не сводя глаз с Антонио; тот в подтверждение его слов показал два пальца, а затем спрятал один.

– Речь идет о двух людях, и ты готов описать мне первого.

Малыш важно задрал нос и принялся расхаживать взад и вперед.

– Красавчик? Щеголь! Франт? Фанфарон?

Импровизированный актер отклонил все предложенные варианты и вытянул шею, скривив губы в самодовольной гримасе.

– Я не понимаю тебя, черт возьми! – запротестовал Хуан, поднося свечу ближе, чтобы лучше различать его движения. – Перестань так изгибаться, а то вывихнешь шею. Что означает эта гримаса? Ты будто навоз унюхал.

Антонио извлек из кучи мусора какую-то тряпицу, соединил ее уголки, изобразив кошелек, и надул щеки.

– Состоятельный человек? Богач?

Малыш сделал вид, что вытирает пот со лба, и театрально кивнул. Затем коснулся груди Хуана.

– Такой же богач, как я? Пресвятая Дева! Если будешь сравнивать меня с этим задавакой, мы с тобой совсем запутаемся.

Мальчик приосанился, затем по-стариковски сгорбился, показав, что отметает оба предположения, и, наконец, коснулся руки Хуана и улыбнулся.

– Понял! Ни сопляк, ни дед. Такой же, как я. Мой ровесник.

Антонио захлопал в ладоши, после чего выставил еще один палец, заявляя, что готов перейти к описанию второго убийцы. В следующую секунду он принялся размахивать воображаемым мечом, изображая сражение.

– Задира? Рыцарь? Дуэлянт!

Антонио начертил пальцем на груди крест и закутался в вымышленную мантию, цвет которой соответствовал цвету царапины на его локте.

– Плащ цвета бургундского вина? Значит, солдат.

Удовлетворенный своими успехами, мальчик похлопал его по плечу. Затем показал правую ладонь, сжал ее в кулак и поднял большой палец.

– У него не хватает четырех пальцев на правой руке.

Антонио восторженно запрыгал. Это была не просто увлекательная игра: мальчик впервые донес до Хуана то, с чем не мог справиться в одиночку. Мысль о том, что Хуан разделит с ним этот груз, заглушала страх. Отныне воспоминания станут менее болезненными.

– Знатный вельможа и вояка с изувеченной правой рукой, – подытожил Хуан. – Ты отлично все рассказал, хотя видел их издали и в темноте. Выходит, ты прав, и писака тут ни при чем. Дьявольщина! Неужто история про то, что несчастные Кастро возглавляют Секту, – брехня? Но если их обвиняют в ритуальных убийствах, им крышка. Болтовня в говорильне – одно, инквизиция – совсем другое. Вовремя Алонсо унес ноги. А я-то, дуралей, считал его сыном убийцы, который предал земле моего друга и изуродовал его тело.

Откровение настолько поразило Хуана, что он не подумал о сходстве между «воякой с правой рукой без пальцев» и Маркесом, своим покровителем. Ничего удивительного тут не было. Мадрид кишел безрукими ополченцами, и такая примета не способствовала раскрытию тайны. Упоминание о прядях волос, украшавших плащ убийцы, мгновенно бы стало связующей нитью. Однако Маркес, соскочив с лошади, снял плащ, и сидевший в отдалении Антонио не заметил этой вопиющей подробности.

– А что ты имеешь в виду, говоря, что видел их наполовину?

Сделав вид, что держит фонарь, ребенок закрыл лицо руками, и его движения стали мягкими, как у женщины. Затем он изобразил борьбу, стащил с головы шляпу, постучал себя по лбу и потянул за волосы, после чего водрузил шляпу обратно, скрыв лицо. Под конец рассказа он снова указал на улицу Санта-Исабель и покрутил головой.

После некоторых раздумий Хуан начал подбирать слова, пытаясь расшифровать эти гримасы и ужимки.

– Посмотрим, понял ли я тебя: в темноте ты плохо видел их рожи, но фонари помогли кое-что разглядеть. Они напали на Боусу, та начала сопротивляться и сумела сорвать с них шляпы. Прежде чем они надели их обратно, ты различил космы, которые нисколько не напоминали шевелюру человека, упавшего в обморок. Все верно?

Антонио кивнул. Затем поднял руки, соединил пальцы, образовав полукруг, и запрокинул подбородок к ночному небу.

– Падающие звезды? – озадаченно спросил Хуан. – Луна?

Мальчик отверг обе догадки и замахал рукой, словно держал в ней воображаемый веер.

– Жара? Ах, ты имеешь в виду солнце. Его лохмы напоминают солнце? Понятно, один из них белокурый. Кто именно? Тот, что одет получше?

Антонио кивнул и снова поднял два пальца. Пощупав макушку, он покрутил головой, затем провел вокруг нее пальцем и кивнул на лежавший неподалеку грязный снег.

– Понятно. Знатный кабальеро – блондин, а у солдата есть лысина, окруженная пепельно-седыми волосами.

Гордый своим талантом описателя, мальчик по-петушиному выпятил грудь.

– Испанская империя теряет великого летописца, – пошутил Хуан. – Скажи, если бы ты встретил этих двух негодяев, ты бы их узнал?

Антонио виновато опустил голову.

– Не казни себя. Ночью на холмах темнее, чем под мышкой у сверчка. Филин пути не разберет. Ты и так видел достаточно. Послушай, ты можешь рассказать мне, что произошло?

Вцепившись в деревянную лошадку, Антонио попытался что-то изобразить, но потом съежился и заплакал.

– Успокойся, приятель; все позади. – Хуан обнял Антонио. – Ты храбрый мальчик. Прошу тебя, расскажи мне еще кое-что. Когда Матео улетел к Богу, ты заметил что-нибудь особенное? Может, какой-нибудь странный обряд?

Сопоставив факты, он понял, что судьба уберегла ребенка от страшного финала: извлечения сердца. Желая в этом убедиться, он постарался задать вопрос как можно осторожнее: если бедный малыш не видел ничего подобного, лучше оставить его в счастливом неведении.

И он не ошибся. Антонио лишь повторил то, что Хуан уже знал: сделал вид, что вонзает клинок в чью-то спину, затем принялся наносить беспорядочные удары и, высунув язык, запрокинул голову, потом притворился, что тащит покойника, и в завершение спектакля закрыл глаза.

– Ты видел драку. Матео получил смертельный удар в спину, а Боусе свернули шею. Затем их тела куда-то перенесли, и на этом все кончилось.

Вскоре Антонио дал понять, что устал, и Хуан вздохнул с облегчением: малыш не видел глумления над телом брата. Втайне он возблагодарил Провидение, избавившее мальчика от невыносимого зрелища, которого тот, возможно, не вынес бы.

Антонио показал в сторону улицы и выпучил глаза, будто спрашивал, не обвиняют ли Себастьяна в смерти Матео.

– Понятия не имею. Святая инквизиция лишнего не болтает, поэтому никто не знает толком, связан ли их арест с этим делом. Но так утверждают во всех говорильнях, а значит, им что-то известно. Едва обнаружив трупы, инквизиторы сразу же схватили человека, упавшего в обморок, а в придачу и его жену, и значит, другого объяснения быть не может. Не представляю, с какой стати их подозревают, но, если слухи верны и их обвиняют в смерти Матео и девицы, монахи совершают огромную ошибку.

Антонио толкнул его, требуя бежать за инквизиторской процессией, чтобы объявить о невиновности Себастьяна.

– У тебя крыша поехала, парень? Об этом нельзя говорить никому. Опасно приближаться к этому змеиному гнезду.

Антонио замычал, изображая грешника, пылающего на костре.

– Ты совершенно прав; поскольку на них возвели напраслину, обвиняя в убийстве Матео, готов покляться, что их поджарят, – подтвердил Хуан.

Мальчик вцепился в его куртку и дернул за рукав, но Хуан не уступал:

– Что ты намереваешься делать? Не можешь же ты предстать перед Священной канцелярией и заявить: «Сеньор священник, однажды ночью, когда тьма была черной, как покрывало монахини, я увидел двоих подозрительных типов, не похожих на человека, которого вы обвиняете, – а того я видел, когда он упал как подкошенный на моих глазах во время прогулки, не предполагавшей свидетелей».

Антонио развел руками – «само собой».

– Я знаю, что так все и было, но они тебе не поверят, приятель. Тьма помешала тебе опознать убийц, а главное, я сомневаюсь, что показания сопляка семи весен от роду, бессловесного и не слишком башковитого, будут иметь законную силу. Даже меня вряд ли стали бы слушать. Никого не волнует мнение оборванцев, живущих в норе под монастырем.

Малыш надулся и сложил руки на груди.

– Разве ты не понимаешь, что я пытаюсь тебя защитить? Если ты отправишься к монахам, тебя, не ровен час, упекут в сумасшедший дом. Хочешь, чтобы нас разлучили?

Последний довод подействовал на Антонио, и он испуганно обнял Хуана.

– Раз так, мы должны молчать. Мне жаль, что Кастро наказывают за чужие грехи, но, если мы вмешаемся, нам тоже подпалят пятки, а преступники останутся на свободе. А теперь пойдем-ка домой. Скоро рассветет, и хочется еще немного погреть матрас.

* * *

Вторая процедура увещеваний закончилась так же, как и первая: инквизиторам не удалось добиться признания от подозреваемых.

Ожидая третьей, Себастьян напряженно размышлял над единственными двумя фактами, почерпнутыми из допросов: кто-то на них донес, и это был не Хуан Торрес. Хотя инквизитор, услышав его имя, не ответил ни да ни нет, будь это альгвасил, их бы уже оправдали. Но кто же тогда? Никаких соображений на этот счет у Себастьяна не имелось. Впрочем, не совсем так: постепенно, подобно тому, как ночь неспешно сменяет день, на первое место в недлинном списке возможных доносчиков выплыло имя Энрике Валькарселя.

Себастьяну не удавалось обнаружить связующее звено, но он чувствовал, что оно существует. Энрике проник в контору, украл документ, напал на него и, вероятно, отравил дона Пелайо… Если отмена прежнего завещания побудила его совершить столь варварские деяния, вряд ли он настолько наивен, чтобы оставить в покое нотариуса, способного разрушить его планы.

Возможно, он навел справки и, узнав о сомнительной чистоте его крови, воспользовался бередящими город слухами о ритуальных убийствах и обвинил его в иудействе. Версия выглядела правдоподобно, но тем не менее многое в нее не встраивалось. Он не раз привлекал к себе внимание инквизиции, но та не находила в его поведении ничего предосудительного. Что изменилось? Почему их держат в камере закованными в цепи, запрещают посещения и открыли против них дело?

Так или иначе, ему было трудно поверить, что во всем этом действительно замешан Энрике. Если бы он хотел избавиться от него, Себастьяна, то сделал бы это прямо в конторе. Чего он добивался, обратившись в Священную канцелярию? Чтобы его отправили на костер? Только так ему удалось бы свести с ним счеты, но это выглядело очень сомнительно. Отправить человека на костер можно лишь за тяжкое преступление, а Себастьян ничего подобного не совершал.

Несмотря на эфемерность этой гипотезы, интуиция по-прежнему твердила Себастьяну об Энрике, убеждая, что именно этот человек втянул его в темное дело. Но как в такое поверить? Ни логика, ни последовательность событий на Энрике не указывали. И уж тем более ничто не связывало его с Маргаритой. За что судят ее? Все знали Маргариту как давнюю христианку и ревностную католичку. Неужто всему виной распятие? Тоже маловероятно, поскольку его тогда оставили бы на свободе: в это время он был в конторе.

Он сделал глубокий вдох, пытаясь успокоить мятущиеся мысли. Все это казалось настолько невероятным, что он совершенно терялся. Всю ночь он вертел в уме единственную теорию, которая не давала разумного ответа, однако упорно лезла в голову.

На следующее утро состоялось третье и последнее увещевание, ничего не изменившее, поскольку ни Себастьян, ни Маргарита не догадывались, в чем им следует признаваться, а потому не сказали ничего нового.

– Процедура увещевания окончена, – объявил дон Гаспар. – Учитывая, что обвиняемые упорно настаивают на своей невиновности, прошу передать материалы дела прокурору для составления обвинительного заключения.