Собрав улики и завершив допросы, комиссар упорядочил полученные сведения и составил подробное досье, которое в сочетании с чудовищной находкой ставило Кастро в крайне бедственное положение. Дон Гаспар с комиссаром знали, что, если виновность супругов будет доказана, надлежащим завершением их трудов станет щадящее наказание. Однако для этого были необходимы признание и недвусмысленные признаки раскаяния.

Регламент инквизиции требовал призвать к ответу предателя католической веры, но также вынуждал судей проявлять милосердие, особенно когда преступление влекло за собой смертную казнь: в этом случае обвиняемого перед сожжением душили гарротой, иначе его ждали невыносимые муки. Проблема заключалась в том, что регламент разрешал проявлять милосердие лишь при условии, что обвиняемый признался в совершенном деянии и чистосердечно раскаялся, однако и тут имелись препоны: по закону признание считалось действительным, только если за ним следовало изобличение сообщников. Обе крайности приходилось примирять друг с другом: признание без указания сообщников не имело силы, и, следовательно, милосердие к преступнику не проявлялось.

Но, поскольку добиться признания, а тем более выбить из обвиняемого указание на третьих лиц получалось не всегда, особенно если дело касалось близких, трибунал во имя милосердия имел право задействовать все имевшиеся в его распоряжении меры, включая духовные и телесные муки. Под духовными муками подразумевался отказ в утешении, даруемом религией. Заключенным не дозволялось общаться со священником, слушать чтения из Евангелия и принимать святые дары, что было крайне болезненным наказанием, которое нередко ломало волю и развязывало язык. Телесные муки, по определению, заключались в терзании плоти. Хотя к ним прибегали редко, только в самых серьезных случаях, обычно они приносили плоды. Испытав на себе прелести дыбы или пытки водой, несчастный, виновный или нет, готов был признаться в чем угодно и, дабы прекратить истязания, выкрикивал имена родителей, детей, братьев, а также любого, кого прикажут.

Лишь немногие обладатели несгибаемого мужества выдерживали испытание, упорно твердя о своей невиновности. Как ни удивительно, этот подвиг приводил к немедленному оправданию: по мнению инквизиторов, только тот, кому придавала силу истина, а значит, и сам Господь, мог выносить пытки в течение часа с четвертью.

Однажды утром дон Гаспар встретился с комиссаром в кабинете Аточского монастыря, чтобы обсудить ход судебного разбирательства.

– Пора готовить приговор, – объявил комиссар. – Надеюсь, Кастро упростят нам задачу и согласятся сотрудничать. Им не избежать костра, но, признавшись во всем, они избавят себя от лишних страданий.

– В частности, от пыток, – подхватил дон Каспар. – А заодно поберегут наши силы. Истязать ближнего нестерпимо, ненавижу пытки. Народ считает нас поклонниками этой меры и не представляет, на что мы готовы пойти, лишь бы ее избежать.

– Жаль, что наши усилий никто не ценит. Обвиняемые упорно отклоняют любезные приглашения к сотрудничеству и предпочитают идти путем боли.

– Не только любезные, но и участливые, ведь мы заранее предупреждаем о том, как сильно они будут страдать, – вздохнул дон Гаспар, просматривая отчет комиссара. – Из этого следует, что вы подозреваете Лоренсо Сантъестебана.

– Да. Он с таким усердием поддерживал порядок в конторе, что не мог не знать о сердце.

– Он не только знал о сердце, но сам же небось его и прятал.

– Разумеется, он в этом замешан, – кивнул комиссар. – Когда я спросил его, хранит ли он в конторе какие-либо личные вещи, он покраснел и залепетал что-то невнятное.

– Нельзя исключить того, что он замешан, а нотариус – нет. Возможно, он участвовал в еретической литургии, ему поручили хранить сердце у себя, и он решил спрятать его в конторе, рассчитывая, что Себастьян ничего не узнает. Вот почему он являлся туда на рассвете. Притворялся, что хлопочет по хозяйству, а на самом деле присматривал за тайником.

– Сомневаюсь, дон Гаспар. Допрос свидетелей показал, что Кастро иудействуют. Кроме того, никто не рискнул бы поместить свидетельство сатанинского церемониала под чужим кровом без согласия владельца. По моему разумению, Сантъестебан помогал Кастро совершать убийства. Предлагаю обвинить его в соучастии и подвергнуть более тщательному допросу.

– Так и быть, – согласился инквизитор. – Я попрошу прокурора составить обвинение, а затем выпишу ордер на арест. Заточите его в Дворцовую тюрьму. Я не желаю, чтобы он общался с Себастьяном Кастро.

– Я попрошу надзирателя запереть его в самую мрачную камеру и запретить любые посещения. Возможно, пугающая обстановка в сочетании с изоляцией заставит его признаться. Тем самым мы избавим его от мучений, которых вы так не любите. А заодно поможем супругам Кастро: узнав, что их сообщник признал обвинение, они последуют его примеру.

– Да хранит нас Господь за терпение. Скажите: есть ли новости о детях?

– Мы продолжаем искать их по всему городу, потому что первенец, Алонсо Кастро, судя по всему, также впал в ересь. Но дети исчезли. Мы так и не нашли их, ни живыми, ни мертвыми.

– Возраст старшего мальчика?

– Тринадцать лет.

– Закон освобождает от уголовной ответственности лиц, не достигших четырнадцати, комиссар.

– Если он отступил от веры, мы имеем право и даже обязаны строго наказать его, независимо от возраста.

– Молю Провидение отвести от него это бедствие, – заметил дон Гаспар, не отрываясь от отчета. – Тем не менее продолжайте поиски. В отчете говорится, что младший сын – еще младенец. Если Алонсо Кастро действительно стал еретиком, он может исказить веру своего брата, и если мы не вмешаемся, то поспособствуем распространению семени Вельзевула.

– Полностью с вами согласен.

– Расскажите о дамах, присутствовавших при надругательстве над святым крестом.

– Их было четыре, заявление сделали три. Четвертая только что овдовела и соблюдает траур, укрывшись в монастыре Санта-Мария-де-лос-Анхелес. Учитывая это скорбное событие, я решил ее не тревожить, если не возникнет непредвиденных обстоятельств.

– Непредвиденное обстоятельство налицо, так что допросите и ее тоже. Показаний трех неправомочных свидетелей, коими являются женщины, недостаточно. Таких свидетелей должно быть более трех.

– У нас есть водонос и слуга Биейто, два правомочных свидетеля, чьи показания полностью укладываются в общую картину.

– Так было бы, если бы их показания не расходились, мы же имеем обратное. По словам водоноса, Маргарита Карвахаль надругалась над распятием, а по мнению слуги, просто споткнулась. Дамы высказываются в том же духе, что и водонос, но их показания будут иметь законную силу, если их подтвердит четвертая сеньора. Таким образом, у нас окажется два полноценных свидетеля: с одной стороны, водовоз, а с другой – четыре дамы.

– Фернандо, племянник служанки, подтверждает показания водоноса. Он несовершеннолетний и, следовательно, недееспособен. Однако если добавить его к трем дамам, получится полноценное свидетельство.

– Отношение этого юноши к Маргарите Карвахаль после того, как она его уволила, ставит под сомнение искренность его слов, – возразил дон Гаспар. – Итак, повинуйтесь и допросите вдову. Процедура требует, чтобы показания обоих свидетелей совпадали, – у нас будут четыре женщины и водонос. И точка. Меня удивляет, что вы всегда строго придерживаетесь норм, а сейчас настаиваете на том, чтобы их обойти.

– Вы правы, и я восхищен вашей непреклонностью. Процедура превыше всего, и в наших интересах ее придерживаться. Мы только что в этом убедились: благодаря нашей безупречной работе Супрема не прислушалась к протестам толедцев и разрешила расследовать это дело в Мадриде.

– Отдайте должное моему дару убеждения. Благодаря ему мне удалось склонить весы в нашу пользу.

– Само собой разумеется, ваше святейшество, – отозвался комиссар. – Ваша милость добилась впечатляющего успеха.

– Не подумайте, что добиться его было просто, – похвастался дон Гаспар. – Это была тонкая игра, переубедить толедцев почти невозможно. Они изменили мнение, когда я объяснил, что убийства взбаламутили Град и, если убийцы понесут наказание где-то в другом месте, может вспыхнуть бунт.

– Примите мое восхищение. Это несокрушимый довод.

– К счастью, все обошлось, и право вести дело предоставили нам. Однако благодарить за это следует Бога, а не его скромных служителей. Итак, займемся доверенными нам трудами. Ступайте и задержите Сантъестебана. Прошу все делать втайне, как положено члену Священной канцелярии. Я не желаю новых пересудов и уже сказал вам, что́ думаю о вашем недолжном обращении со свидетелями.

– Очень непросто сохранять секретность, когда вокруг сплошные верхогляды, проныры, баламуты, кляузники и зеваки, только и знающие, что подливать масло в огонь, – стал оправдываться комиссар.

– Меня это не волнует. Работайте со всем возможным усердием и избавьте меня от позорной комедии, когда дела веры становятся добычей болтунов.

– Буду бороться со сплетнями, не жалея сил, ваше преподобие.

– Ради защиты тайны следствия вы должны разбиться в лепешку, а не жаловаться на трудности! – усмехнулся дон Гаспар. – Если это повторится, я заведу на вас дело. Ждите дальнейших распоряжений.

– Приму все меры предосторожности, – пробормотал комиссар, мысленно проклиная Мадрид и его говорильни.

– Не сомневаюсь. Арестовав Сантъестебана, займитесь увещеваниями для Кастро.

– Мы проведем их в Дворцовой тюрьме?

– Ни в коем разе. В этом заведении всегда полно заключенных, а площадь Санта-Крус, где оно расположено, – тот еще курятник. Если отправить их туда, вновь поползут слухи. Допрос пройдет здесь, в уединении монастыря. Предупреждаю вас, комиссар: перемещение заключенных требует величайшего внимания. Все должно быть сделано с безупречной тщательностью.

– Будьте покойны. Я соблюду все меры предосторожности.

– Я буду покоен, если этим обеспокоится ваша милость, – сердито проговорил дон Гаспар. – Подготовьте приказ о задержании Сантъестебана сегодня же вечером. Храни вас Бог.

* * *

Удача не способствовала комиссару, поскольку Лоренсо проживал на улице Франкос. Столетия спустя она превратится в тихую улицу Сервантеса, но в то время там можно было обрести все что угодно, кроме покоя. В этой части города было слишком много очагов шума и гвалта, и суета не стихала даже ночью, ставя под угрозу благословенную тайну следствия.

В дневное время мирную жизнь квартала, где стоял дом Лоренсо, нарушали два источника беспокойства: говорильня Лицедеев и монастырь босоногих тринитариев Нуэстра-Сеньора-де-Инкарнасьон.

Расположенная на соседней улице Леон говорильня Лицедеев представляла собой место встречи представителей театральной гильдии: комедиантов, драматургов, известных и безвестных, режиссеров, бутафоров, музыкантов, танцоров и певцов. Вся эта пестрая братия, тем или иным боком относившаяся к театральному миру, являлась туда, чтобы найти работу, похвалиться достижениями, выдавая желаемое за действительное, раскритиковать коллегу, очаровать драматурга, обаять постановщика, нанять бутафора, потусоваться и покрасоваться.

Толпа любопытных, слонявшихся поблизости в надежде подобраться поближе к знаменитостям, усиливала ажиотаж. Хотя женщины льнули к актерам, а мужчины к актрисам, и те и другие зорко посматривали на себе подобных, подмечая наряды неподражаемых Адонисов или новомодных Венер. Расположенная чуть поодаль церковь тринитариев также пользовалась большой популярностью, поскольку на одиннадцатичасовую мессу туда являлись самые красивые и известные комедиантки, и возле церковных дверей скапливалось столько поклонников, что вся улица оказывалась перекрыта.

Итак, днем здесь бурлила толчея, которая, однако, не ослабевала и при свете луны. Дело в том, что прямо напротив дома Лоренсо располагался самый известный во всем Граде публичный дом, носивший бесхитростное и, надо заметить, довольно типичное для Мадрида название, а именно – «Дом терпимости на улице Франкос».

Постоянный поток клиентов баламутил всю округу. Десятки кабальеро входили в заведение и покидали его; мечи пронзали то воздух, то плоть; кареты, экипажи, паланкины загораживали проезд; кони ржали; лакеи, часовые, оруженосцы, пажи и придворные по-дружески хлопали друг друга по плечу или по-вражески – куда придется; коробейники громко расхваливали свой товар, а закусочные манили посетителей ароматами.

Как будто всего вышеперечисленного было недостаточно, на той же улице жил дон Феликс Лопе де Вега, чьи знаменитые вечера с участием блестящих умов, поэтические турниры и литературные собрания притягивали знатных мадридцев, которые смешивались с не менее примечательными посетителями соседнего борделя.

Памятуя о суете, вечно царившей в этом квартале, пристыженный доном Гаспаром комиссар не осмеливался арестовать обвиняемого до, во время или после одиннадцатичасовой мессы и, разумеется, в те часы, когда публика наполняла говорильню.

С наступлением сумерек дела обстояли не лучше, но комиссар полагал, что Лопе не будет устраивать свои вечера в такую стужу, да и в соседнем гнезде разврата будет потише. Тем не менее он решил не рисковать и для верности посетить квартал в самых глухой час: ранним утром.

Однако он просчитался. Когда на рассвете, в разгар сильнейшей вьюги, кортеж инквизиции въехал на нужную улицу, в поместье Лопе шел дым коромыслом, лупанарий был забит до отказа, а к тому же принцу Астурийскому в ту ночь захотелось порезвиться среди нимф, и он заявился в бордель в сопровождении столь пышной свиты, будто отправлялся на войну.

Завидев столпотворение, комиссар решил отказаться от своей затеи, но при мысли, что подозреваемый почует неладное и сбежит, повел себя решительнее. Разговоры, восклицания, смех, крики и брань – все стихло в один миг, стоило вдали замаячить эмблемам святой инквизиции. Все до единого знали, что аресты обычно происходят в ведьмин час, и опасались зловещего визита.

Когда альгвасил постучал в дверь напротив, внезапно наставшую тишину нарушили вздохи облегчения.

– Вы Лоренсо Сантъестебан? – спросил чиновник, когда дверь открылась и на пороге появился измученный и раздраженный человек, чей и без того поверхностный сон неожиданно был прерван.

– К вашим услугам. Чем могу быть полезен?

– Дон Гаспар Баррионуэво де Перальта, придворный инквизитор, приказал вас арестовать.

– За что? – воскликнул Лоренсо, мгновенно пробудившись. – В чем меня обвиняют?

– Вам все разъяснят в свое время, – вмешался комиссар. – Альгвасил, наденьте на него кандалы.

– Отпустите меня! – вскричал Лоренсо. – Я ничего не сделал.

Не обращая внимания на протесты, на него надели цепи и усадили в грубо сколоченный паланкин.

Наблюдая за тем, как люди расходятся по домам, наперебой сообщая друг другу новости, которые с первыми же утренними колоколами прилетят в говорильню, комиссар тяжело вздохнул, не сомневаясь, что дон Гаспар устроит ему очередную выволочку. Он старался бодриться, ведь обвиняемый все-таки не удрал, так что неприятности можно перетерпеть, но эти раздумья ни к чему не привели, не улучшили его настроения и не повысили самоуважения. Первое было безнадежно испорчено неоправданными взбучками, а второе застыло в ледяной пустыне разочарования.

По прибытии в Дворцовую тюрьму Лоренсо заперли в глухом, грязном, темном и холодном подземелье. Цепенея от страха и дрожа от холода, бедняга попытался обхватить себя руками, но запястья были скованы за спиной, и согреться не удавалось.

Вскоре на него напал приступ кашля, да такой сильный, что он начал задыхаться, но это, как ни странно, нисколько его не опечалило. Наоборот: он почувствовал величайшее облегчение. Он знал, что его слабые легкие не выдержат подобных испытаний, а значит, близка долгожданная встреча.

Он счастливо улыбнулся, увидев вдали жену, по которой люто тосковал, и понял, что скоро они наконец-то будут вместе.