Вступив в права наследования и сделавшись хозяином всего семейного имущества, Энрике объявил донье Франсиске, что намерен изгнать Мигеля из особняка Валькарселей.

– Это невозможно, сынок, – возразила мать. – Помимо того, что весь Мадрид считает его родным племянником твоего отца, я – его законный опекун и обязана о нем заботиться. Если мы его выгоним, поднимется скандал, люди захотят узнать, чем вызвана такая жестокость, и это может привести к опасным последствиям. Не стоит чрезмерно усердствовать, необдуманное решение обрушит на нас целый шквал сплетен.

– Ну и пусть. Я его терпеть не могу, и меня бесит, что он пользуется чужими привилегиями.

– А уж как бы мне этого хотелось! Помимо прочего, невыносимо опекать ублюдка, рожденного от измены мужа.

– Тогда почему вы упорно отказываетесь от него избавиться?! – воскликнул Энрике. – Неужто вам мало унижения, которому отец подвергал вас при жизни, и вы готовы глотать уксус даже после его смерти? У вас нет чувства собственного достоинства?

– Конечно есть, – суровым тоном возразила донья Франсиска. – Но мне присуще также и здравомыслие – добродетель, которой ты, вижу я, лишен. Мы должны вести себя смирно, иначе совершим ошибку, способную все испортить, и отправимся на костер. Прошу тебя, не теряй бдительности. Мясное – в мясоед, а постному свой черед.

– Стоит ли всюду вставлять эти нелепые поговорки?

– Если будешь вести себя так же дерзко, мои замечания сменятся оплеухами, глупец. Я не позволю твоим ребяческим выходкам разрушить наши планы. Сделай одолжение, забудь этот вздор и охолоди голову. А когда поутихнешь, я сочту возможным поведать тебе о том, что я готовлю для Мигеля.

– Хорошо, – покорно согласился Энрике, хотя смирение давалось ему с трудом, поскольку ход событий выводил его из себя. – Итак, слушаю вас. Как вы собираетесь проучить паршивца, пожелавшего присвоить чужое наследство?

– Я хочу исключить его из нашего круга, – пояснила донья Франсиска.

– Похвальная мысль, да только несбыточная, матушка. По нескольким причинам. Начать с дона Кристобаля Эченике. Он принадлежит к ближайшему окружению Валькарселей и, как гувернер Мигеля, будет мозолить нам глаза до скончания веков.

– Эченике не вернется. Алькасар отправил его в Неаполь, да так поспешно, что у него даже не нашлось времени попрощаться. Благодаря этой счастливой случайности Мигель потерял учителя.

– Разрази меня гром, что же тут счастливого? Придется подыскивать ему нового наставника, а заодно и дальше оплачивать его образование.

– У него не будет другого наставника.

– Вот как вы намереваетесь избегать пересудов? Человек нашего круга, лишенный частного учителя, привлечет слишком много внимания, матушка.

– На это мы скажем, что замкнутость Мигеля, которая еще больше обострилась из-за потрясения, вызванного кончиной дяди, вынудила его обратиться ко мне с просьбой прервать занятия и я, стремясь облегчить его участь, пошла навстречу.

– И что дальше? Пусть катается как сыр в масле за мой счет? Меня это бесит еще больше, чем оплата уроков.

– Я бы с огромным удовольствием отправила его на черные работы, ибо он – не кто иной, как подлый паразит, однако мое происхождение не позволяет так поступить, – ответила донья Франсиска. – Валькарсель, гнущий спину, испортит нашу репутацию. А значит, пусть продолжает учиться, но в общественной школе, где дают лишь начатки знаний. Ему исполнилось тринадцать, а эти заведения принимают учеников до четырнадцати. Оплатим ему текущий год, а также следующий. Через две зимы, когда все уляжется, мы подумаем, как от него избавиться, не поднимая шума.

– Общественная школа? – воскликнул ошеломленный Энрике. – Вы в своем уме? Знатным людям пристало лишь приглашать частных учителей, матушка. Не может же Валькарсель посещать заведение, куда стекается презренная чернь. Кроме того, подобная выходка ничего не оставляет от ваших доводов. Не кажется ли вам странным, что Мигель остался без учителя, так как беднягу пугают чужаки, и при этом по вашему настоянию отправляется в школу, где таких чужаков – как сельдей в бочке?

– Пусть ублюдок помучается. – На лице доньи Франсиски зазмеилась улыбка, которой испугался бы сам дьявол. – Учитывая его отвращение к людным местам и всяческой суете, он будет несказанно страдать.

– Не сомневаюсь, но получается как-то непоследовательно.

– Людям мы поведаем лишь о том, что я избавила его от наставника из жалости, о поступлении же вонючего ублюдка в коллегию попросту никто не узнает. Объясним, что Мигель возобновит занятия, как только оправится от жестокого удара, но сейчас ему необходимо выплакаться в одиночестве, а потому во имя любви и сострадания я вынуждена пойти на уступку и позволить ему отдохнуть. Пусть ходит в школу тайно. Это будет моя личная месть за оскорбление, нанесенное твоим отцом, и, поверь, мне она доставит огромное удовольствие.

– Рано или поздно кто-нибудь узнает, – предположил Энрике. – Разразится скандал, которого вы пытаетесь избежать, отказываясь прогнать его.

– Школа, которую я выбрала, находится в нескольких лигах от дома, Мигеля там никто не знает, а значит, никому не придет в голову, что он связан с нами.

– Родство станет очевидным, как только мы назовем его фамилию.

– Подумай хорошенько, стоит ли это делать, – заметила донья Франсиска, и ее лицо исказила свирепая гримаса. – Я позабочусь о том, чтобы научить его правильным ответам.

– А если, несмотря на ваши усилия, тайна выплывет наружу? Или хуже того, кто-нибудь из нашего окружения застукает его в окрестностях школы и начнет распускать сплетни?

– Скажу, мол, моя чрезмерная забота о том, чтобы оградить Мигеля от внешнего мира, сделала его капризный характер совсем невыносимым, – театрально пропела донья Франсиска. – Когда я заметила, что он почти не покидает своей спальни и даже самый строгий наставник не в силах на него повлиять, я решила отправить его в обычную школу, милосердно желая помочь ему преодолеть это болезненное малодушие. Конечно, такая крутая мера ставит под угрозу престиж Валькарселей, но моя привязанность к мальчику перевесила все остальное.

– Ну и актриса! – зачарованно присвистнул Энрике. – Еще немного, и я бы сам поверил, что вы готовы пожертвовать собой ради паршивца.

– Закон требователен к опекуну беспомощного сироты, а потому я буду вынуждена приукрашивать. На деле же я всего лишь изолирую его от нашего блестящего окружения и помещу в новое общество, которое больше соответствует его происхождению.

– Это навлечет на вас беду, матушка. Людей удивит, что он нигде не появляется.

– Наоборот. Все знают, что он от природы замкнут и не склонен к общению. Если добавить сюда горе от потери дяди, нежелание бывать на людях будет выглядеть вполне естественно.

– А как же слуги? Стоит им что-нибудь узнать, как поползут сплетни.

– Мигель общался только с рабом Хоселильо, а тот, получив свободу, вместе с матерью уехал в Португалию. Прочие слуги его сторонятся, и я их за это не виню. Чего стоят только его мертвенно-бледная физиономия и отвратительная привычка сверлить собеседника глазами! Не ребенок, а привидение.

– Вы меня убедили, – кивнул Энрике. – Будь по-вашему. Я пока не стану его трогать. Тем не менее прошу вас избавить меня от тяжкой необходимости сталкиваться с ним в коридорах. Меня корежит от одной мысли о том, что мы оба вынуждены дышать одним воздухом с этим ублюдком.

– Успокойся, дорогой. Ты так редко будешь замечать его присутствие в этом доме, что в конце концов о нем забудешь. И не ты один. А когда все наладится, мы придумаем, как избавиться от него окончательно. Теперь я должна тебя оставить. Пора сообщить ублюдку последние новости.

* * *

Смерть дона Пелайо сломила Мигеля. Полностью осиротевший, лишенный близких, он с ужасом думал о том, что оказался целиком во власти доньи Франсиски. Отъезд Хоселильо лишил его последней радости, а заодно и желания появляться на людях. Он почти не выходил из своих покоев; к тому же посещать занятия больше не требовалось, поскольку Кристобаль Эченике много дней подряд не появлялся.

Юноша противился горю, цепляясь за то, что у него осталось: рисование. Оно было его тайной страстью, помогавшей выжить в ледяной атмосфере чужого дома, где после исчезновения единственного близкого человека его ждали одни печали и лишения. Когда он в очередной раз силился противостоять отчаянию с помощью белой бумаги и черного угля, вошла донья Франсиска.

– Добрый день, Мигель, – прошипела она вкрадчивым тоном гадюки, готовой к броску.

Мальчик не видел, как она появилась. Он вздрогнул, порывисто вскочил и оказался с ней лицом к лицу; папка с набросками, лежавшая у него на коленях, упала на пол. Вперившись в рассыпанные листы, он хотел было нагнуться и собрать их, но ужас обездвижил его, пригвоздив к полу.

– Извините, – пробормотал он. – Я не слышал, как вы вошли.

– Как видно, эти каракули поглотили тебя настолько, что, если бы о моем приходе возвестили трубы и литавры, ты бы все равно ничего не заметил, – возразила донья Франсиска, тоже разглядывая упавшие листы.

– Не ожидал вас увидеть, сеньора. Вы никогда ко мне не заходите.

– К тебе? Неужто ты вообразил, что владеешь этими стенами? Ты живешь здесь из милости, шалопут. Ты – всего лишь оборванец, вторгшийся в роскошные покои, которые тебе не принадлежат и которых ты не заслуживаешь.

– Не стану вас обременять, – убито пробормотал Мигель. – Соберу свои пожитки и сегодня же уеду.

– Заманчивое предложение, но, к сожалению, закон не позволяет мне принять его. Мой муж доверил мне опеку над тобой, и я должна выполнить его последнюю волю. Я и дальше готова терпеть тебя в этом доме, но требую соблюдения правил, которые вступают в силу немедленно.

– Что п-п-пожелает ваша м-милость, – промямлил Мигель, задаваясь вопросом, что за безумие побудило дона Пелайо отдать его в руки этой гарпии.

– Кроме этой комнаты, дом для тебя закрыт. Ты будешь жить, есть и спать здесь. Ты и так редко ее покидаешь, а потому без труда доставишь мне это удовольствие. Тем не менее мое повеление следует хранить в строжайшей тайне. Если ты, несмотря на нашу доброту, расскажешь о нем кому-нибудь или пустишь слухи, бросающие тень на имя Валькарселей, я спущу с тебя шкуру.

– Не бейте меня, – в ужасе отшатнулся Мигель. – Я обещаю молчать.

– Раз так, то, во имя милосердия, я объясню тебе, как это сделать. Все несложно: ты просто исчезнешь из мира.

– Исчезну из мира? Я вас не… я вас не понимаю.

– Отныне тебе надлежит соблюдать три правила, – сказала донья Франсиска безразличным тоном, будто речь шла о чем-то заурядном. – Первое: ты не имеешь права разговаривать ни с кем в доме Валькарселей, ни с хозяевами, ни с прислугой. Мы с Энрике облегчим тебе эту задачу, не удостаивая твою презренную особу ни единым словом. Что касается челяди, то всем слугам и рабам будет приказано молчать в твоем присутствии под страхом получения ста ударов плетью. Я скажу им, что твои расстроенные нервы требуют полнейшего одиночества и что мы, Валькарсели, в своем бесконечном человеколюбии готовы тебе его обеспечить. Раб Помпейо будет приводить в порядок твою комнату и приносить тебе еду. Он глухонемой и слабоумный, оба эти недостатка защитят его от побоев, ибо он при всем желании не сможет с тобой общаться. Если, несмотря на угрозы, кто-нибудь нарушит мои указания и попытается завязать с тобой беседу, ты удалишься в смиренном молчании. Предупреждаю, Мигель: как только я узнаю, что ты перекинулся со слугой хоть парой слов, я запятнаю твою совесть кровью слуги, а тело – твоей собственной. Ты меня понял?

– Да, сеньора, – подтвердил Мигель, дрожа от страха.

– Правило номер два: ты больше не увидишь никого из тех, с кем был знаком до смерти моего мужа. Мне известно, что ты охотно водишься с Альваро и Менсией Сото де Армендия, а также Исабель Саласар. Ты будешь избегать всякого общения с ними, если же они явятся в этот дом, откажешься их принимать. Я сошлюсь на твой отшельнический нрав. Если ты столкнешься на улице с кем-то из нашего окружения, то пройдешь мимо как можно незаметнее; если же это окажется невозможным, сообщишь только, что с тобой все в порядке и Валькарсели окружили тебя заботой. Все ясно?

– Да, сеньора.

– И последнее правило: не раскрывай свое имя людям, с которыми тебе в скором времени предстоит иметь дело.

– Что вы имеете в виду? – встревожился Мигель. – Кто эти люди?

– Частные уроки прекращаются, – неторопливо проговорила донья Франсиска, с интересом наблюдая за тем, как лицо мальчика постепенно искажается смятением. – С завтрашнего дня и в течение двух лет ты будешь посещать школу.

– Школу? – вскочил Мигель, догадавшись о причинах внезапного исчезновения Кристобаля Эченике. – Нет, пожалуйста! Умоляю, сеньора! Я согласен на уединение и тишину, но не навязывайте мне общение с незнакомцами.

– Я отказываюсь оплачивать тебе образование, приличествующее дворянину, которым ты не являешься. Будешь учиться там, где учатся людишки твоего пошиба: в общественной коллегии. Обязываю тебя скрывать свою принадлежность к семье Валькарселей и стараться вести себя так, чтобы никто не заметил, как ты входишь или выходишь из этого дома. Все будут думать, что ты прячешься в своих покоях, изредка покидая их для прогулки. От тебя потребуется величайшее благоразумие; будь начеку, молодой человек. Если известия о школе дойдут до говорилен, тебя ожидает суровое наказание.

– Умоляю вас, не отправляйте меня в школу, донья Франсиска. Пока я здесь, слухи не поползут.

– Это исключено. Я не позволю тебе денно и нощно лодырничать за наш счет. Ты пойдешь в школу, и на этом спор окончен. Какая неблагодарность! Я предлагаю тебе кров, изысканные яства, образование и свободные прогулки. Взамен прошу только одного: чтобы знакомые тебя не узнали, а незнакомые с тобой не знались. И ты все еще смеешь мне перечить? Не такой уж это тернистый путь для отщепенца.

Охваченный тревогой Мигель не ответил.

В этот момент донья Франсиска снова уставилась на листы, устилавшие пол, и с изумлением отметила, сколь смелы и точны покрывавшие их наброски. В частности, ее поразил прекрасный портрет дона Пелайо. В нем было все – привлекательность черт, сдержанная кротость лица, благородная посадка головы… И все это было исполнено мастерства, присущего одному лишь гению. Сходство так поражало воображение, что, забыв о последних годах, напитанных ненавистью и ядом, Франсиска перенеслась в далекие времена – в те дни, когда любила его.

Тронутая до глубины души, она нагнулась, подняла рисунок и погладила его пальцами, будто коснулась лица покойного супруга.

– Это ты нарисовал?

– Да, сеньора, – ответил Мигель, растерянно созерцая порожденных им призраков.

– Я не знала о твоем увлечении. Муж никогда не упоминал.

– Он не знал и сам. И никто не знал.

– Он что же, не позировал?

– Нет, сеньора. Я рисовал по памяти.

Неужто этот халтурщик способен сотворить подобное чудо без какой-либо помощи, кроме воспоминаний? Эта мысль до такой степени возмутила донью Франсиску, что давняя горечь и ярость хлынули на поверхность, подобно вулканической лаве, и обрушились на мальчика.

– Проклятый негодяй! – взревела она, отрывая взгляд от портрета. – Как ты смеешь использовать образ моего мужа без его ведома и малевать его столь дерзким образом?

Ее гневное восклицание не только испугало Мигеля, но и разрушило то робкое почтение, которое он питал к своему таланту. Несмотря на всю увлеченность, с которой Мигель водил углем по бумаге, он никак не оценивал свои работы. Он рисовал по наитию, всего лишь запечатлевая на бумаге то, что рождалось в пальцах, но не обладал нужными знаниями и не мог определить, действительно ли у него есть мастерство или одно лишь огромное желание.

Он ни разу не слышал чужого мнения о своих работах, скрывая от других свое призвание и пряча в папке его плоды. Высказывание доньи Франсиски разбередило в нем болезненное самоедство, и, поскольку сеньора разбиралась в искусстве, мальчик поверил ее вероломному заключению.

Внезапно он возненавидел свои наброски. Все это показалось ему тщеславием глупца, видящего красоту там, где есть только гордость. Огромная пустота поглотила надежду, которая питала его и помогала выжить. В маленькой вселенной масла и цвета он кое-что значил. Фигуры, возникавшие в его воображении, боготворили его, ведь он вызывал их к жизни, придавая им форму. Но если и это было самообманом, ничто уже не имело значения. Оставалось лишь отпустить спасительный буй и погрузиться в беспросветную тьму сиротства: он изобрел мир, где мог скрываться, а затем обнаружил, что даже там ему нет места.

В то время как Мигель закрутился в круговороте стыда, донья Франсиска неслась по спирали нараставшего гнева.

– Презренный хвастун! – вопила она, осыпая его пощечинами и швыряя ему в лицо обрывки рисунка, ставшего жертвой ее ярости. – Вообразил, что ты Боттичелли? Эти каракули годны лишь для украшения каретного сарая.

Рыдая, Мигель упал на колени рядом с растерзанным лицом дона Пелайо.

– С какой стати ты плачешь по человеку, который тебя не любил?

– Он любил меня, – всхлипнул Мигель. – Мой дядя меня любил.

– Он не любил тебя, глупец. В противном случае он бы упомянул тебя в завещании, но тебе не положено ни единого мараведи.

– Это ничего не значит.

– Это значит очень много, исчадие ада, – выпалила донья Франсиска, бросая в него кошель. – Твой дядя питал к тебе отвращение, и я не удивлена. Твоя плаксивая физиономия способна вызвать лишь брезгливость и изжогу. Благодари Энрике. Преисполнившись сочувствия, он велел передать тебе эти монеты.

– Они мне не нужны.

– Еще как нужны. Учителя обыкновенно требуют плату за обучение, и деньги, которые ты с таким высокомерием изволишь отвергать, пойдут на твоего учителя. Его зовут Мартин Вальдивьеса, его школа находится на улице Сан-Хинес. Используй любую фамилию, которая придется тебе по душе, кроме настоящей. И не вздумай уклоняться от уроков. Не придешь один раз, и я рассеку тебя на части. Ты понял меня?

Захлебываясь в рыданиях, Мигель не ответил, так что донья Франсиска схватила его за ухо, подняла с пола и влепила ему еще одну пощечину.

– Я спросила, понял ли ты меня! – взревела она.

– Понял, сеньора, – пролепетал насмерть перепуганный Мигель.

Донья Франсиска вцепилась в его волосы, дернула и заглянула ему в глаза.

– Если кто-нибудь узнает правду, я обреку тебя на такие муки, что ты сам взмолишься о смерти, – прошипела она ему на ухо. – И никто не помешает мне, потому что твой дядя, который якобы тебя любил, без колебаний передал племянника на мое попечение, хотя знал, как я тебя ненавижу. Теперь закон позволяет мне вершить твою судьбу. Ослушаешься меня, и я превращу твою жизнь в ад.

Она ударила Мигеля в третий раз, сбив его с ног.

Опасаясь новых истязаний, мальчик спрятал лицо в ладонях и вверил себя Провидению. К счастью, оно сжалилось над ним и послало ангелов, которые зазвонили в колокола, призывая к вечерней мессе.

– Завтра же пойдешь в школу, – распорядилась донья Франсиска, собираясь в церковь. – Школа Мартина Вальдивьесы, улица Сан-Хинес. Говорят, лучшая в этих местах. Видишь? Я люблю тебя не меньше твоего дяди, да хранит его Господь в своей славе.