Как и опасался комиссар, после неудачного ареста Лоренсо, наделавшего много шума и отнюдь не способствовавшего сохранению тайны следствия, по городу поползли слухи, а дон Гаспар устроил ему очередную взбучку.

Теперь перед комиссаром стояла новая задача: перевезти Себастьяна и Маргариту в Аточский монастырь для увещевания. Поскольку все прочее ему явно не удалось, это поручение надлежало выполнить с хирургической точностью.

Более всего его беспокоила улица Аточа, по которой пролегал путь в монастырь. Она не была такой разгульной, как Франкос, однако не слишком от нее отставала. В дневные часы люди двигались по ней пешком, верхом и в повозках, а с наступлением темноты тамошние заведения будоражили всю округу.

Стремясь избежать очередного выговора, комиссар намеревался тронуться в путь в пять утра, недолгий промежуток между луной и рассветом, когда народу было меньше. Составляя маршрут, он решил обойти наиболее оживленный участок Аточи по гораздо менее суетной улице Санта-Исабель. В районе Общей больницы они повернут налево и окажутся на аллее, ведущей к монастырю.

На этот раз его усилия увенчались успехом. В то январское утро вокруг не было ни души, и инквизиционный кортеж добрался, никем не замеченный, до монастыря Богоматери Аточской, когда колокола пробили семь.

Двухчасовой путь стал для Себастьяна и Маргариты, запертых в паланкинах, настоящим испытанием. Капюшон надежно отгораживал их от внешнего мира, скованные за спиной руки не давали удерживать равновесие и тем самым избежать дорожной тряски, которая терзала их онемевшие члены.

Наконец они прибыли к месту назначения. Трое альгвасилов провели их к задним дверям главного здания, и вскоре они, спустившись по узкой лестнице, оказались в подвале. Затем они прошли через несколько коридоров в квадратный зал, холодный и пустой. Один из охранников остался сторожить Маргариту, остальные же проводили Себастьяна в соседнее помещение. Там с него сняли капюшон.

Ослепленный внезапным светом, пленник зажмурился. Когда же он снова открыл глаза и огляделся, то в ужасе сотрясся. Он находился в каменном гроте с земляным полом и низким сводчатым потолком, на стенах были закреплены факелы, в углах стояли зеленые свечи. Помимо факелов и свечей, других источников тепла в камере не было, и Себастьян почувствовал такой холод, что на мгновение забыл про страх.

Большое, устрашающее распятие, стоявшее посреди камеры, свидетельствовало о том, что здесь не творят милосердие во славу Господа, а карают от его имени. Прямо под ним помещался узкий, длинный стол, покрытый пурпурной бархатной скатертью, на которой располагались папки с протоколами, песочные часы, бронзовый колокольчик, чернильницы и перья. По углам стояла пара золотых канделябров, а между ними возвышалось еще одно распятие, серебряное – не такое большое, как первое, но не менее устрашающее.

На скамейке за столом сидел в ожидании дон Гаспар. В руках он держал свиток, проницательные темные глаза сверлили Себастьяна. По правую руку от него, сидя на майоркской банкетке, обитой малиновым дамастом, комиссар бормотал литании, перебирая зерна четок и прикрыв веки. Справа сидел тайный писец, затачивая перо.

Изучив мрачное помещение и наводившую страх клерикальную триаду, Себастьян опустил глаза и осмотрел себя. Ни в сумерках подземелья, ни в паланкине с капюшоном на голове он этого сделать не мог, и теперь его дух пошатнулся. Шелковые чулки были грязными, хубон изорвался, ропилья превратилась в лохмотья, от кальсон исходил тошнотворный запах: надзиратель приковал Себастьяна к стене, а длина цепи не позволяла ему пользоваться уборной.

Звон колокольчика возвестил о том, что заседание началось.

Альгвасил придвинул к Себастьяну Библию и приказал положить на нее правую руку.

– Клянетесь ли вы перед Богом, Господом нашим, что будете говорить чистую правду и отвечать на заданные вам вопросы, не опуская подробностей и не давая ложных показаний? – спросил дон Гаспар. – Отвечайте, заключенный: «Клянусь».

– Клянусь, – пробормотал Себастьян.

Альгвасил усадил его на деревянный табурет, а затем покинул зал.

– Процедура увещевания объявляется открытой, – объявил дон Гаспар. – В соответствии с кодексом Священного трибунала подозреваемый трижды прослушает увещевания, дающие ему право сознаться и раскаяться. Первое увещевание. Писец, приготовьтесь записывать.

– Я готов, ваше преподобие, – отозвался тот, обмакивая перо в чернильницу.

– Назовите свое имя, – потребовал дон Гаспар.

– Себастьян Кастро.

– Какую веру вы исповедуете?

– Христианскую.

– Были ли среди ваших предков новообращенные?

– Я не ведаю и не исповедую догматы, отличные от католических, – уклончиво ответил Себастьян, не в силах стереть румянец, заливший ему лицо.

– Я спрашиваю не об этом. Отвечайте на вопрос. Были ли среди ваших предков новообращенные?

В наступившей тишине Себастьян молча попросил у Бога прощения. Он только что поклялся на Библии, а теперь готов был солгать, ни за что не желая признаваться в мошенничестве со справкой о чистоте крови и подвергать опасности тех, кто помогал ее получить.

– Нет, ваше преподобие.

– Ходят слухи, что ваше происхождение нечисто.

– Это вымысел.

– Так-так… – скептически пробормотал дон Гаспар. – Прочтите наизусть «Отче наш».

Пытаясь сдержать дрожь в голосе, Себастьян произнес молитву.

– Вам известны причины вашего ареста?

– Нет, ваше преподобие.

– Есть ли у вас какие-либо предположения?

– Нет, ваше преподобие.

– Священная канцелярия не задерживает без причин. Вы избавите себя от множества неприятностей, если чистосердечно признаетесь во всем и избавите нас от дополнительных процедур.

– Откройте мне, чем я согрешил, и я с удовольствием выскажу все, что вы сочтете уместным.

– Вы человек, сведущий в законах, Себастьян, и не можете не знать, что на этой стадии разбирательства регламент запрещает нам приводить обвинения. Прокурор зачитает их в обвинительном заключении, и требовать нарушения протокола не в ваших интересах. Не торопитесь, признайтесь в злодеяниях, которые отягощают вашу совесть.

Себастьян колебался. Какие злодеяния имеются в виду? Он догадывался, что говорильни полны слухов о его связи с ритуальными убийствами, но инквизиторы не настолько наивны, чтобы верить подобной чепухе. Однако, начав оправдываться, он лишь ухудшит свое положение. Так в чем же его обвиняют? Неужто они узнали, что он подделывает справки о чистоте крови? Он надеялся, что это не так, поскольку готов был умереть, лишь бы не причинять вреда таким добрым людям, как дон Мартин. В любом случае ему не хотелось касаться этой темы: если он ошибается и речь идет о чем-то другом, он раскроет тайну, которая никому не известна.

В конце концов он решил вести себя благоразумно и не говорить ничего, пока не выяснит, в чем его обвиняют.

– Никакое злодеяние, достойное этой бессмыслицы, не отягощает ни мою совесть, ни совесть моей жены.

– Вы догадываетесь, о чем идет речь в доносе?

– В доносе? А он есть? – удивился Себастьян.

– Я не говорил, что он существует. Я спросил, догадываетесь ли вы о его содержании.

– Нет, ваша честь. Ни о чем таком я не догадываюсь.

– Если донос существует, можете ли вы предположить, у кого есть основания на вас донести?

– Вот оно что… Кто-то на нас донес.

– Оставьте свои догадки и отвечайте.

– Я не припоминаю никого, у кого были бы причины подвергнуть нас столь тяжкому испытанию, – возразил Себастьян; разумеется, он тут же вспомнил о знакомых нотариусах, враждебно относившихся к нему из-за его честности, однако не мог допустить, что кто-нибудь из них способен затеять против него столь каверзную интригу.

– Советую вам хорошенько подумать. Если существует донос, вы могли бы опровергнуть его, установив личность доносчика и подтвердив наличие явной вражды. Настаиваю: если донос существует.

Хотя улика в виде вырванного сердца перевешивала любую «явную вражду», дон Гаспар знал, что подозрение ближних усиливает неуверенность и тревогу, которые, в свою очередь, ослабляют бдительность и развязывают язык. Популярный среди инквизиторов прием – запугать задержанного, чтобы выжать из него побольше сведений, а то и подтолкнуть к невольному поклепу, – часто приводил к успеху: поддавшись страху, многие оглашали длинный список лиц, склонных к сомнительному поведению, весьма полезный для дальнейшего расследования. В случае с Себастьяном уловка сработала лишь отчасти: его уличили в противоправных деяниях, однако они носили светский характер и не подпадали под юрисдикцию Священного трибунала.

– Быть может, дон Хуан Торрес, старший альгвасил Палаты алькальдов. Он предложил мне целое состояние в обмен на то, чтобы я изменил показания насчет драки, в которой его сын убил человека. Я отказался участвовать в сговоре, и, возможно, он оклеветал меня от злости.

– Кто-нибудь еще? – настаивал дон Гаспар; его неподвижное лицо ничего не выдавало.

– Я угадал? – воскликнул Себастьян.

– Правила не позволяют мне распространяться об этом. Тем не менее трибунал рассмотрит связь этих показаний с текущим процессом и, если они имеют какую-либо ценность, сообщит их судебному органу, ответственному за устранение нарушений, подобных упомянутому. Призываю вас перечислить как можно больше имен, которые, по вашему мнению, помогут облегчить Священному трибуналу его благородную миссию.

– У меня больше нет имен, ваша честь, – пробормотал Себастьян, не желая губить невинных людей только потому, что он не смог устоять перед тревогой.

– Тогда сосредоточимся на вас. Признайте свою вину.

Несмотря на лютый холод, Себастьян вспотел. Он пытался разобраться в этой галиматье, но был настолько измучен и растерян, что ничего не получалось.

– Повторяю, мы не совершили никаких проступков, достойных порицания в глазах закона.

– Признайтесь, и мы проявим милосердие, – невозмутимо увещевал дон Гаспар. – Если вы продолжите упорствовать в своем молчании, мы будем действовать в соответствии с Божьим правосудием.

– Божье правосудие? – не выдержал Себастьян. – Никакое правосудие не может опираться на отсутствие обвинений или данные наугад признания; тем более Божье.

– Успокойтесь, подозреваемый, и признайте свою вину, – потребовал дон Гаспар раздражающе ровным тоном.

– Подозреваемый в чем? И в чем я должен признаться?

– В проступках, которые отягощают вашу совесть.

– Меня отягощает только лишение законных прав. Я требую адвоката.

– Мы находимся на предварительном этапе судебного дознания, – снисходительно возразил дон Гаспар. – Юридическая помощь оказывается после вмешательства прокурора, чего еще не произошло. Итак, я настаиваю: исследуйте свою совесть и найдите на ней пятна.

– Сожалею, ваше преподобие. Я не понимаю, о каких пятнах вы говорите.

– Вы упорствуете в своем нежелании говорить правду?

– Наоборот. Я говорю исключительно правду и ничего, кроме нее.

– Хорошо, – сказал дон Гаспар. – Первое увещевание произведено. Напоминаю, что остается еще два. Если они окажутся столь же бесплодными, прокурор выдвинет обвинение, чего лучше избежать. Это начало тернистого пути для всех, в частности для вас. Трибунал желает избавить вас от еще больших бед, Себастьян. Воспользуйтесь милосердными увещеваниями и покопайтесь в своей душе. Qui quaerit invenit – кто ищет, тот обрящет.

Он взмахнул колокольчиком.

– Наденьте на него капюшон, уведите отсюда и приведите женщину, – приказал он альгвасилу.

* * *

Три недели, проведенные в грязной камере, подорвали силы прекрасной Маргариты. Белокурые волосы спутались, зрачки сверкали от страха, глубокие темные круги залегли вокруг глаз, на грязных щеках виднелись потеки высохших слез, а нежная улыбка превратилась в нервный оскал. Тело было не в лучшем состоянии: босые ступни объедены крысиными зубами, одежда изорвана, а некогда стройная фигура похожа на скелет.

Зловещая обстановка, открывшаяся ее глазам, до того напугала бедняжку, что она будто онемела, не сумев ни дать клятву говорить правду, ни назвать собственное имя, ни прочитать молитву Богородице, когда этого потребовали, – после чего инквизитор и комиссар обменялись красноречивыми взглядами.

– Вам известны причины вашего ареста? – спросил дон Гаспар.

– Нет, сеньор.

– Вы верите в Бога?

– Глубоко и искренне.

– Похоже, что нет. Вы не знаете простейших молитв.

– Простите меня, – всхлипнула Маргарита. – Я слишком измучена и растеряна. Память меня подвела.

– Истинная вера не в памяти, но в сердце, сеньора, она не ведает усталости или потрясений. То же и с молитвами: их не проговаривают, как на школьном уроке, они сами рвутся из уст. Если молитва прочувствована, она не требует напряжения ума. Будучи же неискренней, она не рождается сама, но произносится неестественно. Молитва, произнесенная в должном расположении духа, не требует усилий, нечистая же совесть душит ее, как волк овечку.

– Моя вера непритворна, сеньор, – возразила Маргарита: нападки инквизитора внезапно отрезвили ее. – Вера – неотъемлемая часть меня. Такой я была всю жизнь, такой буду и впредь. Моя неспособность говорить внятно происходит от крайней слабости, лишившей меня трезвости рассудка.

– Тогда почему ваши соседи считают уязвимой вашу христианскую веру, которой, как вы утверждаете, преисполнено все ваше естество? При этом они наблюдали за вами в привычной для вас обстановке, а вовсе не в тюрьме со всеми ее тяготами.

– Кто посмел оговорить меня? – пробормотала ошеломленная Маргарита.

– Вы кого-нибудь подозреваете?

– Не могу представить, чтобы кто-нибудь возвел на меня подобную напраслину.

– А если это вовсе не напраслина?

– Это именно она, и те, кто связывают ее со мной, лгут.

– Нет дыма без огня, Маргарита.

– Напустить такой дым способно лишь очень черное сердце, а в моем окружении таких негодяев нет.

– Возможно, они не вокруг вас, а в глубинах вашей души, – подсказал дон Гаспар.

– Не знаю, как выглядят глубины моей души, сеньор, – заявила Маргарита, уловив намек. – Я лишь знаю, что моя душа любит Бога.

– И ваша вера не подвержена сомнениям?

– Ни в коей мере.

– Исследуйте свою совесть. Наверняка в ней не все так прозрачно.

– Вы имеете в виду историю с распятием? – прямо спросила Маргарита, опасаясь, что мрачные предчувствия, которые у нее с самого начала вызывал тот досадный случай, оправдаются. В то же время она не могла поверить, что простое недоразумение может привести к таким тяжким последствиям.

– Расскажите, как все было, – вмешался дон Гаспар, умевший собирать нужные сведения, ничего при этом не раскрывая.

– Мой сын не ладит с Фернандо, слугой, который помогал нам по дому, и однажды они поссорились. В разгар драки висевшее на стене распятие упало на пол. Я наклонилась, чтобы его поднять, но в волнении споткнулась и наступила на него.

– Итак, вы оскорбили святой крест.

– Вовсе нет. Это был несчастный случай.

– Глумление над священными символами – тягчайшая ересь, Маргарита, – объявил дон Гаспар, не обращая внимания на ее слова.

– Я оступилась, сеньор. Я поклоняюсь Богу. Я бы никогда его не оскорбила; ни его, ни какой-либо из его образов.

– Есть ли другие непотребства, омрачающие ваш дух? – бесстрастно поинтересовался дон Гаспар.

– Другие непотребства? Случай с распятием не заслуживает подобного названия.

– Предоставьте нам давать оценку событиям и ограничьтесь перечислением своих пороков. Признайтесь, и мы проявим милосердие. Если вы продолжите упорствовать в своем молчании, мы будем действовать в соответствии с Божьим правосудием.

– О каких пороках вы говорите? – воскликнула Маргарита, не в силах сдержаться. – Что вы хотите от меня услышать?

– Правду.

– Да пропадет моя душа, если я до сих пор ее не сказала.

– Ну что ж, будь по-вашему, – пробормотал дон Гаспар. – Первое увещевание произведено. Напоминаю, что остается еще два. Молите Всевышнего ниспослать вам стойкость, чтобы в следующий раз вы предстали перед нами в лучшем расположении духа. В противном случае вам придется страдать. Альгвасил, уведите ее. Комиссар, подготовьте следующее увещевание. Заседание окончено.