Несмотря на меры предосторожности, принятые комиссаром для соблюдения тайны следствия, слухи об аресте четы Кастро и их предполагаемой причастности к ритуальным убийствам разлетелись по городу, подобно искрам от пылающей соломы.

Священная канцелярия не подтверждала арест, замалчивала обвинения и не распространялась об убийствах, а тем более о найденном в нотариальной конторе Кастро человеческом сердце. Коротко говоря, инквизиция скрывала подробности дела, подобно непорочной девице. Однако все усилия были напрасны: не прошло и луны с поимки подозреваемых, как весь Мадрид уже был в курсе событий.

Инквизиторам удалось сохранить в тайне только находку сердца; прочие же подробности, перетекая из уст в уста, хлынули в водоворот говорилен, и вскоре случилось неизбежное: народное празднословие свело на нет всю тайну следствия.

Поначалу люди отказывались верить, что честный Себастьян и добродетельная Маргарита способны на подобную дикость, но всего несколько дней спустя нездоровый интерес, куда более жизнеспособный, чем здравомыслие, превратил подозрения в уверенность, и то, что поначалу казалось немыслимым, внезапно сделалось несомненным.

Мадридцы всполошились. Неужели их безошибочный нюх притупился? Как они раньше не замечали таких очевидных вещей? Кастро всегда вели себя безупречно, а у того, кто слишком старается произвести выгодное впечатление, не остается времени ему соответствовать.

В то время как говорильни запутывали дело, громоздя самые немыслимые предположения, инквизиция пыталась его распутать. Едва обвиняемых заключили в тюрьму, комиссар сосредоточился на поиске сообщников. С этой целью он допросил ближайших родственников и знакомых Кастро, стараясь не упоминать об убийствах.

Теодора и Биейто первыми дали свидетельские показания. Наутро после Рождества они явились на работу и обнаружили, что дом охраняют чужие люди. Когда они назвали свои имена и объяснили, что связаны с семейством Кастро, их отвели в Аточский монастырь к комиссару. Хотя им так и не разъяснили суть дела, кое-что они уже знали: пересуды донеслись и до их ушей. Но поскольку им не сообщили, арестованы только взрослые или вся семья, они решили не упоминать о детях, чтобы хоть как-то их защитить.

Теодора вошла первой.

– Я много лет служу Кастро и знаю, что они искренние христиане, – решительно заявила она. – Это не люди, а ангелы. Не верю, что они могут кого-то обидеть.

– К чему столько слов? – осведомился комиссар. – Я лишь спросил, считаете ли вы их веру в Бога искренней. И ничего не говорил о причинении вреда ближнему.

– Я слышала, их обвиняют в том, что они-де возглавляют Секту и губят детей для своих ритуальных надобностей. По моему скромному мнению, вы, драгоценные сеньоры, мочитесь мимо вазы и напрасно оговариваете невинных людей. А хуже всего то, что, пока вы грызете им глотки, настоящие убивцы бегают на свободе и потешаются над вашими преосвященствами.

– Попридержите язык, сеньора. Я не спрашивал вашего «скромного мнения» и не желаю его выслушивать. Отвечайте на вопросы.

– Но вы же обвиняете их в ритуальных убийствах, али нет?

– Повторяю: отвечайте на вопросы. Едят ли Кастро свинину?

– Ну… – нерешительно начала Теодора, краснея. – В некотором смысле… не очень.

– Что это значит?

– Это значит, что свинина по вкусу дону Себастьяну, но не донье Маргарите, а если женщина нос воротит, то и мужчина против, вот и получается, что хозяин ею редко лакомится. И хотя он охоч до торресно и по утрам может смести целую сковородку, чаще я стряпала им телятину, курятину или цыпленка.

– Итак: свинину они не употребляют, – подытожил комиссар.

– Не ищите у кота пятую лапу, кабалейро. Я не говорила, что они не едят свинину. Я сказала, что они едят ее редко, но вовсе не потому, что исповедуют Моисееву веру, а просто от этого мяса у доньи Маргариты живот крутит. Мать моя и мой дедушка, которые уже почили в Бозе, тоже ее не любили. Предпочитали корову. Они жили в Галиции, а коров там много. Делает ли это их иудеями? Нет, сеньор! Это их делает галисийцами, которые любят мычание этих тварей, щиплющих травку на их родной земле. То же и донна. Ей не все равно, какие звуки издает ее утроба, и я не считаю грехом избегать того, отчего в кишках смешки.

– Вы ведете себя слишком заносчиво, и это не я найду у кота пятую лапу, а вы покажете свои волчьи уши. Я задаю точные вопросы и требую таких же ответов. Понятно?

– Извините. Я просто хотела сказать, что отношение моих хозяев к свинине такое же, как и в прочих домах.

– Готовят ли Кастро адафину[44] по субботам?

– Я, кабалейро, и адафину сварганю, если надо, и вообще, что прикажут, – возмутилась Теодора. – Да простит меня Деус, если я хвастаюсь, но монаху-скромнику, как известно, не бывать в монастыре настоятелем. Хотите, чтобы я отвечала убористо? Так вот: да, мои хозяева с понедельника по понедельник благодаря моим стараниям едят любые блюда, и даже эту вашу адафину.

Комиссар пристально посмотрел на Теодору, пытаясь понять, притворяется она или адафина не входит в число приготовляемых ею блюд и употребляемых ею слов, что снижало вероятность соучастия. Он чувствовал, что эта простушка говорит искренне, и все же настаивал на своем:

– Нет, сударыня моя, это не любые блюда, это именно адафина. Горшок с жарким из нута и баранины.

Внимательно следя за выражением ее лица, он не упомянул о том, что это типичное шаббатное блюдо иудеев. Его готовили в пятницу в глиняном горшке, чтобы оно медленнее остывало, и, оставив вечером на углях, подавали теплым на следующий день. Таким образом иудеи соблюдали запрет на субботний труд, включавший приготовление пищи и разведение огня.

– Запутали вы меня с этой вашей адафиной! – воскликнула Теодора, чья широкая улыбка развеяла сомнения комиссара в ее невежестве. – Ваше преподобие, должно быть, имеет в виду олью-подриду: нут, мясцо да овощи, лучшее средство от всех хворей.

– Кастро едят его по субботам, да или нет?

– А как же. В субботу я делаю целый горшок, и обычно кладу в него баранину, но подчеркиваю: по настоянию хозяйки, у которой с кишками беда, а не по заповедям этого вашего бородатого Моисея.

– Вы готовите ее в глиняном горшке?

– Иной раз и так, – кивнула Теодора с видом знатока. – Глина делает пищу здоровее. Зато медная кастрюля подчеркивает вкус.

– Когда вы ее готовите? В субботу или накануне?

– Накануне я заливаю нут водой. Точь-в-точь по бабушкиному рецепту. А соль бабушка добавляла в конце, чтобы вкусы свободно смешивались…

– Хватит! – оборвал ее комиссар, досадуя, что не выведал у нее ничего. – Еще одно упоминание о вашей матери, дедушке, бабушке, коровах или прочей чепухе, и я отлучаю вас от церкви. Договорились?

– Договорились, кабалейро, – уступила Теодора.

– Кастро проводят генеральную уборку по пятницам?

– Какую-какую уборку?.. – Теодора почесала голову. – Генеральскую? Я не знаю такого способа. Я делаю, как умею: становлюсь на колени и давай пол тереть. Из чего хоть состоит эта ваша генеральская уборка, сеньор? Ковры выбивать? На моей родине «генеральский» означает «чтоб ни пылинки, ни соринки». Мы, галисийцы, сказали бы «намывать до блеску» или «начищать до последнего пятнышка», но в услужении ни одна северянка так убиваться не станет. Опытный глаз все равно отыщет какой-нибудь огрех, и эти ваши генералы пусть уж потерпят, а то и плитку с пола, не ровен час, соскребешь. Хоть старайся, хоть не старайся, где-то что-то вылезет.

– Я имею в виду тщательный порядок в доме, – вздохнул комиссар.

– Кому какая разница, когда я за это берусь? – выпалила Теодора, явно не ведавшая обычаев правоверных иудеев, которые занимаются этим по пятницам, чтобы избежать работы в субботу. – Не пойму вас никак, сеньор, неужто добрая уборка оскорбляет Церковь?

– Отвечайте, проклятье!

– Дом я убираю ежедневно, кабалейро.

– И все? Такой лаконизм меня настораживает.

– Вас, сеньор, пойми-разбери! – взорвалась служанка, все больше тревожась и недоумевая. – Если я говорю подробно, вы гневаетесь, а если стараюсь покороче, вы начинаете меня подозревать.

– Отвечайте немедленно! – возмутился комиссар. – Наводите ли вы чистоту по пятницам? Кастро просят вас вылизать дом снизу доверху?

– Скорее, сверху донизу, – возразила Теодора, охваченная таким волнением, что проще было отшутиться. – Попробуйте подметать лестницу снизу вверх, сеньор, тогда и поговорим.

– Сеньора, я настоятельно советую вам…

– Не сердитесь, это шутка. Я же говорю: жилье Кастро выглядит как конфетка каждый день, включая пятницу.

– Себастьян Кастро отдыхает по субботам? – спросил комиссар, переходя от уборки к другому, поскольку ничего примечательного он не заметил.

– Нет, сеньор. Ни один из них не прикладывается.

– Вы не знаете, где сейчас Алонсо и Диего Кастро?

– Нет, кабалейро. – Теодора подавила вздох облегчения: значит, мальчики на свободе. – На что вам сдались мальчишки? Неужто инквизиция тратит время, гоняясь за невинными младенцами?

– Если вы и впредь осмелитесь порочить благие намерения Священной канцелярии, то окажетесь за решеткой. Прошу сообщить мне все, что вам известно про обоих сыновей. Пока что мы закончили. А теперь поклянитесь соблюдать тайну следствия. Если нарушите клятву, узнаете не понаслышке, на что тратит время наша институция.

Вслед за Теодорой вошел Биейто, внешне спокойный, но на самом деле весьма встревоженный.

– Запрещают ли Кастро зажигать очаг в субботу? – начал комиссар.

– Нет, сеньор. Даже в теплую погоду.

– Соседи замечали отсутствие дыма над трубой в субботние дни.

– Возможно, стоял туман или они что-то перепутали, но ваш покорный слуга собственными руками топит камин с рассвета и до заката, будь то вторник, четверг или суббота, – ответил Биейто.

– Правда ли, что Маргарита Карвахаль пнула ногой распятие, а потом плюнула на него?

– Кто вам рассказал эту чушь? Хозяйка никогда бы так не поступила.

– Несколько свидетелей присутствовали при этом святотатстве и уверяют, что так все и было. Вы оспариваете эту версию?

– Не колеблясь ни секунды. Она просто споткнулась.

– Обо что споткнулась?

– О висящий на стене крест, который сорвался с гвоздя и упал на пол.

– Значит, все-таки наступила.

– Это была случайность. Ее сын повздорил с моим племянником, и оба набросились друг на друга с кулаками. Хозяйка попыталась их разнять и случайно уронила крест.

– Вы смеете оправдывать оскорбление священного образа? Уж не проводите ли вы похожие церемонии, почему и смотрите на это благосклонно?

– О каких церемониях вы говорите? Я бы никогда так себя не повел.

– Как именно? Как Маргарита Карвахаль? Оскорбляя Бога?

– В жизни не посмел бы оскорбить Деуса! – вскричал Биейто, растерянный и смущенный.

– Итак, вы подтверждаете, что Маргарита Карвахаль действительно это делает?

– Тоже нет! Повторяю, она просто споткнулась.

– Допрос окончен, – раздраженно объявил комиссар; он намеренно сбивал этого Биейто с толку, стараясь запутать, но не считал его соучастником. – Отныне вы связаны тайной следствия. Вас призовут к присяге.

– Прежде чем мы уйдем, я хочу еще раз повторить, что хозяйка не глумилась над крестом, – подчеркнул Биейто, опасаясь навредить Маргарите. – Хозяйка чтит Деуса и…

– Я сказал, что допрос окончен. Зовите вашего племянника.

– Но, комиссар…

– Делайте, что вам говорят!

Вскоре появился Фернандо, полный решимости поквитаться с Алонсо и отомстить Маргарите, которая его выгнала.

– Хозяйка пнула распятие, оскорбила его и плюнула, – с удовольствием затарабанил он. – И вовсе это не случайность. Она часто так поступает, и ее старший сын тоже.

– Мне известно, что ты не ладил с Алонсо Кастро. Если твое обвинение основано на личной неприязни, а не на правде, на тебя обрушится множество бед. Святая инквизиция – не выгребная яма, куда сливают свои обиды.

– Верно, я терпеть его не могу, но это не умаляет правды того, что я видел собственными глазами. Донья Маргарита то и дело богохульствует, а следом за ней и Алонсо. К тому же они не едят свинину, что усиливает подозрения.

– Теодора утверждает, что Себастьян Кастро ест на завтрак торресно.

– Это ложь, комиссар. Он только притворяется, что жует, а сам украдкой их выплевывает. После завтрака блюдо со шкварками стоит нетронутым.

– Вам известно местонахождение Алонсо Кастро и его брата?

– Про это я ничего не знаю, но, если увижу их на улице, сразу же вам сообщу, – ответил Фернандо, не подозревая, что не просто видел их, но прямо-таки столкнулся с ними лицом к лицу.

– Я уж надеюсь. В любом случае вряд ли они разгуливают по Мадриду. Двое детей, выросших в роскоши, не вынесут уличной жизни, тем более что зима стоит лютая. Либо они где-то прячутся, либо их кто-то приютил. Я заметил, с какой нежностью относятся к ним твои дядя с тетей. Возможно, они прячут их у себя.

– Вряд ли. Я живу с ними, и это не укрылось бы от меня.

– Не знаешь ли ты, кто согласился бы на такое?

Фернандо тут же вспомнил дона Мартина и Лоренсо, и вскоре обоих также подвергли допросу. Хотя учитель самоотверженно защищал Кастро, сам он остался вне подозрений, поскольку ни обыск в его доме, ни сверка его почерка с почерком анонима ничего не дали. Лоренсо повезло меньше: связать его с анонимным письмом не удалось, однако найденное в конторе сердце бросало на него тень в неменьшей степени, чем на Себастьяна. Комиссар попытался выведать у него что-либо, но это оказалось непросто, поскольку тайна следствия не позволяла упоминать о ритуальных убийствах и тем более о главном доказательстве.

– Есть ли в конторе предметы, принадлежащие вам?

– Итальянские счеты, подарок покойной жены, – ответил Лоренсо.

– И больше ничего? – настаивал комиссар, сверля его взглядом. – Быть может, то, о чем не знал Себастьян Кастро?

Не ожидая услышать от несчастного писаря признания в том, что он прятал в конторе сердце убитого им ребенка, комиссар стремился его запугать, зорко следя за выражением глаз, словами, жестами, гримасой… И добился своего. Смущенный пристальным вниманием Лоренсо наклонил голову, и на лбу у него выступили капельки пота… которые самым непосредственным образом отразились на его будущем.

– Я ничего… правда… ничего не скрываю… от хозяина, – заикаясь, выдавил он и побагровел.

– Вы приходите в контору первым? – осведомился комиссар, все больше убеждаясь в том, что перед ним соучастник преступления.

– Да, сеньор. Дон Себастьян появляется в девять, а я на рассвете.

– На рассвете? Надо же! Как рано вы встаете, с чего бы это?

– Я лишился сна вместе с супругой. Кроме того, мой дом слишком напоминает мне о потере, и я стараюсь проводить в нем ровно столько времени, сколько необходимо. С первым же криком петуха я отправляюсь на работу.

– Чему же вы посвящаете эти ранние часы?

– Убираюсь, ношу воду, топлю очаг, насыщаю воздух благовониями – самые обычные, повседневные дела.

– Контора невелика, и уборка требует не так много времени. Полагаю, до прихода нотариуса у вас остается немало свободных часов.

– Вовсе нет, комиссар. Иногда я хлопочу до самого его прихода. Я тружусь усердно, а следовательно, не быстро.

– Итак, вы ежедневно проводите в конторе целую вечность, причем совершенно один, – задумчиво произнес комиссар. – А значит, можете придумывать и отменять дела по своему желанию.

– У меня нет никаких желаний, сеньор, – возразил Лоренсо. – Есть обязанности, и я стараюсь добросовестно их выполнять.

– Бог вознаградит вас за это, – ответил комиссар, довольный тем, что поведение этого человека явно указывало на его виновность. – Расскажите об окончании рабочего дня. Кто уходит последним?

– Дон Себастьян. Иногда он работает до самой зари.

– Вам не приходило в голову, что он посвящает эти часы отнюдь не работе?

– А чему тогда?

– Не знаю. Решайте сами.

– Уверяю вас, одной лишь работе. Альгвасилы Дома и Двора часто просят его участвовать в патрулях, после чего он возвращается в контору и пишет отчет.

– К чему такая поспешность?

– Он чрезвычайно тщателен в описании совершенных ими действий и сразу же заносит их на бумагу, чтобы ничего не забыть.

– У вашего хозяина капризная память.

– Все мы страдаем от ее переменчивости. Память что худой друг: хватишься – а его и след простыл. Лучше лишний раз на нее не полагаться. Протоколы патруля передаются в Совет Кастилии, и, поскольку их читают именитые сеньоры, меры предосторожности не выглядят излишними.

– Разумеется, – насмешливо согласился комиссар. – Его усердие заслуживает всяческих похвал, если только он и вправду посвящает ночи составлению отчетов.

– Куда вы клоните? – не выдержал Лоренсо, уставший от его едкого тона. – Вы что, мне не верите? Обратитесь к альгвасилам. Они подтвердят мои слова.

– Не следует давать мне указания, кабальеро. Я обращусь к тому, к кому сочту нужным, если сочту нужным. Беседа окончена.

– Могу ли я получить доступ в контору? Работа накапливается, и я хотел бы поскорее вернуться к своим обязанностям.

– Контора опечатана.

– Как? – возмутился Лоренсо, не в силах подавить разочарование. – К чему такие строгие меры? Ходят слухи, что инквизиция обвиняет супругов Кастро в ритуальных убийствах. Неужто так и есть? Если да, она совершает роковую ошибку. Не слушайте, что болтают в говорильнях, комиссар. Их завсегдатаи развлекаются тем, что возводят напраслину на людей, не заботясь о том, какой ущерб могут им нанести.

– Умерьте высокомерие, дорогой сеньор. Инквизицию не интересуют ни лжецы в говорильнях, ни бесстыжие сплетники, ни распространители легковесных суждений. Вы спросили меня, можете ли вы получить доступ в контору, и я вам ответил. На этом наш разговор завершен.

– Но что будет со мной? – в отчаянии воскликнул Лоренсо. – Мне нужно зарабатывать на жизнь.

– Молитесь Богу, чтобы он указал вам правильный путь. А теперь ступайте.

Ни один из последующих допросов не выявил возможных соучастников, и тем не менее большинство опрошенных постарались сделать будущее Себастьяна и Маргариты как можно более безрадостным. Только Теодора, Биейто, дон Мартин, Лоренсо и еще несколько человек уверяли, что супруги невиновны. Остальные считали их главарями Секты и исполнителями ритуальных убийств, подбрасывая дрова в огонь.

Водонос и три из четырех дам, присутствовавших при инциденте с распятием, хором твердили, что это был вовсе не несчастный случай, а «намеренное оскорбление Бога». Четвертой дамы не было в городе, и она не смогла дать показания, что не улучшило отчаянного положения супругов.

Дамиан Паласьос, помешанный на безопасности своей семьи, не только донес на Себастьяна, но и заявил позже, что по четвергам тот якобы покупал у него свечи длиннее обычных. Эта было важное замечание: поскольку соблюдаемый иудеями запрет на возжигание огня в субботу распространялся и на источники света, евреи приобретали длинные свечи, способные гореть с пятницы до воскресенья.

Опасаясь, что их сочтут соучастниками, все соседи внезапно сделались ревностными католиками и наперебой спешили оговорить Себастьяна и Маргариту. Они утверждали, что в пятницу вечером в их окнах часто горели подозрительные огоньки, а по субботам в доме царила необычная тишина, свинину же они покупали редко.

Продажная гильдия нотариусов отомстила Себастьяну за честность, заявив, что по субботам его контора была закрыта, а Хуан Торрес, старший придворный альгвасил, наконец-то свел с ним счеты, подтвердив эту ложь. Предвкушая трагедию, которая грозила Себастьяну, он потирал руки.