Себастьян не слышал лязга смыкавшихся вокруг него челюстей инквизиции, но ему было не по себе. Его снедало предчувствие чего-то нехорошего, и, хотя он не мог в точности определить, что это такое, вот уже несколько дней его преследовал страх.

История с распятием повергла Маргариту в смятение, от которого не спасали ни его ободряющие слова, ни призывы к спокойствию. Себастьяна это не удивляло. Он тоже был очень расстроен происшествием, и ему стоило больших усилий быть убедительным. Тем не менее он старался сохранять невозмутимость, не впадать ни в панику, ни в уныние, которые все осложнили бы, и прятать собственные страхи за дверцей благоразумия. Он надеялся, что грозное дыхание бури, которое непостижимым образом различал его чуткий нос даже в минуты душевного равновесия, бесследно рассеется прежде, чем первое облачко омрачит небосвод их безбедного существования.

Увы, он ошибался. Шли дни, и тревожное предчувствие, сжимавшее грудь, становилось все отчетливее, отнимая покой и сон. Он замечал на себе косые взгляды, клиентов стало в разы меньше, Теодора жаловалась, что на рынке ей хамят, а плачущая Маргарита призналась, что в церкви ей улыбаются натянуто, вокруг слышен шепот, а кое-кто даже перестал с ней здороваться.

Когда он задумался о причинах необъяснимой перемены, его сознание озарила яркая вспышка. Их подозревают в ритуальных убийствах! Он не догадывался о клеветнических домыслах, которыми запятнал его Энрике Валькарсель, равно как и о причинах, заставивших соседей поверить в подобную нелепость, но, не желая нагнетать подозрения, тратить время и силы на их оспаривание или требовать объяснений, он гнал от себя эти домыслы и не упоминал о них дома.

В канун Рождества он пришел в контору и обнаружил Лоренсо в полном отчаянии.

– Что за вселенская печаль омрачает ваше лицо? – удивленно воскликнул он. – Что происходит?

– Что происходит? Неужто вы ничего не слышали? Да о вас судачат на каждом углу. Вчера, уходя с мессы, я услышал, как некий тупоум заявил, что вы состоите в Секте. Я не отвесил ему оплеуху лишь потому, что перед этим исповедовался: не пристало грешить, когда не успел как следует раскаяться. Пресвятая Дева, хозяин! Люди думают, что вы убийца, а вы еще спрашиваете, что случилось. Не понимаю вашего легкомыслия. Оно меня просто потрясает.

– А меня потрясает, что вся эта нелепица способна так вас расстроить, – возразил Себастьян, скрывая беспокойство за снисходительной улыбкой. – Якобы орудующая в Мадриде Секта возбудила во всех мнительность, и направлена она в первую очередь против тех, кого подозревают в родстве с новообращенными. Каждый, кто, как и я, страдает от оскорбительных сомнений в его вере, вынужден терпеть подобную клевету.

– Тогда почему ваш покорный слуга слышит повсюду лишь ваше имя?

– Потому что вам оно знакомо и небезразлично. А кто-то другой слышит имена своих близких. Где в апреле река, там в июле лужица, дружище. Уж поверьте, все прекратится, когда сплетники найдут себе новых жертв и вонзят жала сплетен в других несчастных.

– Послушайтесь меня, хозяин, и будьте в высшей степени осторожны. Говорю вам, плохи ваши дела!

– Скоро Рождество, и шайка недоумков, страдающих разжижением мозгов, мне его не испортит. Я этого не допущу.

– Ходят слухи, что за вас вот-вот возьмутся инквизиторы. По-вашему, они тоже недоумки, страдающие разжижением мозгов?

– Именно так, – ответил Себастьян. – К тому же весьма назойливые. Сколько раз они копались в моей жизни, да так ничего и не накопали. Трудно найти в темной комнате черную кошку, особенно если ее там нет.

– Есть она там или нет, но внимание Священной канцелярии не сулит ничего хорошего, – возразил Лоренсо. – А если вас начнут поносить в говорильнях, беды не избежать.

– К оводам из Священной канцелярии я давно притерпелся, да и вонючий навоз говорилен вряд ли лишит меня сна.

– Он, конечно, вонюч, но знаете, как бывает: в землю навоз, а плодов воз. Поскольку семя подозрения пустило корни, оно заколосится быстрее всякого сорняка.

– Никто не поверит в эту глупость. Люди знают, что я и мухи не обижу.

– А о нашей конторе вы не подумали? – язвительно спросил Лоренсо. – С тех пор как родилась «эта глупость», клиентов как ветром сдуло – всем вдруг разонравились ваши нотариальные услуги.

– Доверьтесь мне и не беспокойтесь понапрасну. Инквизиции в конце концов надоест тратить на меня время, и она займется делами поважнее. Что же до говорилен, сами знаете, как бывает: дурная трава быстро растет и быстро гниет. А значит, терпение и труд все перетрут.

– С помощью Господа: если сплетни пустят всходы, нам наверняка понадобится его защита. И кстати, о сплетнях: одна особенно запала мне в душу. Помните аристократа, который составил завещание и просил меня его засвидетельствовать?

– Дон Пелайо Валькарсель! – Себастьян хлопнул себя по лбу. – Забыл разузнать, позволяет ли профессиональная этика не сообщать об отмене первого завещания дону Фройлану Хиральдо, который его составил. Я так и не уведомил дона Пелайо о своем решении, а дона Фройлана – о новом завещании, как того наверняка требуют правила. Какой же я растяпа! Впрочем, ничего удивительного. Проклятая суета сбила меня с толку.

– В таком случае предлагаю вам поторопиться, потому что новое завещание может понадобиться в любой момент. Дон Пелайо захворал и, судя по всему, одной ногой уже в могиле.

– Как странно! Он был свеж, как майский цветок.

– Боюсь, цветок увял. Бедное семейство! Злополучная история со служанкой, а теперь этот внезапный недуг… Можно подумать, их кто-то сглазил.

– О какой злополучной истории вы говорите? – поинтересовался Себастьян.

– О Канделе Боусе, жертве ритуального убийства. Неужто не слышали? Она работала у Валькарселей.

– Проклятье! Я ничего не знал. Какое ужасное совпадение!

– Несчастная прислуживала на торжестве по случаю дня рождения наследника, а на обратном пути домой ее похитила Секта.

– Сомневаюсь, что эта Секта существует. Убийцей наверняка был какой-то негодяй, который сразу же скрылся. Думаю, его не поймают, и злодеяние останется безнаказанным.

Тут в контору заглянул угольщик, доставивший еженедельный запас топлива. Лоренсо отправился помогать ему, а Себастьян просмотрел стопку документов, ожидавших регистрации, и решил извлечь оттуда папку дона Пелайо, чтобы сделать все необходимое до конца рабочего дня. Вдруг дело примет печальный оборот и придется вскрыть завещание?

В то время как Себастьян и Лоренсо вели свой невеселый разговор, в Аточском монастыре состоялся другой, еще более тревожный. Получив обвинение из прокуратуры, дон Гаспар выписал ордер на арест Кастро и вручил его комиссару. Утром, в канун Рождества, тот передал его альгвасилу Священной канцелярии – единственному, кто мог надеть на обвиняемого кандалы, – снабдив того соответствующими указаниями:

– Лучше сделать все сегодня же вечером. Так они ничего не заподозрят и не успеют сбежать. Заберем их под покровом ночи – будет меньше лишних глаз и любопытных соседей. Мы должны соблюдать тайну следствия, и, хотя я понимаю, насколько сложно скрыть задержание, прошу вас сделать все возможное. С нами пойдут судебный пристав дон Кристобаль Ордоньес, получатель имущества дон Рамиро Чакон и пятеро фамильяров Священной канцелярии.

Термин «тайна следствия» применительно к инквизиционным разбирательствам подразумевал полную секретность «процессов по делам о вере». Судьям, прокурорам, адвокатам, чиновникам, доносителям, свидетелям и любым причастным лицам строжайше запрещалось разглашать какие-либо сведения, относящиеся к деятельности инквизиции, а тому, кто осмеливался преступить запрет, вменялось «нарушение тайны следствия» – преступление, за которое полагались суровые кары, включая тюремное заключение.

Такое же строгое молчание должны были хранить фамильяры Священной канцелярии – миряне, которые действовали в качестве осведомителей или шпионов, получая за это щедрое вознаграждение, превосходство над остальными, а главное, ореол хранителей чистоты католической веры, который надежно защищал от происков еретиков.

Аресты, как правило, производились в ночные часы, когда подозреваемый ужинал или отходил ко сну, что приводило к всеобщей суматохе, препятствовавшей попыткам оказать сопротивление или бежать. Поскольку ночные улицы обычно были пустынными, это позволяло обойтись без случайных свидетелей, а значит, избежать огласки и последующих пересудов, уязвлявших инквизиторов с их прославленной скрытностью.

Пленники содержались в так называемых «секретных тюрьмах», и секретность соблюдали с особенным тщанием: никто не сообщал задержанным, в чем их обвиняют, а в тюрьмы не пускали даже прямых родственников, которые ничего не знали до тех пор, пока несчастные не появлялись на аутодафе.

Когда колокола пробили девять вечера и группа инквизиторов завершала сборы, Лоренсо закончил работу и направился восвояси. Прежде чем последовать его примеру, Себастьян поискал завещание дона Пелайо. Не обнаружив его в стопке документов, ожидающих занесения в реестр, он на всякий случай перебрал папки с завершенными делами. Затем в недоумении открыл книжный шкаф, осмотрел верхние полки и нагнулся к нижним. Наконец, он достал пачку пыльных досье, осмотрел ее и, ничего не найдя, сунул обратно, чуть не задев лежавший в глубине узелок. Если бы он протянул руку чуть глубже, быть может… но он этого не сделал.

– Проклятье, да где же оно? – бормотал он. – Обыскал всю контору, а его нет. Ничего не понимаю. Не мог же я его выбросить.

Подкрутив кончики усов, он еще раз обшарил помещение сверху донизу и перебрал в уме все возможные варианты: нет, потерять документ он никак не мог.

После долгих поисков, поглотивших все его внимание, он внезапно остановился:

– Итак, в тот день на меня напали, а когда я пришел в себя, меня ослепило… Вспомнил! Голубое сияние перстня.

Туман забвения рассеялся, и память мигом наводнили подробности нападения. Они не только захлестнули разум, но брызнули изо рта целым фонтаном слов, готовых теорий, поспешных соображений, которые помогли выстроить законченную картину: стало ясно, что именно случилось.

– Оружия у него не было. Он ударил меня по лбу перстнем, который рассек кожу и оставил след. И голубая вспышка… этот перстень я узнал бы из тысячи. Точно! Сапфир дона Пелайо! Значит, это он на меня напал? Чушь собачья! Зачем ему красть собственное завещание? К тому же грабитель, кажется, был выше его ростом и двигался слишком проворно. Нет-нет! Это не дон Пелайо. Возможно, перстень тоже украли. Но кто? Тот, кто на меня напал? Тоже не сходится. Такое совпадение противоречит всякой логике. Должна существовать иная нить, связывающая перстень с нападавшим. Да! Есть же еще один сапфир! Дон Пелайо собирался подарить его сыну. А что, если сын?.. Может быть… Господи! Как я об этом не подумал? Энрике Валькарсель узнал о завещании и, как и предсказывал дон Пелайо, взбунтовался, отказавшись подчиняться отцовской воле.

Задыхаясь от волнения, он попытался отыскать квитанцию, подтверждавшую передачу копии завещания лично дону Пелайо, но не обнаружил и ее. Лоренсо обычно складывал все документы в одну папку, и, поскольку та исчезла, все пропало вместе с ней.

– На что мне теперь эта жалкая квитанция? Если этот негодяй чуть не проломил мне голову, чтобы добыть оригинал, значит копия давно у него. Он полагает, что, если уничтожить и оригинал, и копию, изначальное завещание вновь обретет силу. Разумеется, дон Пелайо должен скончаться до того, как обнаружат подмену, и надо же… его постигает внезапная болезнь… Клянусь бородой! – От растерянности он уселся в кресло. – Слишком уж подозрительное совпадение: совершенно здоровый человек заболевает сразу же после того, как составил завещание в ущерб наследнику. – Ошеломленный, он не заметил, что говорит вслух. – Тем более странно, что я не нахожу именно этого документа, хотя за много лет не потерял ни единой бумаги. Энрике уверен, что в отсутствие оригинала, копии и даже самого составителя я не смогу подтвердить завещание. Но неужто он действительно думает, что опровергнет показания присяжного нотариуса? Даже если у меня не осталось копии, любой судья поверит скорее мне, а не третьему лицу, тем более если утраченное завещание наносит этому лицу ущерб. К тому же завещание составлено при свидетелях. Нет, это немыслимо. Не может же он быть таким глупцом. Думай, Себастьян, думай! Что-то от тебя ускользает. Ограбить контору, ударить нотариуса и свести в могилу отца – все это требует не только хладнокровия, но и недюжинной смекалки. Ни один здравомыслящий человек не усомнится в справедливости показаний присяжного нотариуса, тем более подтвержденных свидетелями.

Несмотря на пережитое потрясение, одна мысль заставила его улыбнуться. Благословляя за полученные уроки дона Северо, своего хозяина, покровителя, а потом и тестя, он встал, пересек кабинет и подошел к окну.

Дон Северо научил его не только нотариальному ремеслу, но и всяческим хитростям, помогающим выжить. Одна из них заключалась в том, чтобы в случае спорного дела изготовить дополнительную копию документа и сохранить ее в тайнике. Порой бумаги, содержание которых шло вразрез с чьими-то интересами, похищали из нотариальных контор, и подготовленная заранее, нигде не учтенная копия расстраивала недобрый умысел. Дона Северо не останавливали ни количество страниц, входивших в состав нотариальных актов, ни утомительная писанина. Он никогда не пренебрегал этим правилом и так строго настаивал на его соблюдении, что Себастьян накрепко усвоил его и, когда обзавелся своим делом, с самого начала изготавливал дополнительную, не предусмотренную законом копию всех документов, касавшихся спорных, по его мнению, дел – а именно такой показалась ему история отношений между членами семейства Валькарсель.

Не переставая воздавать хвалу дону Северо, он отодвинул подставку для кувшинов, откинул занавеску, встал на колени и, вытащив из стены камень, обнажил просторное углубление, где хранился его тайный архив. Кроме Алонсо, которому он уже давно открыл эту тайну, о ней не знал никто, даже Лоренсо.

Он порылся в документах, обнаружил искомый, осторожно достал его, вставил камень и вернул подставку на место.

Колокола прозвонили десять раз, вынудив Себастьяна поторопиться. Было уже поздно, дома его ждала семья.

Он вложил завещание дона Пелайо в папку из черного кордована и завязал шнурки. На следующее утро он отправится прямиком в Палату алькальдов и приложит ее к иску, который подаст против Энрике Валькарселя. Он обвинит его во взломе, краже, разбойном нападении, а заодно укажет на необходимость расследовать причину внезапной болезни дона Пелайо. Затем уведомит Фройлана Хиральдо об отмене первого завещания. Правда, он так и не выяснил, позволяют ли правила этики держать коллегу в неведении, но серьезность обстоятельств не допускала недомолвок. Следует во всем признаться, и он сделает это без промедления.

Этот план помог ему собраться с мыслями, но успокоиться никак не удавалось. Себастьяна особенно тревожило одно соображение: если этот негодяй не пощадил собственного отца, что мешает ему покончить с каким-то нотариусом?

Опечаленный и все еще потрясенный, он взял папку, завернулся в плащ, задул свечи и вышел.

* * *

Все печали мигом улетучились, как только он переступил порог дома и его встретила Маргарита с Диего на руках.

– Наконец-то вы дома. Поторопитесь, ужин остынет.

– Извините за опоздание, дорогая, – пробормотал Себастьян, кладя плащ и папку на скамью в прихожей. – В последний миг меня задержало одно срочное дело.

Словно преследуемый вражеским отрядом, Алонсо на полной скорости слетел по лестнице, перепрыгивая через ступеньки и держа над головой шахматную доску.

– Отец, я должен показать вам свою новую задумку, шах и мат. Роскошная комбинация!

– Сделай одолжение, отложи наконец эту распрекрасную игрушку и позаботься о брате, – потребовала Маргарита. – Ступай в гостиную, сядь на помост и постарайся его успокоить. Я уже пыталась, но он сегодня слишком возбужден.

Швырнув в угол помоста шахматную доску и сумку с фигурками, Алонсо взял на руки Диего и нежно укутал его в красную мантилью Маргариты, на что малыш отозвался восторженным гуканьем.

– Супруг, прошу вас также пройти в гостиную. Перед уходом Теодора и Биейто накрыли там стол.

– А что у нас в горшке? – спросил Себастьян, с наслаждением вдыхая запах жаркого. – Пахнет отменно.

Алонсо и Маргарита расположились на помосте, он же уселся за стол: лишь совершеннолетние мужчины имели эту привилегию. Наполнив тарелку и кубок, женщины обычно усаживались на пол или, если позволяли размеры помещения, на помост. Поскольку гостиная Кастро была довольно вместительной, в одном из углов возвышался помост Маргариты.

Ужин проходил по-семейному. Алонсо о чем-то болтал, Диего дремал, Маргарита уплетала жаркое, устроившись по-мавритански, а Себастьян запивал вином переполнявшую его тревогу.

Внезапные удары в дверь нарушили идиллию.

– Себастьян Кастро и Маргарита Карвахаль, откройте трибуналу святой инквизиции.

На мгновение замерев, супруги опрометью бросились кто куда. Себастьян поспешил в прихожую и схватил папку с завещанием дона Пелайо. Хотя он не связывал тревожный визит с кознями Валькарселя, инстинкт подсказывал, что документ надо спрятать подальше.

– Отец, что происходит? – спросил Алонсо, когда он вернулся в гостиную. – Чего хочет от нас Священная канцелярия?

– Пустяки. Ты же знаешь, как эти душегубы любят запугивать народ. Помоги-ка мне, мальчик. Спрячь это у себя, пока мы не вернемся. Храни как зеницу ока и никому не показывай.

– Пока вы не вернетесь? Из каких мест? – спросил Алонсо, засовывая папку под одежду. – Куда вы направляетесь?

– Ты же видишь, мы с мамой зачем-то им понадобились, – ответил Себастьян, пытаясь взять себя в руки. – Полагаю, нам придется проследовать за ними.

– Себастьян Кастро и Маргарита Карвахаль, откройте добровольно, или мы применим силу, – раздался голос за дверью.

Себастьян взял Диего, протянул его Алонсо и спешно пробормотал:

– Им нужны только мы с мамой. А вы должны бежать.

– Бежать от чего? Разве мы не можем подождать вас здесь?

– С инквизицией ничего не знаешь наверняка, и лучше не рисковать.

– Мне кажется, переждать здесь будет не так опасно.

– Не спорь со мной, Алонсо! – отрезал Себастьян: он не знал, что происходит, но предчувствие подсказывало, что мальчикам нужно исчезнуть. – Беги, и все тут. Воспользуйся отверстием в изгороди и сделай так, чтобы вас не заметили. Возьми эти деньги и постарайся не переживать. Все уладится. А пока держись подальше от дома, конторы и школы. Ни с кем не сближайся и не называй своего имени. Все понял?

Пока он говорил, Маргарита поднялась к себе в спальню.

С того ужасного дня, когда она наступила на распятие, Маргарита стала задумчивой, а на ее лице, от природы улыбчивом и жизнерадостном, временами отражались досада и тревога. Она предчувствовала что-то нехорошее и жила в постоянном беспокойстве, убежденная в том, что рано или поздно ее страхи воплотятся в жизнь. И как только раздался первый удар в дверь, подсознание побудило ее совершить непостижимый поступок. Она извлекла из сундука серебряный медальон, подаренный ей настоящим отцом Алонсо в знак любви в тот вечер, когда они простились навсегда. Медальон закрывался на ключ, внутри хранились две пряди: одна, светлая и прямая, принадлежала ей, другая, темно-каштановая и вьющаяся, ему. Взяла она и деревянные четки с крестиком, на котором было выгравировано имя Диего, – их на него надели при крещении. Затем вернулась в гостиную, где ждал Алонсо с ребенком на руках – уже в плаще и своей обычной шапочке.

Стены сотряслись от сильнейшего удара.

– Боже правый! – воскликнул Себастьян, выходя в прихожую. – Они вышибут дверь.

– Матушка, что происходит? – пробормотал Алонсо, когда отец исчез.

– Слушай меня внимательно, сынок, у нас всего несколько минут. – Маргарита надела ему на шею медальон и прикрыла одеждой. – Произошло недоразумение, которое очень скоро выяснится. Тем не менее я хочу передать тебе это.

– Медальон? А почему сейчас?

– Потому что он принадлежит тебе, дорогой. Никогда его не снимай. И никому не показывай… кроме одного человека.

– Что это за человек? – переспросил Алонсо со все возраставшей растерянностью.

От нового удара в дверь Маргарита вздрогнула. Перед ней стояла непростая задача, и она медлила. Она не решалась открыть Алонсо жгучую тайну, но внутренний голос подсказывал, что другой такой возможности не представится. Но что, если смятение толкнет ее на необдуманный поступок и она совершит непоправимую ошибку?

Быть может, лучше не торопиться. Она не могла вот так вот взять и рассказать Алонсо, что Себастьян ему не отец: это повлекло бы за собой неизвестно какие последствия. Вернувшись домой на другой день, она уже не обнаружит прежнего мирного очага, сотворенного с таким трудом, если же она не вернется, мальчику придется переносить удар в одиночестве.

В конце концов, она решила ограничиться намеком: сильнейшее предчувствие подсказывало что, если смутные опасения оправдаются, судьба приведет Алонсо к нему.

– Отвечайте, матушка. Кому я должен передать медальон?

– Кое-кому особенному. Не бойся. Как только ты увидишь этого человека, твое сердце укажет на него. Будь рядом с ним и не суди о том, что он сделал.

– Что сделал этот человек, которого я не должен судить? – озадаченно пробормотал Алонсо. – О чем вы, ради Бога? Я ничего не понимаю!

– Ты и не должен ничего понимать, сынок, лишь запоминать, – проговорила Маргарита. – Пообещай, что не забудешь моих слов. Пообещай, Алонсо! Ты обязательно должен запомнить то, что я тебе сказала.

– Конечно, матушка. Я все запомню. Я передам медальон тому человеку, на которого мне укажет сердце.

– Быстрее, Маргарита! – воскликнул Себастьян, вернувшийся из прихожей. – Дверь вот-вот не выдержит. Дети должны уходить.

Стараясь сдержать слезы, Маргарита намотала четки на запястье Диего и погладила его по головке.

– Прощай, малыш. Да хранит тебя Пресвятая Дева.

Затем обняла Алонсо, который в предчувствии разлуки съежился и задрожал.

– Вы ведь вернетесь, правда? Вы с отцом… вернетесь?

– Конечно, мой дорогой. Через несколько часов мы снова будем вместе.

– Через сколько? – в отчаянии выдавил Алонсо.

– Маргарита! – вскричал Себастьян, будучи вне себя. – Они должны уйти сейчас же.

– Я люблю тебя всей душой, сынок, – прошептала женщина, задыхаясь от тоски. – Береги себя, умоляю, и не позволяй, чтобы с твоим братом случилось плохое. А теперь беги. Беги!

Алонсо побежал в кухонный двор и через проем в стене выскочил на улицу.

Как раз в этот момент сильнейший удар выбил дверь.

Мальчик в ужасе укрыл Диего плащом и притаился на углу.

* * *

– «Град Мадрид, двадцать третье декабря тысяча шестьсот двадцатого года от Рождества Христова, – зачитал альгвасил. – Дон Гаспар Баррионуэво де Перальта, представитель инквизиции при дворе, приказывает арестовать Себастьяна Кастро и Маргариту Карвахаль в соответствии с процессуальными нормами, касающимися приведения в исполнение приговоров Священного трибунала».

– Мы арестованы? – побледнел Себастьян. – Но в чем нас обвиняют?

– Вам все объяснят в надлежащее время, – вмешался комиссар. – А сейчас вы взяты под стражу и находитесь в распоряжении Священного трибунала. Альгвасил, наденьте на них капюшоны и закуйте в цепи.

Альгвасил сковал цепями запястья и лодыжки ошеломленных супругов. Затем накинул им на головы черные мешки.

– Почему с нами так грубо обращаются, Себастьян? – всхлипнула Маргарита под капюшоном.

– Потерпите, моя дорогая. Скоро все разрешится.

– Возьмите смену постельного белья и носильные вещи, опишите и конфискуйте имущество, необходимое для оплаты пребывания в тюрьме, – обратился комиссар к одному из фамильяров Священной канцелярии.

– Что это значит, Себастьян? – снова спросила Маргарита. – Они хотят забрать у нас наши вещи?

– Уж не собираетесь ли вы жить в тюрьме бесплатно, женщина? – рявкнул альгвасил. – Пребывание в камере стоит денег, и заключенный оплачивает его из своего кармана.

– Нет необходимости забирать наше имущество, – возразил Себастьян. – Недоразумение выяснится до рассвета.

– Хватит болтовни, – перебил его комиссар. – Альгвасил, кончайте препираться и работайте быстрее. Выведите их на улицу и усадите в паланкины.

– Мои извинения, сеньор, – пробормотал чиновник, а затем подтолкнул пленников к двери. – Вперед!

Себастьян сделал широкий шаг, не рассчитав длину цепей, пошатнулся и упал ничком.

– Эти суровые меры излишни! – воскликнул он, растянувшись на полу. – Мы не будем оказывать сопротивления. Проявите милосердие хотя бы к даме и снимите с нее кандалы.

– Правила предписывают надеть цепи, в цепях и идите, – изрек альгвасил и сильно толкнул Себастьяна в спину. – Ни слова больше, делайте, что вам сказано.

Под зловещий лязг цепей Себастьян и Маргарита двинулись в сторону улицы. Они спотыкались, сталкивались друг с другом, вращали головами, пытаясь высмотреть просвет в мешке, и дышали с трудом, потому что грубая ткань едва пропускала воздух.

На улице альгвасил оставил их под присмотром двух фамильяров Священной канцелярии и вернулся в дом.

– Куда их, сеньор комиссар? В Дворцовую тюрьму?

– В Коронную. Дворцовая переполнена, и тамошний комендант утверждает, что у него нет камер для тайного дознания.

– Ладно. Тогда в Коронную.

– Сеньоры, я лично сопровожу подозреваемых и оформлю их заключение под стражу, – сказал комиссар судебному приставу. – Дон Кристобаль, опишите имущество и опечатайте дом. Трое фамильяров помогут вам справиться с этой задачей. Лиценциат Чакон, вам как бенефициару следует засвидетельствовать конфискацию. То же самое касается нотариальной конторы. Как только я разберусь с тюремщиками, я отправлюсь туда, и мы завершим расследование.

– Вас понял, комиссар.

– У Кастро двое сыновей. Скорее всего, они прячутся дома в каком-нибудь закутке. Поймайте их и приведите ко мне. Малышу всего несколько месяцев, и он меня не интересует. Однако подростка тринадцати весен от роду следует допросить.

– Если ему не сравнялось четырнадцати, он считается несовершеннолетним и освобождается от уголовной ответственности, – заметил бенефициар. – Закон запрещает привлекать его к дознанию.

– Мы имеем право задавать ему безобидные вопросы христианского толка, – возразил комиссар. – Итак: поймайте обоих и приведите ко мне. Встретимся в нотариальной конторе, сеньоры. Пусть Всевышний осветит это темное дело.

Тем временем Себастьян и Маргарита уже сидели в своих паланкинах, сколоченных из изъеденной жучком сосны, с плотными занавесями на маленьких окнах. Рядом стояли носильщики; впереди четверо лакеев на ослах держали факелы, освещавшие дорогу; альгвасил и два фамильяра Священной канцелярии сидели верхом на коричневых битюгах; комиссар на своей лошади замыкал шествие.

Тяжелое молчание нарушалось лишь прерывистыми рыданиями Маргариты. Кортеж тронулся, пересек Град, проследовал до площади Антона Мартина и вскоре достиг улицы Кабеса, где располагалась Коронная тюрьма.

Невольные пленники размышляли о том, что ждет их в конце пути, как вдруг носильщики без особых церемоний отпустили свой груз, и они рухнули на землю.

Поскольку полумрак был непроницаемым, а прохожих поблизости не было, комиссар сжалился и приказал снять с них капюшоны. Едва не задохнувшись в пути, Себастьян и Маргарита жадно глотали зимний ветер; от его ледяных порывов у него застыли усы, а у нее слезы, но это их не волновало. Наоборот, дуновения ветра казались божественной лаской, дарящей мимолетное отдохновение.

Увы, радость длилась недолго, и на смену ей пришел ужас: перед их взорами предстало мрачное здание, в котором помещалась Коронная тюрьма.

– Спокойно, Маргарита, – прошептал Себастьян, пытаясь подбодрить супругу, а заодно и себя. – Недоразумение уладится, и мы вернемся домой.

При взгляде на супругу у него сжалось сердце. Растрепанные волосы, заплаканные глаза, залитое слезами лицо, связанные за спиной руки, скованные цепями ноги – бедная Маргарита являла собой воплощение отчаяния. Она дрожала от страха, а также от холода, поскольку арест застал ее в легком домашнем платье, ни в коей мере не соответствовавшем погоде.

– А как же дети, Себастьян?

Всецело поглощенная судьбой детей, она, казалось, не осознавала, в каком бедственном положении оказались они с мужем.

– Тсс! Не вздумайте о них говорить! Если мы будем молчать, нам удастся их спасти.

Альгвасил постучал, дверь открылась, и весь проем занял высоченный мужчина – тюремный комендант. Огромный, зловещий, в темной одежде, он напоминал палача.

– Что-то вы припозднились, сеньор комиссар. – Громоподобный голос соответствовал наружности. – Жду вас уже несколько часов.

– Оставьте ваши замечания при себе, комендант, горшок уже вскипел, и кипяток может обварить вас, – предупредил комиссар, входя в помещение; за ним проследовали альгвасил и задержанные. – Полагаю, ваши спутники в этом утомительном бодрствовании – горящий очаг и кувшин вина. А я не вкушал ничего с самого «Ангелюса» и весь день мотался по городу, занятый не менее тяжкими трудами, нежели ваши.

– Простите, – поник комендант. – Вы задерживались, и я стал опасаться, не случилось ли с вами чего-нибудь. Слишком много неприкаянных душ прячется под покровом ночи.

– И слишком много лени прячется в ваших мозгах. Умоляю, давайте сделаем все побыстрее. У меня еще куча дел.

Тем временем перепуганный Себастьян осматривал помещение.

Окон в нем не было, и свет с улицы не проникал внутрь. Стены облупились, земляной пол кишел насекомыми, подернутая пеплом жаровня не согревала холодный воздух. Светильник, который никоим образом не оправдывал своего названия, пачкал маслом облезлый деревянный стол, на столешнице сохли остатки еды, а расшатанный табурет грозил рассыпаться на мелкие части, если циклопический зад его владельца не уменьшится в объеме или не будет пореже давить на седалище.

Вправо уходил длинный коридор, где, прикинул Себастьян, размещались то ли камеры, то ли склад, то ли хозяйственные помещения, используемые комендантом и его подчиненными. Напротив него была забранная решеткой дверь, сквозь прутья виднелась лестница на верхний этаж, откуда доносилось бормотание, вместе с лязгом цепей свидетельствовавшее о присутствии заключенных. Вторая дверь, из цельного железа, находилась в левой стене. Запертая на массивный засов, она выглядела совершенно непримечательной, но ее вид не предвещал ничего хорошего, что вскоре подтвердили слова комиссара.

– Мы доставили заключенных, о которых я вам вчера говорил, комендант. Заприте их в подземных застенках. Держите их в строгой изоляции, всегда в цепях, притом забота о них вверяется вам лично. Охранники не должны знать об их прибытии; излишне добавлять, что и заключенные тоже.

Потрясенный Себастьян боролся с ужасом, изумлением и недоверием одновременно. В самом ли деле он здесь, или это всего лишь сон?

– Будьте покойны, – ответил комендант. – Никто ничего не узнает. В общих камерах булавке негде упасть, и охранники трудятся не покладая рук. К тому же подвал сейчас пуст, и это облегчает задачу. Было несколько клириков, обвиненных в содомском грехе. Насколько я знаю, их поймали в самый разгар сношения. Представьте только: один мужчина прелюбодействует с другим! Непостижимое извращение! Так или иначе, их перевели в Толедо. Даю им три луны; на четвертую их сожгут.

– И то верно, чего тут ждать, – заметил альгвасил, протягивая коменданту папку и два узелка с пожитками. – Подпишите протокол задержания. В этих узлах вы найдете тюремные принадлежности.

– Несладко придется им в кандалах, – кивнул комиссар. – Берегите их как зеницу ока.

– Все так и будет, – ответил комендант, нацарапал на бумаге свою подпись и вернул ее альгвасилу.

– Не забывайте, что Священная канцелярия требует строжайшей секретности. Никто не должен знать об их пребывании здесь и обо всем прочем, что станет вам известно, – помрачнел комиссар. – Вы поклялись хранить тайну следствия, комендант, и нарушение ее повлечет за собой серьезные меры. Не совершайте глупостей, ослабив бдительность или распустив язык.

– Не буду, сеньор. Можете мне доверять.

– Отлично. А теперь мы уходим.

– Да хранит вас Бог.

– С Богом, комендант.

Оставшись наедине с Себастьяном и Маргаритой, комендант подошел к железной двери и отомкнул засов. Не обращая внимания на пронзительный скрип дверных петель и гулкое эхо, что усиливало эту леденящую кровь мелодию, он взял воткнутый в стену факел, осветил узкую лестницу, которая будто бы спускалась в саму преисподнюю, и, отойдя в сторону, пропустил вперед ошеломленных супругов.

Вскоре они оказались в узком коридоре со сводчатым потолком, до того низким, что алькальду пришлось согнуться в три погибели. Стены были сложены из кирпича и кремня, а по земляному полу шныряло столько крыс, что Маргарита чуть не лишилась чувств.

Справа тянулись пять ржавых железных дверей, внизу виднелись отверстия, через которые подавалась пища и выносились экскременты – учитывая повсеместную вонь, последнее, судя по всему, происходило не слишком часто.

Комендант открыл первую дверь, кинул в камеру узелок и вслед за ним завел Маргариту. На пороге она запуталась в цепях и упала на колени. Вместо того чтобы помочь ей подняться, комендант выругался и пинком втолкнул ее внутрь.

– Проклятье, что вы делаете? – воскликнул Себастьян, вне себя от ярости. – Мыслимо ли так грубо обращаться с дамой?

– Цыц! – приказал комендант, закрывая камеру. – Ступайте вперед, в конец коридора.

– Прошу вас, посадите меня в соседнюю камеру, – взмолился Себастьян, заметив, что его ведут к самой дальней двери.

– Ишь чего вздумали. Это вам не постоялый двор. У нас покои не выбирают. Ступайте вперед.

– Помилуйте, сеньор! Близость друг к другу будет нашим единственным утешением.

– Вперед!

– Умоляю вас. Мы добрые христиане, и мы не…

– Ступай в конец коридора, черт бы вас побрал! – рявкнул комендант. – Добрые христиане, добрые христиане! Добрые христиане на здешние стены не мочатся, глупец. Поторопитесь! Я не намерен возиться с вами всю ночь.

Отодвинув засов второго застенка, он добавил:

– Воздержитесь от болтовни и ведите себя как положено. Слышите эхо? Любой звук разносится по тюрьме и слышен наверху. Если до меня донесется хоть слово, узнаете, что такое дружеские объятия.

Наконец он ушел, забрав с собой факел, единственный источник света в этом скорбном месте, и застенки окутал непроницаемый мрак.

Себастьян и Маргарита не знали, что такое дружеские объятия, однако ими владела такая тоска, что в этих словах им почудилась надежда. Второе название этой штуковины – рогулька еретика – звучало гораздо менее приветливо: то был железный обруч, приваренный к вертикальному стержню с заостренным концом. Когда обруч надевали на шею, стержень оказывался между подбородком и грудью, вонзаясь в то или иное место, в зависимости от движений рта или головы, и, чтобы избежать болезненных ощущений, приходилось молчать и сидеть неподвижно.

Стараясь не замечать крыс, холода, вони и луж, пленники улеглись на пол. Измученные, растерянные и до того напуганные, что даже не было сил плакать, они закрыли глаза и погрузились в тяжелую дремоту, полную кошмаров.

А комиссар тем временем прибыл в контору.

Дабы сохранить тайну инквизиции, он отпустил всех, кто его сопровождал, за исключением двух фамильяров Священной канцелярии, попросив их подождать снаружи. Войдя внутрь, он с удивлением обнаружил, что в конторе все перевернуто вверх дном, а на тех, кто описывает вещи, прямо-таки лица нет.

– В чем дело? Вы что, привидение увидели?

– Гораздо хуже, – ответил принимающий имущество, указывая на мешочек, лежавший на столе Себастьяна.

– Грешен я! – воскликнул комиссар, перекрестившись. – Неужто это…

Он угадал. В складках пахнущей водкой тряпки, перепачканное засохшей кровью и посыпанное солью, лежало сердце Матео, вырванное из груди и будто взывающее к справедливости.