Проснувшись, Маргарита растерянно огляделась.

Где она? Она ничего не помнила, а окутавшая ее кромешная тьма препятствовала поискам ответа на этот вопрос.

Внезапно яркая вспышка озарила ее память, и загадка наконец-то разрешилась. По телу Маргариты пробежали пять волн дрожи, и она погрузилась в сумрак неизмеримо ужаснее, нежели тот, что окружал ее в камере: сумрак страха.

Сначала она вздрогнула от холода. Легкое домашнее платье едва согревало, к тому же вокруг было сыро, а пол покрывала сплошная грязь.

Затем она содрогнулась от безудержного отвращения, поняв, что именно колет ей ступни. В первый момент она решила, что всего лишь отлежала ноги, но, сообразив, что это не что иное, как крысиные коготки, забилась в ужасе.

Затем ее стала мучить вынужденная неподвижность, поскольку кандалы на лодыжках не позволяли ей ни двигаться, ни отгонять грызунов. Пнуть их она не могла, и ей хотелось заткнуть уши, чтобы, по крайней мере, не слышать пронзительного писка. К неподвижности прибавилась острая боль: стоило закованным за спиной рукам шевельнуться, как плечи, онемевшие после ночи, проведенной в неудобной позе, отозвались пронзительным хрустом.

Душевная тревога довершала физические муки, и, когда на нее навалились все пять невзгод, она испытала такую панику, что все мысли бросились в дальние закоулки мозга, где обитало безразличие.

Лежа на боку и дрожа всем телом, она не двигалась, выдыхая и вдыхая облачка пара в отчаянной попытке вернуть себе власть над телом и душевный покой. В перерывах между неровными вдохами она повернула голову лицом вверх и, поглощенная абсолютной чернотой, застилавшей ее небосвод, постаралась овладеть собой. Либо она этого добьется, либо только усугубит свои страдания.

Желая отвлечь ум, заняв его чем-нибудь другим, она сосредоточилась на поисках узелка с одеждой, которую надзиратель бросил в камеру. Возможно, она найдет в нем то, что поможет ей согреться.

Стараясь не обращать внимания на судороги, которыми онемевшие конечности отзывались на малейшее движение, она приподнялась, села и, всецело отдавшись осязанию, скользнула руками по каменному полу. Пальцы нащупали странные шарики, которые крошились при сжатии; так и не поняв, что это, она продолжила обшаривать пол. Внезапно она коснулась шерстистого тела крысы и в ужасе вскрикнула, когда животное, испуганное не меньше ее, защитило себя при помощи зубов.

Крысиная атака сразила ее наповал. Она стала рыдать, все сильнее и сильнее, затем попыталась утереть слезы, но скованные за спиной руки лишили ее даже этого небольшого утешения.

Внезапно сквозь щель в стене проник тончайший лучик света, рассеявший тьму и озаривший камеру; но это зрелище не подняло ей настроение, даже, наоборот, повергло в еще большее уныние, ибо такое, как представлялось ей, возможно только в аду.

Она находилась в тесном помещении со сводчатым потолком, до того низким, что человеку повыше ростом пришлось бы согнуться в три погибели, иначе он свернул бы себе шею. На стенах из кремня и кирпича виднелось несколько металлических колец зловещего вида, прикрепленных на разной высоте, в зависимости от того, какую часть тела несчастного предполагалось обездвижить; на земляном полу были лужи мочи, а рядом с ними – они, различной формы и величины, то башенки с остроконечными или округлыми кровлями, то бурые пчелиные соты посреди гниющей реки: кучки испражнений, сухих и ломких, похожие на глиняные шарики, те самые, которых мгновением ранее пытались раскрошить ее невидящие пальцы.

Подавив тошноту, она подняла глаза и увидела в углу камеры полуразвалившуюся и переполненную экскрементами уборную, источавшую непередаваемую вонь, которая тем не менее привлекала крыс, ибо подле нее толпилась целая армия этих тварей. Впрочем, грызуны кишели повсюду, и вид их настолько потряс бедную Маргариту, что она закрыла глаза, желая вернуться назад, в темноту. Чувствовать их близость само по себе было немалым испытанием, наблюдать же за тем, как они копошатся вокруг и даже пытаются влезть на стену, было невыносимо.

Затем послышались шаги, и вскоре из отверстия внизу двери появилась миска с галерным каплуном и куском сухаря – скудная тюремная пища, которая мгновенно исчезла под шевелящимся месивом крыс.

– Развяжите мне руки, умоляю вас, – попросила Маргарита. – Пока они связаны за спиной, я не могу принимать пищу.

Некоторое время спустя засов щелкнул, и пламя факела очертило силуэт коменданта. Сгорбившись, дабы не задевать головой потолок, он вошел в камеру, освободил ее запястья, однако вслед за этим соединил их спереди и снова надел наручники.

– Снимите с нас цепи, сеньор. Неужто не видите, что бежать нам некуда?

– Вы же слышали комиссара. Он приказал держать вас в кандалах.

– Но почему? Какое тяжкое преступление вменяется нам в вину?

– Объяснения не входят в мои обязанности. Я всего лишь выполняю приказы.

– Очистите хотя бы уборную. Она невыносимо смердит.

– Уборную опорожняют единожды в год, в начале июня, так что до следующей уборки еще несколько месяцев, – снисходительно пояснил комендант. – К тому же места в ней еще немало, чтобы ходить по нужде.

– Мне необходимо очистить душу, сеньор. Пожалуйста, пригласите священника. Я должна исповедаться и причаститься. Сжальтесь надо мной и не лишайте меня благого утешения.

– Эти послабления тоже не в моей власти, – повторил комендант, не обращая внимания на мольбы Маргариты. – Повторяю вам, я выполняю приказы, а касательно вашей души мне приказов не отдавали.

И, оставив ее в темноте, он направился в темницу Себастьяна, где, поставив еду в угол, освободил руки и ему, заковав их спереди.

– В чем нас обвиняют? – осведомился Себастьян. – Я ничего не понимаю.

– Нечего тут понимать, лучше прикусите язык и поменьше мне досаждайте. Больше от вас ничего не требуется. Ведите себя прилично, и будет меньше невзгод.

– Я отказываюсь мириться с подобным унижением. Вы не имеете права держать нас в этом свинарнике, даже не огласив обвинения. Отпустите нас немедленно!

– Осторожнее, маэсе, – угрожающе прошипел комендант. – Не докучайте мне, иначе вам придется худо.

– Вы требуете от меня приличного поведения, дерзко попирая наши права?

– Я не стану повторять. Закройте рот, или пожалеете.

– Не хочу, черт возьми! – вскричал взбешенный Себастьян. – Это недопустимое злоупотребление!

Бранясь последними словами, комендант схватил Себастьяна, усадил на пол, снял висевшее на стене кольцо и надел ему на шею. Себастьян подался было вперед и только тут догадался о последствиях своего бунта.

– Какого черта? Что вы творите? – возмутился он.

– Я вас предупреждал, что, если продолжите мне досаждать, все будет хуже некуда. А коли так, получайте укорот!

– Пресвятая Дева! Снимите с меня ошейник! Я задыхаюсь!

– Заткнись, сукин сын! – рявкнул надзиратель, отвесив ему пощечину. – Еще одно слово, и отведаешь дружеское объятие. Оно как следует тебя придушит.

– Супруг, ради всего святого! – крикнула Маргарита с противоположной стороны коридора. – Повинуйтесь и храните молчание!

– Послушайтесь свою благоверную, – пробурчал надзиратель, выходя и запирая за собой дверь. – Это поистине добрый совет.

И Себастьян остался один. Его руки и ноги были закованы в кандалы, шея крепилась к стене посредством железного ошейника, так что он являл собой элегию в трех частях: вначале слышались судорожные вздохи, посредством которых он пытался наполнить легкие кислородом, на смену им приходили горькие рыдания, следствие ярости и возмущения, а далее наступал черед цепей: обездвиживая тело, они зловеще звякали каждый раз, когда он вздрагивал.

* * *

Братья Кастро пребывали не в лучшем состоянии.

Проведя ночь на морозе, Алонсо, мучимый кошмарами, очнулся чуть живой: суставы еле двигались, окоченевшие руки с трудом удерживали Диего, а шея застыла так, что он едва мог повернуть голову.

Восемь ударов колокола в соседней церкви Сан-Хусто-и-Пастор вынудили его подняться со скамьи. Оказавшись на ногах, он первым делом распахнул плащ, дабы убедиться в том, что Диего спокойно спит, плотнее завернул ребенка в красную мантилью и снова закутался в плащ. Только тогда он сосредоточился на себе и, с неудовольствием отметив, как затекло озябшее тело, потянулся, чтобы расправить конечности.

Неспешным шагом, с трудом волоча ослабевшие ноги, он вернулся на Зеркальную улицу со слабой надеждой, свойственной тому, кто, мечтая о рае, готовится узреть ад. И чутье его не обмануло. Нахлынули самые мрачные предчувствия, ибо, притаившись на углу одного из соседних зданий, он обнаружил, что со вчерашнего дня картина не изменилась. Его дом по-прежнему был опечатан, подступы к нему находились под наблюдением, а родителей, по всей видимости, внутри не было.

Он потихоньку побрел восвояси, делая глубокие вдохи в попытках успокоить сердце, которое билось так сильно, что, казалось, вот-вот сломает ребра. Настала пора покинуть обезумевшего скакуна, завезшего его в сей злополучный лес, и вернуть не только присутствие духа, но и уверенность в будущем. Все должно разрешиться, главное, избавиться от скверных предчувствий, нагнетающих тоску. Настоящее требовало холодной головы и трезвых суждений, а не отчаяния.

В первую очередь нужно было где-то укрыться, иначе им предстоит и второе морозное утро, вдобавок особенное. На дворе было двадцать четвертое декабря: после рождественского ужина жители города отправятся к родственникам или на праздничную службу в ближайшую церковь, а значит, на улицах появится множество альгвасилов, чтобы защитить участников праздничных гуляний, а возможно, выполнить еще одну обязанность, куда более тревожную: заняться поисками и поимкой двух мальчиков.

Поскольку такая возможность существовала и не брать ее в расчет было бы наивно, первым делом следовало заняться поиском убежища. Алонсо требовалось найти место, где можно провести сочельник, или Добрую ночь, которой, к сожалению, действительно предстояло быть «ночью», причем морозной, вьюжной и не предвещавшей ничего «доброго».

Колокола пробили девять утра и разбудили Мадрид, скованный морозом, какого не припоминали даже старожилы, но при этом радостно предвкушающий скорое Рождество.

Не в силах разделить общую радость, Алонсо бесцельно блуждал по городу. Он не знал, куда направить стопы, где отыскать укрытие и чем себя занять. Увидев близкую смерть в виде призрака и Питусина, став свидетелем гибели великана, погрузившись в полный кошмаров сон, где тоже царила смерть, страдая от такого сильного холода, что, казалось, еще немного, и он сам пожелает ее наступления, Алонсо ни о чем не способен был думать или принять какое-нибудь решение. Жгучий холод сковывал его мысли, от усталости наступало оцепенение, а почетное место в этой триаде страданий принадлежало страху.

Диего все еще спал, и Алонсо молил Пресвятую Деву поберечь его сон. Стоило малышу открыть глаза, как он немедля требовал завтрак, вопя что есть мочи, но если дома эти вопли никто не замечал, то на улице плачущий младенец немедленно привлек бы к себе внимание. Дав себе слово покормить ребенка, когда тот пробудится, Алонсо решил поесть сам, взяв денег из кошелька, украденного у гиганта. На рынке Пуэрта-дель-Соль он приобрел пару луковиц и жадно их проглотил. Не насытившись этой скудной пищей, он собрался добавить к ней яблоко, но тут случилось неизбежное: малыш проснулся и закричал так, что у всех обитателей Кастилии чуть не лопнули барабанные перепонки.

Изумляясь тому, какой силой обладают легкие такого крошечного существа, Алонсо купил квартильо[41] молока у торговца, превозносившего достоинства своей ослицы, пристроился на скамейке возле портала одного из домов, смочил в жидкости уголок носового платка и предложил Диего. Тот охотно принялся сосать, однако вскоре срыгнул, извергнув из себя выпитое молоко, и, несмотря на настойчивость Алонсо, отказался повторять неудачный опыт, отворачиваясь всякий раз, когда Алонсо подносил к его губам смоченный в молоке платок. Малыш пил исключительно материнское молоко и не соглашался ни на что другое.

Диего плакал и брыкался. Алонсо не мог дать брату желаемого, а потому пустил в ход единственное, что пришло ему в голову: ласковый шепот и знакомую с детства галисийскую песенку Маргариты. Наконец Диего снова уснул. Но настроение Алонсо было хуже некуда. Рано или поздно малыш снова проснется, и тогда уже не помогут ни нежные словечки, ни колыбельная. Погруженный в эти размышления, он достиг площади Пуэрта-Серрада, где благополучно сочетались четыре стихии: вода, огонь, воздух и земля.

Воду представлял фонтан Дианы: она била из множества краников, вокруг которых толпились водоносы. Одни носили добычу на плечах, другие грузили ее на осла или на тачку. Товар развозили по домам, что вызывало глубокие подозрения у мужей, считавших, что «эти злодеи сперва наполнят кадку, а потом оприходуют молодку».

Огонь потрескивал в кузницах жестянщиков, слесарей, мастеров по изготовлению мечей, ножей и ножниц. Расположенные по всему периметру площади кузницы с их клубами дыма были причиной возмущения местных жителей, которые то и дело жаловались на соседство с этой преисподней.

Стихию воздуха олицетворяли собой бондари, скорняки, канатчики, шорники и седельники. Страдая от близости приверженцев Вулкана, они целыми днями разгоняли валящий из кузниц дым и тем защищали от сажи товар, которым снабжали лавки на Кава-Баха-де-Сан-Франсиско, где располагался исток самой жизни, – не зря именно там погонщики, ремесленники и ярмарочные торговцы удовлетворяли свои земные потребности в еде, питье, сне и совокуплении.

Эта узкая улица, бравшая начало на Пуэрта-Серрада, вела к площади Себада, где располагались таверны, имевшие право торговать только винами, и харчевни, в которых подавалась и снедь.

Существовали харчевни двух видов: пофорсистее, где предлагали зайчатину по соответствующей цене, и поскромнее, где по той же цене впаривали кошатину. Если жульничество срабатывало, хозяин получал прибыль, чему был немало рад, если же нет, он раскаивался в своем деянии, совершая позорную прогулку по городу и подвергаясь публичной порке. Выдавать кота за зайца считалось в Мадриде самым обычным проступком.

Третье удовольствие – сладкий сон – предлагали гостиницы, постоялые дворы и ночлежки.

В гостиницах останавливались знатные господа, которым предлагались роскошные покои, кабинеты и даже гостиные для приема посетителей. Цена была непомерной, услуги превосходными, а риск неизбежным: почуяв жирную добычу, в покои частенько пробирались воры, которые грабили постояльцев.

На постоялых дворах размещался народ поскромнее, а каморки иной раз походили на свинарники. Несмотря на низкую плату и плачевное обслуживание, опасность быть обворованным никуда не девалась. Как известно, где забор, там и вор, и, пока одни таскали что подороже, нацеливаясь на состоятельных постояльцев гостиниц, другие не гнушались тем, что попроще, обирая обитателей постоялых дворов до нитки.

Но некоторые кошельки были до того тощими, что на них не зарились даже самые неразборчивые любители чужого добра. Они принадлежали нищим и неимущим, главным насельникам ночлежек. В Мадриде таких заведений было много, и в большинстве из них за ночлег брали по принципу «средние условия, чистоплотный сосед»: имелось в виду совместное проживание с более или менее опрятным постояльцем. Если учесть, кто́ большей частью останавливался в ночлежках, понятие «опрятный» следовало истолковывать, запасшись здравым смыслом. Такой сосед не источал аромат лаванды, но тем не менее от него нельзя было подцепить стригущий лишай, чесотку или вшей. И однако, уберечься от всего этого не удавалось: если шевелюра компаньона не содержала поселенцев, то внутренности лежака кишели полчищами блох, клопов и клещей, так что упомянутый лежак мог перемещаться по полу самостоятельно – разумеется, если вообще имелся, поскольку скромная плата отнюдь не всегда подразумевала такое роскошество.

Перечень земных наслаждений завершали радости плоти. Хотя улицу Кава-Баха сложно было назвать прибежищем разврата, многие тамошние служительницы Венеры пользовались ее выгодным местоположением, оказывая чувственные услуги. Рекламировать себя в открытую считалось безнравственным, и они делали это тайком, вывешивая у своей двери букет цветов – условный знак, который доставил им красноречивое название: рамеры[42].

Оказавшись на площади, Алонсо обнаружил, что все четыре стихии пребывают в полной гармонии. Оглушительный хаос людей, животных и повозок не слишком его беспокоил, однако он испугался – притом изрядно, – увидев, что в центре площади завязалась драка. Его тревога усилилась, когда он понял, что один из ее участников – не кто иной, как Фернандо, племянник Теодоры. После того как Маргарита его уволила, дядя и тетя отправили племянника работать в кузницу, принадлежавшую родственнику Биейто, однако зримых перемен это не принесло, поскольку Фернандо, как и прежде, лодырничал день-деньской или же затевал драки.

Искра, вылетевшая из кузницы, где он неуклюже пытался расплавить кусок железа, обожгла прохожего, и негодник, не собираясь извиняться перед потерпевшим, набросился на него с кулаками. Если бы он вовремя попросил прощения, все закончилось бы миром, но этого не произошло; обиженный прохожий пришел в ярость и двинул ему кулаком в глаз, а затем осыпал целым градом ударов. Завязался нешуточный бой, и в тот самый момент, когда Алонсо пересекал площадь, Фернандо рухнул на мостовую, поскольку правый кулак противника врезался ему в физиономию.

На мгновение оба юноши столкнулись лицом к лицу и испуганно уставились друг на друга. Алонсо молча проклинал превратности судьбы, что объяснялось не только случайной встречей, но и тем обстоятельством, что из-за столкновения у него из-под плаща выпала папка, которую Себастьян вручил ему перед арестом. У Фернандо же внезапно закружилась голова. К счастью, оба глаза у него так заплыли, что, когда он поднял лицо и взглянул на Алонсо, то попросту не узнал своего заклятого врага под широченными полями шляпы и не заметил ребенка, спрятанного под плащом.

Почувствовав, что притиснутый к его груди Диего зашевелился, Алонсо испугался, что тот проснулся от толчка и вскоре последует плач. У него подкосились ноги. Он был убежден, что если негодяй Фернандо узнает тайну, то не упустит возможности с ним поквитаться и, несмотря на свой плачевный вид, приложит все усилия, чтобы предупредить альгвасилов. Обезумев от ужаса, Алонсо отпрянул, подобрал папку, которая, к счастью, приземлилась в сухое место, и, не раскрывая рта, поспешно зашагал прочь, стараясь не сорваться на бег, чтобы не вызвать подозрений.

Когда он оказался за пределами площади, малыш захныкал. Алонсо зашагал увереннее и не останавливался, пока не достиг окрестностей девятиарочного Сеговийского моста, соединявшего берега Мансанареса: только через него можно было попасть в столицу со стороны Сеговии.

Колокола известили о десятичасовой службе, и, хотя некоторые горожане последовали их призыву и заспешили в церковь, большинство пропустило его мимо ушей, полагая, что встретятся с Богом в полночь, во время рождественской мессы. В тот день не полагалось ни литургии, ни причастия. Все спешили приобрести рождественские подарки, да и обычных будничных дел никто не отменял. Причем многие из них, по всей видимости, вершились именно на Сеговийском мосту, поскольку он до отказа был забит возбужденной толпой.

Десятки торговцев и почтальонов пересекали реку, чтобы попасть в Мадрид или покинуть его. Первые направлялись на рынки в тартанах, груженных продовольствием, с радостными лицами, потому что в канун Рождества снедь сметали с прилавков. Вторые везли с собой котомки с посланиями и за мостом пускались в размашистый галоп, чтобы побыстрее доставить почту и вовремя вернуться к ужину.

Помимо представителей этих двух гильдий, всюду в полнейшем беспорядке роилась самая разношерстная публика, производя невообразимый гвалт. Катились кареты, проносились паланкины, дамы кокетничали напропалую, кавалеры ухлестывали за ними, монахи читали проповеди, нищие клянчили подаяние, разносчики проносили свои грузы, воришки лазали по карманам… В общем, обстановка была до того оживленной, что Алонсо на некоторое время забыл о своем несчастье: в людском водовороте никто не обращал на него внимания.

Преодолев Сеговийский мост, путники оказывались на деревянной эспланаде. По одну сторону от нее простирались фруктовые сады, которые в теплое время года радовали глаз жизнерадостной зеленью, так как обильно поливались мансанаресской водой, сейчас же их покрывал снег. По другую сторону располагался широкий плац Кампо-де-ла-Тела, где мужчины упражнялись в верховой езде, учились обращению с оружием и демонстрировали боевые навыки, нужные для участия в рыцарских турнирах, которые проводились там же. Служил он и загоном для быков во время корриды. Но если в дни корриды на поле толпились стада обычных быков, в прочие вечера там собирались быки иного пошиба: одни из них (не менее рогатые и, возможно, именно по этой причине) являлись на площадь, чтобы сразиться на дуэли, остальные же приходили просто развеяться.

Вдалеке виднелся Дворцовый парк – настоящий лес, раскинувшийся у подножия Алькасара. Филипп Второй некогда приобрел эти земли, чтобы разбить на них цветники, однако этого так и не сделали, и парк превратился в чащу, куда, впрочем, также забредали двуногие быки, желающие восстановить поруганную честь с помощью оружия или поквитаться с соперником в любви. В давние времена эти места больше изобиловали военными, нежели дуэлянтами, поскольку именно отсюда сарацинский предводитель пытался напасть на Алькасар, чтобы вернуть перешедший к христианам Мадрид, и, поскольку его войска размещались как раз здесь, спустя столетия это место назвали Кампо-дель-Моро[43].

Прислонившись к ограде, что тянулась вдоль мостовой, и прижав Диего к груди в той ее части, где билось сердце, Алонсо спрятал папку под нижнюю сорочку, поближе к телу, а сорочку заправил в кальсоны. К счастью, папка лишь немного помялась, оставшись при этом почти сухой. Под одеждой документ должен был уцелеть, хотя впредь следовало подумать о том, как уберечь его от постоянной сырости, ведь в таком убогом пристанище он рано или поздно должен был пострадать.

Итак, папка была надежно спрятана, и теперь, не зная, куда двигаться дальше, Алонсо молча созерцал текшие в обоих направлениях людские потоки, ломая голову над тем, где найти обиталище.

Внезапно он увидел, как к нему приближаются двое альгвасилов. На груди у них красовалась эмблема Священной канцелярии, пристальные взгляды прочесывали толпу, а губы выкрикивали два имени, от которых у него побежали мурашки по спине: Алонсо и Диего Кастро. Он тут же повернулся лицом к Кампо-де-ла-Тела и принялся незаметно укачивать брата, который, не догадываясь об опасности, по-прежнему спал. Затем обреченно закрыл глаза, ожидая, что его вот-вот увидят и схватят. Он не смел шевельнуться. Даже не дышал.

Неподвижный, как изваяние, он простоял больше часа. Крайне изможденный, он без труда подражал неподвижной статуе. Колокола пробили одиннадцать, но Алонсо, казалось, их не слышал. Не в состоянии выйти из гипнотического оцепенения, он машинально наблюдал за поединками на Кампо-де-ла-Тела, которые шли один за другим. Будь его воля, он бы простоял так до вечера, воображая, что скоро вернется домой и насладится рождественским ужином у камина и общением с родителями, стараясь забыть о том, что он торчит посреди моста с голодным братом на руках, что армия ищеек гонится за ними по пятам, что у него нет ни крыши над головой, ни пристанища, чтобы перевести дух. Он с удовольствием отдался бы на волю воображения, но сил не было даже на это.

В четверть двенадцатого Алонсо все-таки вернулся в настоящее и оглянулся через плечо. Убедившись, что поблизости нет ничего подозрительного, а альгвасилы давно исчезли, он продолжил путь. Начался дождь, вскоре к нему добавился град, а в довершение всех бед Диего снова проснулся и заплакал от голода.

Не обращая внимания на тревогу, сжимавшую сердце, Алонсо прошел вдоль эспланады, которая соединяла мост с городом, и оказался на улице Сеговия, проходившей по дну оврага, где в стародавние времена тек ручей Сан-Педро. Забранный впоследствии в тоннель, ручей получил название «Матрисе», но мусульмане привыкли выговаривать его на арабский лад, и оно превратилось в «Майрит» (или, в соответствии с кастильским произношением, «Магерит»). Оба слова означали «мать вод», поскольку от него ответвлялось множество ручейков поменьше. Ручей породил не только свои многочисленные притоки, но и сам Град: от названия «Майрит» произошло слово «Мадрид».

Равнодушный к истории мерзлой земли, по которой ступала его нога, и в большей мере сосредоточенный на своей собственной, Алонсо торопливо шагал куда глаза глядят, напевая под нос галисийскую песенку Маргариты в отчаянной попытке унять рыдания Диего. Вдалеке какие-то люди в мундирах выходили из Монетного двора. Убедившись, что они направляются прямиком к ним, Алонсо испугался, свернул с дороги и поспешил к улице Куэста-де-лос-Сьегос, что вела на вершину холма, где располагались сады Вистильяс: стражи порядка дотуда не добирались, зато там имелось множество укромных уголков, где можно было спрятаться. Но вскоре он отказался от этой затеи. Склон был отвесным и до того скользким, что, едва начав подъем, он счел это предприятие в высшей степени рискованным и остался внизу.

Вернувшись на улицу Сеговия, он некоторое время бесцельно шагал по ней, пока колокола не пробили полдень и пешеходы не остановились, чтобы отдать дань уважения «Ангелюсу». Алонсо последовал их примеру. Он молил Пресвятую Деву об удаче, а точнее, о каком-нибудь укрытии. Град утих, вместо него падал мокрый снег, взметаемый порывами ветра, Алонсо промок и едва не падал от истощения и усталости.

Вскоре колокола смолкли и город вернулся к обычной жизни.

Алонсо провел языком по деснам. Он давно ничего не пил, и во рту пересохло. Вот она, горькая ирония судьбы: единственный участок его тела, нуждавшийся во влаге, оставался сухим.

Убедившись, что представители власти больше не преследуют его, он направился к фонтану Каньос-Вьехос, украшенному гербом Града и примыкавшему к Каса-Пастор, «Пастушьему дому», названному так потому, что, согласно легенде, владелец решил завещать его первому, кто пройдет через Пуэрта-де-ла-Вега на другое утро после его смерти, и удача выпала пастуху.

Алонсо пил до тех пор, пока не заныли зубы. Измученный, он сел на каменную скамью, подставил под струю носовой платок и окропил водой рот плачущего Диего. Струйка воды успокоила малыша, однако голода не утолила, и, сообразив, что основного блюда не предвидится, Диего вновь зарыдал.

Алонсо отчаянно старался держать себя в руках, но душераздирающие вопли Диего были невыносимыми, и юноша окончательно пал духом. Вытерев слезы, заливавшие крохотное личико малыша, он постарался вновь его убаюкать. Он почувствовал такую бесприютность, что плотнее прижал сапоги к мостовой, иначе он мог бы сорваться со скамейки и побежать за спасением к дону Мартину или Теодоре. Мысль о том, чтобы отправиться к ним, завораживала, подобно пению сирены, однако Алонсо упрямо ее отбрасывал. Он очень любил обоих и ни за что не стал бы наводить на них инквизицию. А значит, ему предстояло справляться с бедой самому: не ныть и жаловаться, а путать следы и искать надежное логово.

Когда Диего наконец заснул – чуть ли не через час, – Алонсо встал, прошел по улице Сеговия до конца и очутился на площади Паха. На углу стояла переносная жаровня; пожилая торговка жарила на ней каштаны и расхваливала свой товар, наполнявший воздух восхитительным ароматом.

Желудок Алонсо тоскливо заурчал. Со времени вчерашнего так и не состоявшегося ужина он съел только две луковицы и, подобно Диего, был голоден. Благоразумие советовало умерить расходы на тот случай, если скитания затянутся, но искушение было слишком велико, и он купил дюжину каштанов.

Вскоре он снова оказался на улице Сеговия и вернулся к фонтану Каньос-Вьехос, чтобы расположиться на скамейке и расправиться со скудным обедом, как вдруг возле стены одного из домов увидел слепого, которого почти два месяца назад спас от Фернандо и его шайки. Бедняга исхудал пуще прежнего, его щеки ввалились, в глубокие впадины набились снежинки, подчеркивая лиловый оттенок, который придает человеческой коже суровая зима. Подбородок его дрожал, будто он собирался заплакать, но слезы иссякли, и он бессильно сидел на земле, подобно марионетке, у которой перерезали ниточки. Обряженный в ту же бесформенную мешковину, которую пытался в свое время отнять Фернандо, он простирал руку, похожую на обтянутую кожей кость, безмолвно моля о милосердии, – сил не осталось даже на обычную скороговорку попрошаек.

Несмотря на все злоключения Алонсо, страдания бедняги не могли сравниться с его собственными, и размышления об этом, вкупе с тем обстоятельством, что он узнал этого человека, побудили его замедлить шаг. Вид нищего ужасал, особенно в сравнении с тем, как он выглядел раньше. Алонсо почувствовал жгучую жалость, его лицо вспыхнуло от стыда. Его невзгоды перестали быть средоточием вселенной, превратившись в песчинку на ледяной равнине страданий, жалость к себе пропала, и вместо нее затеплилось милосердие.

Раньше он не задумывался о том, насколько невыносима нищета, и теперь, не в силах сдержаться, вложил в костлявые пальцы восемь из своих двенадцати каштанов. Ответом стал поток благословений, и он ушел, будучи доволен собой, но одновременно браня себя за мягкотелость. Мир снова вращался вокруг его бедственного настоящего, и эгоцентризм, который ненадолго отступил на второй план, снова расправил крылья и завладел всем его существом, порицая невольный порыв. Делиться едой, когда ее имелось вдоволь, было великодушным поступком, но разбазаривать последнее заслуживало куда менее лестной оценки.

Усевшись на парапет фонтана, он почистил свои немногие каштаны, стараясь не обращать внимания на раздиравшие его противоречия. Откусив маленький кусочек, он немного пожевал его и отправил в рот Диего. Однако мальчик, мечтавший о привычном материнском молоке, незамедлительно выплюнул каштановую мякоть.

– Ну же, братишка! – в отчаянии пробормотал Алонсо. – Неужто он настолько мерзок для тебя? Ведь помимо маминого молока, Теодора варила тебе кашку. Отведай же. Каштан совсем неплох на вкус. Всего один кусочек! Разве ты не понимаешь, что тебе все равно надо есть, а твоего любимого молока у нас нет?

Вздохнув, он упрекнул себя в бесчувственности. Конечно, малыш не понимал! Не понимал, что происходит, и вообще ничего! Как ему понять? Бедному младенцу всего семь месяцев.

Через некоторое время колокола пробили два часа пополудни. Дождь прекратился, однако небо по-прежнему закрывали свинцовые тучи, и солнце не показывалось.

Сгорбив плечи и насупившись, Алонсо снова вздохнул. Скоро стемнеет, сидеть неподвижно нельзя, а силы закончились. Холод и усталость настолько ослабили его, что руки и ноги перестали ему подчиняться. Да и куда торопиться? Он подумывал, не снять ли комнату в ночлежке «пополам с чистоплотным соседом», но сразу же отверг эту возможность. Отец запретил показываться кому-либо на глаза, и, если учесть рыскавших по всему городу монахов, этот совет казался в высшей степени разумным. Кроме того, в подобных притонах то и дело совершались кражи, а лишиться последнего Алонсо не мог.

Плач Диего прервал эти мучительные раздумья. Решив, что прогулка успокоит мальчика, он заставил себя подняться и, не переставая укачивать брата, вернулся на Сеговийский мост. Там по-прежнему кишели местные и приезжие, но был канун Рождества, и утреннее столпотворение потихоньку рассеивалось.

Прогулка не утихомирила Диего. Наоборот, теперь он кричал прямо-таки оглушительно. Не зная, что предпринять, Алонсо остановился недалеко от моста, посреди деревянной эспланады, и закрыл глаза, пытаясь успокоиться. Внезапно малыш перестал рыдать и радостно защебетал. Недоуменно смотревший на него Алонсо был готов поверить в чудо, как вдруг заслышал мелодию, которую сразу опознал. Это была галисийская баллада Маргариты, которую напевал под гитару нежный голос, очень похожий на материнский.

Движимый невольным любопытством, он перегнулся через перила.

Вся пустошь от садов до Мансанареса представляла собой огромную мадридскую прачечную, где десятки северянок барахтались в грязи, иле и нечистотах. Одни кричали на товарок, чтобы те убрали веревки; другие ругали зимние холода; третьи проклинали обморожения; большинство же поносило саму жизнь, а кто-то, вопреки всему, ее воспевал.

Алонсо осмотрел прачек в поисках той, которая своим пением вызвала улыбку у Диего, но жалобное кудахтанье остальных воспрепятствовало его намерению, и он лишь взволнованно пробормотал: «Спасибо, кем бы вы ни были».

Стрелки часов неумолимо двигались вперед, пора было торопиться, но он волей-неволей залюбовался раскинувшейся внизу местностью. Крепкотелые, голосистые, трудолюбивые, живые, неумолчно трещавшие по-галисийски прачки напомнили ему Теодору. Охваченный тоской, он решил подойти ближе, спустившись по одной из двух опор эспланады, располагавшихся у самого Сеговийского моста. Оказавшись внизу, Алонсо запрокинул голову, чтобы как следует рассмотреть впечатляющее сооружение. Восхищаясь его девятью арками, он вдруг заметил, что между Мансанаресом и пятой аркой на правом берегу остается зазор.

Затаив дыхание, поскольку решение насущной проблемы пришло само собой, он убедился в том, что вода и в самом деле не доходит до подножья арки. Там оставалось пустое пространство, заполненное сухим песком.

– Да это лучшее убежище во всем Граде! – обрадованно воскликнул он.

Место было небезопасным, потому что временами вода поднималась и, возможно, захлестывала его, но, так или иначе, людям из Священной канцелярии не пришло бы в голову заглянуть под мост. К тому же другого убежища все равно не предвиделось, и сомнения Алонсо отпали. Он забрался под арку, устроился возле каменной опоры моста, завернулся в плащ и крепко прижал к себе Диего, которого галисийская колыбельная погрузила в сладкую дремоту.

Ни тоска, ни тревога, ни страх, ни холод, ни голод, мучившие Алонсо, не могли сравниться со всепоглощающей усталостью. Все они разом отступили, стоило ему почувствовать себя в безопасности. Наконец-то он мог отдохнуть и расслабиться.

Вскоре шум воды начал его убаюкивать, а знакомый говорок прачек принес ощущение дома.

– Счастливого Рождества, братишка, – прошептал он, целуя малыша. – Как ни крути, а все же приходится признать, что это добрая ночь.