Притаившись за углом, Алонсо наблюдал за домом, ожидая, что будет дальше.

Когда закованные в цепи Себастьян и Маргарита появились на крыльце и, спотыкаясь, двинулись к паланкинам, он был настолько потрясен, что даже не шелохнулся. Потом альгвасил принялся заталкивать их в паланкины, и Алонсо, придя в ярость, едва удержался, чтобы не броситься на негодяя и не ударить его по лицу.

Мозг кипел, выдавая все новые и новые вопросы. Что случилось? Почему с родителями так обращаются? Почему на них капюшоны и цепи? Куда их везут? От чего убегают они с Диего?

Он пытался ответить хотя бы на один из них, но полнейшая растерянность не позволяла придать мыслям хоть какую-нибудь стройность. К тому же он начинал замерзать. Снега не было, однако дул яростный ветер, словно зимние небеса обрушили на землю всю свою полярную мощь. Ледяные пощечины ветра были так сильны, что, даже прижав подбородок к груди, Алонсо не мог от них увернуться.

Тело окоченело, как и мысли. Он прижимал к себе спящего Диего, прислушиваясь к его размеренному и неторопливому дыханию. Сам он дышал так быстро, что ему не хватало воздуха.

Кортеж с Себастьяном и Маргаритой тронулся с места, но в доме по-прежнему оставались какие-то люди, не давая Алонсо укрыться под родным кровом. Куда же идти? Отец велел нигде не показываться, а значит, ему нельзя отправиться к Теодоре или дону Мартину. Хотя какое это имеет значение? Если бы отец благословил его обратиться за помощью к кому-либо из них, Алонсо вряд ли бы этим воспользовался. Логово голодных волков казалось менее опасным, чем прогулка по ночному Мадриду, и, прежде чем решиться на подобный риск, следовало подумать о других вариантах. Посему, несмотря на страх превратиться в живой сталагмит, он решил покамест не двигаться с места.

Некоторое время спустя до него донесся стук подков: лошади удалялись. Зорко всматриваясь в темноту и напрягая слух, он старался уловить какой-нибудь звук, отличный от завываний ветра. Поскольку его обступала тишина, он пришел к выводу, что в доме никого нет, и осторожно приблизился к крыльцу.

За исключением висящих над дверью фонарей, от которых его все еще отделяло приличное расстояние, вокруг не имелось никаких источников света, и ему приходилось ощупывать ногой землю, чтобы не наступить в мусор, устилавший мостовую, ни тем более в широченные лужи, превратившие ее в болото. Треск тонкого льда на их поверхности непременно выдал бы его.

Он уже почти достиг цели, когда заметил часового: тот всматривался в темноту, стоя на крыльце и держа перед собой фонарь. На секунду луч света скользнул совсем рядом, и Алонсо замер. Затем отскочил и вновь спрятался за углом, уже другим.

Из дома послышался голос:

– Навострите глаза и уши, Каррильо. Если заметите тринадцатилетнего птенца и младенца, забирайте обоих. Приказ комиссара.

– Будьте покойны, – отозвался часовой. – Как только птенец шевельнет крылышком, оба окажутся у меня в клетке.

Алонсо окаменел. Неужто их преследуют? Но кто? Инквизиция? С какой стати?

Обстоятельства казались настолько нелепыми, что это едва умещалось у него в голове, и все же он сделал кое-какие выводы. Первый: вернуться домой они пока что не могут. Второй: либо они исчезнут, либо их поймают. И третий: хотя общество голодных волков предпочтительнее блуждания в мадридской ночи, он вынужден остановиться на последнем.

Смирившись со своей участью, он попытался собраться с духом и отправиться неведомо куда, но страх парализовал волю, и он не смог сделать ни шагу. Однако тут Диего издал первый булькающий звук, который обычно предшествовал возмущенному реву, и Алонсо, по-прежнему охваченный страхом, встрепенулся и обрел подвижность.

Слушая хныканье брата, он испуганно пятился. Сначала шел медленно, стараясь не наступать на лужи и мусор. Затем, ослабив бдительность, зашагал быстрее, но на площади Сантьяго малыш захныкал громче и наконец зашелся пронзительным плачем. Кое-как успокоив его, Алонсо бросился бежать.

Ноги сами вели его в отцовскую контору, и вскоре он заметил свет в одном из окошек, но, вспомнив наставления Себастьяна, остановился. «Избегай дома, конторы и школы, – говорил отец. – Ни с кем не сближайся и не называй своего имени».

Затем он вернулся на площадь Сантьяго, обогнул Сан-Николас, пересек Платериас и, обойдя несколько снежных заносов, преграждавших путь, оказался на улице Сакраменто. Несмотря на повсеместную темень, мерцание фонарей, подсвечивавших силуэты окрестных домов, позволяло ему быстро продвигаться вперед. «Пожалуйста, Диего», – молил он. Но потревоженный тряской малыш зашелся плачем. Алонсо испугался, что брат захлебнется в собственных слезах, и замедлил шаг. Приоткрыв плащ, он склонился к малышу и принялся нашептывать ему на ухо нежные слова, пока тот не успокоился.

Укачивая брата, он огляделся по сторонам. К этому его понуждало не праздное любопытство, которое по понятным причинам отсутствовало, но голос здравого смысла: либо он справится с сотрясающей его тело дрожью, не дающей собраться с мыслями, либо раскиснет и заплачет, что в этих обстоятельствах было вполне оправдано, но не слишком полезно и, главное, неуместно.

Вот и площадь Кордон. При свете уличных фонарей он разглядел две роскошные резиденции. С одной стороны стоял дворец Кордон, давший название площади: имение герцогов Пуньонростро. Напротив него располагался дворец дона Родриго Саласара, герцога Вильясолано, гранда Кастилии и близкого друга дона Пелайо Валькарселя.

На первый Алонсо даже не взглянул, зато поместье дона Родриго внезапно завладело его вниманием. Непонятно по какой причине его очертания вызвали у Алонсо такое умиротворенное чувство, что одиночество, ужас и растерянность внезапно отступили.

– Интересно, кто живет в этих стенах? – с восхищением пробормотал он.

Внезапно некая сила направила его мысли к медальону, который Маргарита надела ему на шею, и Алонсо испытал острое желание к нему прикоснуться. Он просунул пальцы под одежду, но, поскольку с Диего на руках сделать это было непросто, а вдобавок малыш снова захныкал, Алонсо отказался от своей затеи.

– Потерпи, братишка. Мы поищем не такое освещенное место, и ты уснешь.

Все еще очарованный роскошным особняком дона Родриго, он зашагал по улице Пуньонростро, но неподалеку от монастыря Карбонерас очарование рассеялось и наступило глубочайшее уныние. Накануне все семейство Кастро отправилось посмотреть на индейский вертеп, который монахини выставляли к Рождеству, и воспоминание об этом светлом дне привело Алонсо в такое отчаяние, что он не выдержал и разрыдался. Хлынули обильные слезы, и ему пришлось остановиться. Теперь его терзал не только холод. К беспощадному лязгу зубов, вызванному стужей, добавились горькие рыдания, отчаяние навалилось на него всей своей тяжестью, не ведая снисхождения.

Диего плакал все громче – им тоже овладела растерянность, которую он воспринимал скорее телом, нежели умом. Силясь его успокоить, Алонсо отвлекся от воспоминаний и восстановил самообладание.

Не так-то просто вытереть слезы с младенцем на руках: ему приходилось поворачивать голову вправо и влево, стирая рожденную страхом влагу, которая заливала ему щеки, истощая и без того скудные запасы тепла. Но, как он ни вывихивал шею, ничего не получалось. Мороз остужал сбегавшие по щекам ручейки, превращая их в саднящую ледяную корку.

Бормоча проклятия, он миновал монастырь Карбонерас и продолжил путь до узкой улицы Кодо, застроенной низенькими домишками и погруженной в кромешную тьму.

– А теперь поспи, братишка, – сказал он, плотнее укутал Диего в красную мантилью и затянул галисийскую песенку, которую обычно пела Маргарита.

Убаюкав наконец ребенка, он замер, не желая его будить… а также потому, что чувствовал чье-то присутствие и не смел дохнуть. Преисполненный решимости более не падать духом, он напряженно всматривался во тьму. Быть может, он ошибался, и никто их не преследовал. Напрягшись всем телом и затаив дыхание, он видел вокруг только тьму. Затем он медленно прошелся туда-сюда и, поскольку повсюду простирался все тот же непроницаемый сумрак, наконец вздохнул с облегчением. Устыдившись собственного малодушия, он принялся корить себя, мысленно повторяя, что храбрецы не пугаются всякой ерунды, как вдруг прямо перед ним сверкнули белки чьих-то глаз.

Обезумев от испуга, он вздрогнул всем телом и понесся к освещенному фонарями монастырю Карбонерас. Но вскоре услышал за собой шаги: значит, обладатель белков кинулся за ним в погоню и мог настигнуть в любую секунду. Алонсо прибавил ходу, но усталость подорвала его силы, и он с ужасом обнаружил, что бежит все медленнее.

Внезапно что-то коснулось его виска. Этого было достаточно, чтобы прогнать усталость и придать ему сил: крылья страха подхватили его и вынесли обратно на площадь Кордон. Но затем даже ужас не мог побудить его продолжать бег; оказавшись на площади, Алонсо в изнеможении остановился. Колени дрожали, судорога сводила руки, державшие Диего, который, несмотря на очередную тряску, все еще пребывал в объятиях Морфея.

Алонсо присел на корточки и закашлялся, задыхаясь и с усилием глотая воздух. Капли пота стекали по лбу, каждый мучительный выдох становился туманным облачком, и оно зловеще клубилось перед глазами, а затем растворялось в белых хлопьях, которыми наконец разразилось затянутое тучами небо.

Придя в себя, он кое-как поднялся на ноги, и по коже мгновенно пробежала дрожь. Сомнений не было: кто-то притаился у него за спиной. Он остро чувствовал чье-то присутствие. Колючие глаза вонзались в затылок; Алонсо догадывался, что неведомый преследователь бросится на него, стоит ему повернуться.

Измученный и дрожащий, он лихорадочно соображал, что делать: либо он возобновит бегство, либо на него набросится тот, кто поджидает за спиной. Поскольку ноги категорически отказывались подчиняться, второе казалось все более неизбежным, он собрал всю свою волю и, призвав на помощь Всевышнего, повернулся, желая удостовериться, что за спиной действительно кто-то есть. Некто, высокий и тощий как скелет, пристально смотрел на него из-под пепельно-серых косм, бесстрастный, как выходец с того света.

Волосы у Алонсо встали дыбом, он подпрыгнул, готовый кинуться наутек. И чуть не врезался в огромного свирепого пса: два злобных глаза пристально смотрели на Алонсо, с острых клыков стекала слюна.

При виде призрака и зверя, гнавшихся за ним по пятам, он замер, не зная, что предпринять. Надо было что-то делать, но любая попытка увильнуть от преследователей потерпела бы неудачу, а ввязываться в драку с Диего на руках было неразумно и бессмысленно.

Не сводя глаз со свирепой собачей морды и переступавших на месте мощных лап, он словно забыл о владельце зверя, пока в нос ему не ударило зловонное дыхание, а до слуха не донесся хриплый шепот:

– Гони одежки и деньги, а не то Питусин вонзит в тебя свои зубы.

Не в силах произнести ни слова, Алонсо дрожал и топтался на месте: теперь он был в дюйме от зловещей тени, будто бы лишенной тела. Призрак превосходил его ростом, и это пугало еще сильнее, поскольку ему ни разу не приходилось задирать подбородок во время драки, чтобы встретиться с противником лицом к лицу. При этом тень нависала с таким угрожающим видом, что Алонсо и в самом деле испугался укуса свирепых зубов, но не собаки, а хозяина.

Несмотря на множество обстоятельств, которые лишали его надежды одержать верх, он сжал челюсти и, не желая уступать, твердо проговорил:

– Ничего я вам не отдам. Ступайте на все четыре стороны со своим Питусином.

– Не искушай судьбу, голубчик. Мой живот пуст, а терпения у меня мало.

– Вижу, вы мастак грозить, а чего у вас мало, так это мозгов. Не на того напали, дружище. Мне выдалась тяжелая ночь, и настроение у меня еще более собачье, чем у вашего Питусина.

– Мой пес не прочь полакомиться нежным мяском, – усмехнулся призрак, глядя на него сверху вниз. – Да и моя особа с удовольствием присоединится к пиру. Голод не делает различий, и мне все по зубам, что козленок, что крысенок, что… ребенок.

– Только прикоснитесь ко мне, и я вытрясу из вас душу, – пробормотал Алонсо, с усилием превозмогая оторопь.

– Не ерепенься, стручок. Я и пальцем не пошевелю. Питусин управится сам. По моей команде он перегрызет горло и тебе, и щенку, которого ты прячешь под плащом. Я голоден, но не слеп.

– Мне плевать, голодны вы, слепы или мертвы и вылезли из преисподней, – возразил Алонсо, незаметно прижимая к себе Диего. – Заберите вашего пса, иначе вам несдобровать.

– Твоя отвага похвальна, и, поскольку мало что вызывает у меня уважение, я предложу тебе в награду сделку, – заявил призрак с жуткой улыбкой. – Ты мне – ребенка, а я тебе – одежонку… и вдобавок жизнь. Заодно я облегчу твое бремя. Я же вижу, твои руки дрожат, а значит, поросенок пухл.

– Только безумец может вообразить, что я соглашусь.

– Сделка еще как хороша. Если ты не против, мы с Питусином поужинаем ножками этого детеныша. А может, я так расщедрюсь, что и тебя угощу сладеньким мясцом. В противном случае нам достанется двойная порция. Итак, выбирай, красавчик: либо мы зажарим только этого клопа, либо вас обоих.

– Не стоит меня недооценивать, маэсе. – Алонсо пытался выиграть время и придумать, как выбраться из заварухи. – А что, если под плащом я прячу не дитя, а меч, который всажу в Питусина, как только он приблизится? Ступайте себе, а то, может статься, я продырявлю сердца вам обоим… и попутно сниму с вас бремя голода.

– Из твоих слов я делаю вывод, что ты отклоняешь предложение, – заключил призрак, протягивая тощие, как у трупа, пальцы. – В таком случае поблажек не будет. Давай сюда свои тряпки и готовься приветствовать Деву Марию.

Решив не сдаваться, Алонсо принял боевую стойку.

– Повторять не стану, – прошипел призрак. – Гони барахло.

– Только посмейте прикоснуться ко мне, и…

Голодному Питусину надоело впустую втягивать ноздрями воздух, он поспешил вмешаться и ткнулся мордой в икры Алонсо, когда же тот рефлекторно повернулся, призрак воспользовался отвлекающим маневром и нанес удар – недостаточно сильный, который в других обстоятельствах вряд ли сбил бы Алонсо с ног. Однако, пытаясь защитить Диего, он потерял равновесие и оказался на земле.

В следующий миг призрак набросился на Алонсо и одним быстрым движением сорвал с него плащ и шапочку. Затем сунул руку в карман своего оборванного кафтана, вытащил кинжал и приставил к животу Алонсо. Думая, что противник собирается пронзить его, юноша попытался оказать сопротивление, но Диего сковывал его движения, а Питусин, чьи налитые кровью глаза находились в одной пяди от его лица, не переставал бешено лаять. Положение было плачевным, и в панике Алонсо боялся даже моргнуть.

К счастью, негодяй не стал выпускать ему кишки, а решил добыть кошелек, чем тут же и занялся. Затем сосредоточился на ногах и принялся стаскивать с них сапоги, но Алонсо спохватился и яростно его лягнул. Придавив колени юноши и нанеся ему сильнейший удар, призрак все же сорвал с него сапоги и даже чулки. Потом уселся на него верхом и прильнул губами к уху. Дыхание его было до того зловонным, что Алонсо чуть не стошнило, и только ужас предотвратил внезапный приступ рвоты.

– Убивать я тебя не стану, сегодня я полон благочестия, – услышал он, чувствуя у горла острие ножа. – Но поросеночка заберу с собой.

Он попытался разомкнуть объятия Алонсо, чтобы выхватить Диего, который испуганно заверещал: собака не только оглушительно лаяла, но и пыталась куснуть его за руку.

Алонсо сделал последний рывок. Крепко прижав ребенка к груди, он толкнул Питусина локтем и отчаянно забился. Не ожидавший резкого движения призрак потерял равновесие и упал. Алонсо молниеносно перекатился, оказавшись лицом вниз, прижал Диего к земле и оторвался от нападающего. Тот приготовился к новому броску, но в эту секунду раздался цокот копыт приближавшейся лошади, и атаку пришлось прервать. После недолгих размышлений призрак одним прыжком вскочил на ноги и бросился наутек, унося добычу с собой, но не тронув Диего. Пес, казалось, не смирился с утратой сытного ужина и готовился снова броситься на жертву. К счастью, его решимость длилась недолго. Властный окрик хозяина переломил его волю, и он неохотно отступил.

Дрожащий и обессиленный, Алонсо остался лежать на снегу, подставив лицо щекотавшим кожу снежинкам и прижимая к себе Диего, который был так напуган, что даже притих. Ни один из двоих не успел прийти в себя, потому что спасительные копыта теперь превратились в угрозу.

Со стороны улицы Пуньонростро размашистым галопом мчался всадник. Алонсо прикинул его скорость и понял, что надо отойти, иначе их раздавят. Юноша прыжком вскочил на ноги и кинулся ко дворцу дона Родриго Саласара. Там он вжался в стену, притиснул к себе Диего, опустил подбородок и закрыл глаза.

Всадник едва их не задел. Затем послышались конское ржание, лязг металла, глухой удар, удаляющийся цокот копыт и… тишина.

Размышляя о том, что за новый сюрприз ждет его в эту ужасную ночь, Алонсо приоткрыл веки и увидел лежавшего на земле человека.

Фонарь, вбитый в каменную стену особняка, указал ему причину несчастья: выносную решетку. Ничего удивительного в этом не было. На Зеркальной улице таких решеток было полно, и безалаберные всадники в самоубийственной спешке налетали ни них, получая тяжкие увечья.

– Вы живы, сеньор? – прошептал Алонсо, подойдя к упавшему, и только вблизи заметил лужу крови, которая растекалась из-под его затылка. – Похоже, я не единственный, кому выпала скверная ночь.

Рассматривая колоссальные размеры лежащего человека, он не сдержал изумленного возгласа. Какой титан! Налети он не на решетку, а на дворец, тот бы рассыпался.

В этот самый момент из глаз Диего, который, видимо, осознал, что больше им ничто не угрожает, наконец брызнули слезы. Алонсо машинально укачивал его, стараясь, как и прежде, замедлить сбившееся дыхание и овладеть собой. В горле застрял комок, лишая его способности мыслить; он даже забыл о погибшем. Что делать дальше? Мороз крепчал, ледяной ветер дул все сильнее. Один, под открытым небом, без денег, едва одетый – он не продержится даже до рассвета. Ни он, ни Диего не выживут.

Внезапно его внимание вновь переключилось на покойного. Его осенило: чужая смерть предотвратит их собственную, поможет им выжить.

Он разворошил ногой сугроб возле стены, выровнял его, утрамбовал и положил сверху все еще плакавшего Диего. Высвободив руки, он присел на корточки и начал обыскивать незнакомца.

Сперва Алонсо вытащил кошель и нож, затем приступил к осмотру платья. Непромокаемый шерстяной плащ оказался превосходного качества, а благодаря габаритам владельца его размеры были такими, что внутри можно было разместить целую армию. Шляпа подошла бы быку. К тому же поля ее были настолько широкими, что полностью скрывали лицо: в нынешних обстоятельствах это было весьма кстати. Сапоги немного подкачали, поскольку свободно налезли бы на циклопа, но другой обуви у Алонсо не было, а вокруг лежал снег, так что капризничать не стоило.

Ограбление умершего представлялось ему не самым христианским деянием, но, прогнав угрызения совести, он снял с мертвеца плащ, сапоги и шляпу и надел их на себя. Стоило это сделать, как он, несмотря на свой высокий рост, будто исчез из мира. Ниспадающий плащ окружал его, как огромное черное облако, шляпа не давала видеть лицо, а в каждом сапоге могли поместиться десять Алонсо, свернувшиеся калачиком.

Превратившись в призрака, еще более зловещего, чем хозяин Питусина, Алонсо поднял Диего и пустился в путь. Он шагал медленно: приходилось поджимать пальцы на ногах, чтобы не слетели сапоги, и одновременно задирать нос, чтобы различать хоть что-нибудь из-под широченных полей шляпы.

Внезапно он снова почувствовал на груди медальон Маргариты, и та же внутренняя сила, которая раньше побуждала его прикоснуться к нему пальцами, теперь велела ему направить стопы к дворцу дона Родриго Саласара.

При взгляде на эти внушительные стены его охватила уверенность, что они неведомым образом позаботились о нем и Диего. Сначала сбежал призрак, не тронув Диего, поскольку к площади, где разыгралась их неравная схватка, приближался исполин, затем выносная решетка лишила этого последнего жизни, так что Алонсо заполучил деньги и теплые вещи. Он не понимал причины, но внутри него жила несокрушимая вера в то, что, если они останутся рядом с этим дворцом, ничего дурного с ними не случится. И тогда он решил переночевать возле стен, а на рассвете вернуться домой.

Обдумав все это, он подошел к резиденции дона Родриго и уселся на одну из каменных скамеек. Величественный покой этих стен и нежное прикосновение медальона подействовали на него так, что ледяной камень показался уютным ложем; превозмогая холод и подавляя страх, он улегся поудобнее, расслабился и вскоре уснул.