На следующее утро колокола зазвонили за упокой, и Мадрид облетела зловещая новость.

Если убийство Канделы Боусы было всего лишь очередным преступлением, какие совершаются ежедневно, найденное возле нее тело ребенка с вырезанным сердцем меняло все дело. Это свидетельствовало о еретическом жертвоприношении, причем жестоком, а подобное присходило нечасто.

Поскольку находка была беспримерной, жители не стали поносить власти предержащие, как случилось после исчезновения девицы, а решили объединить с ними усилия и вместе разгадать жуткую тайну.

Штаб расследования расположился на ступенях Сан-Фелипе, где готовы были выслушать любого, как местного, так и приезжего, поскольку больше всего там ценили искусство пересудов и разглагольствования.

Мадридцы провозгласили себя предводителями, и никто не осмелился оспаривать у них это звание. Усердные и предприимчивые, они вечно искали и неизменно находили новые факты, что делало их идеальными бойцами армии бывалых детективов. Когда компания дознавателей сложилась, ее добровольные члены засучили рукава и взялись за дело.

Прежде всего, следовало разобраться с названиями, в чем мадридцам не было равных. Тому, кто нуждался в новом наименовании человека, животного или предмета, надлежало всего лишь открыть рот, и нужное слово мгновенно выскакивало само.

На повестке дня стояли два основных вопроса: «кто» и «что».

Вопрос «кто» не вызвал особых споров. Поскольку, по слухам, в городе скрывалась шайка иудеев, все сразу поняли, где тут преступники и как их назвать. Так зародилось понятие «Секта».

«Что» относилось к самому событию. Рассуждая о происшедшем, кто-то произнес зловещие слова: «Ритуальные убийства».

Столь похвальная работа воображения вызывала бурные рукоплескания, а автор превосходного словесного изобретения занял почетное место в кругу творческих натур.

Когда с первостепенными вопросами покончили, перешли к второстепенным.

Какова цель неведомой Секты? Что ж, тут все было очевидно: насиловать девиц и потрошить детей.

Но зачем? С этим затруднений тоже не возникло. Секта поклонялась сатане, а сатана, как известно, любит лакомиться сердцами.

Почему понадобилось сердце мальчика, а не девицы? В отличие от женщины, мужчина устроен несложно, а потому сатана лучше усваивает мужские внутренности. Женщины вызывают у него расстройство пищеварения, к тому же их поедание сопровождается непредвиденными последствиями: даже в утробе у сатаны они кричат что-то вроде «одари нас, любезный кабальеро».

Но если Секта стремилась преподнести своему повелителю мальчика, что стало причиной похищения служанки? С этим тоже все было ясно. Каждому Адаму потребна Ева.

А надругательство над телом? Чего добивались еретики, насилуя девицу столь извращенным способом? Тут мнения расходились. Эта подробность не поддавалась осмыслению, и разумное объяснение никому в голову не приходило. Внезапно некий говорун (само собой, исконный мадридец) выдвинул блестящее предположение: сатана желал отведать яблоко Евы, но, поскольку сей плод принято съедать целиком, оставляя сердцевину, он для начала проглотил сердце мальчика, а затем овладел телом девицы.

Гордые и довольные собой, дознаватели поздравляли друг друга. Какая проницательность! За одно утро они распутали клубок, назвав все своими именами, найдя правдоподобные мотивы и изобретя похожие на правду теории. Плоды их трудов, несомненно, очень помогли бы властям. Оставалось лишь найти виновных, но, поскольку самая сложная задача была выполнена, подобная мелочь труда не представляла.

Ко времени «Ангелюса» версия о ритуальных убийствах появилась на свет, развилась, разветвилась, умерла и воскресла. Но всех беспокоило последнее обстоятельство, расследованием которого надлежало заняться полиции: кто несет ответственность за учиненное варварство?

Страх полностью изменил распорядок дня, все умы были заняты мыслью о Секте.

В церквях толпились прихожане, молившие уберечь их от Секты. Священники предупреждали верующих, что, если они не будут усердно подавать милостыню, их ждет вечный огонь, как и членов Секты. В мясных лавках закончилась свинина: все лихорадочно скупали ее, чтобы избежать подозрений со стороны инквизиции, которая уже расследовала деятельность Секты. Родители запирали детей дома, боясь оставить их на произвол Секты; школы опустели или, как заметил один остряк, обессектились. Нищие, слепые и калеки желали попасть в лапы Секты тем, кто отказывался им подавать. Ворожеи гадали по ладоням, сообщая, преследует человека Секта или нет. Алхимики изобрели духи, мигом обретшие популярность, поскольку, как утверждалось, отпугивали членов Секты.

Таверны, в отличие от школ, были переполнены, поскольку ни еврейская шайка, ни церковные шишки не могли запретить приверженцам Вакха служить своему божеству. Однако привычную веселость сменила тревога, и все разговоры вращались вокруг главной темы.

Дамы отказывались выходить на улицу, опасаясь, что их похитит Секта. Смелые утверждали, что им ничего не грозит: поскольку женское сердце и так пребывает во власти Люцифера, Секте не требуется вырывать его из дамской груди, тем более если сердце разбито. Рассудительные выходили на улицу, прихватив с собой яблоко: раз уж дьявола привлекает плод Евы, то, столкнувшись с Сектой, надо вручить его еретикам, и дело с концом.

Братство разносчиков созвало внеочередной сход на площади Эррадорес, поскольку один из них, по его словам, узнал Матео, когда поисковый отряд доставил тела в город. Стоило быть начеку: раз никто не сообщил об исчезновении Матео, власти сочтут его одним из бездомных мадридских сирот и на всякий случай примутся теребить их гильдию. Разносчики все взвесили и после неспешного голосования решили не рисковать, чтобы избежать предсказуемого и в высшей степени неприятного допроса.

Они не ошиблись. Вскоре всех разносчиков, одного за другим, начали допрашивать альгвасилы, но, поскольку никто не нарушил обет молчания и не признался, что знает покойного, к ним потеряли интерес и обратились к другим версиям.

Меж тем на ступенях Сан-Фелипе бушевала настоящая буря. В то утро говорильня как никогда оправдывала свое название. Сплетни множились с устрашающей быстротой: стоило одной истрепаться до нитки, как на смену ей мигом появлялась другая. Были сплетни на любой вкус: сомнительные, правдоподобные, дикие, причудливые, забавные, прискорбные, диковинные и нелепые… до того нелепые, что некоторые возвращались домой в уверенности, что Иисуса распяли члены Секты, а никакие не римляне.

И все же одна из них расцвела, подобно розе по весне: недаром Энрике заранее вложил нужное семя в благодатнейшую из почв.

Вокруг Себастьяна зашелестели пересуды, «подруги» Маргариты, ставшие свидетелями ее неосторожного обращения с распятьем, раздули этот незначительный случай до «богомерзкого деяния».

В одном из кружков, где обсуждалось поведение супругов Кастро, оказались торговец матрасами с улицы Толедо и жестянщик с Пуэрта-Серрада, оба – свидетели клеветнической комедии, разыгранной перед ними Энрике. Эти двое рассказывали о новостях субтильному вышивальщику из Сан-Хинеса и краснодеревщику, работавшему в мастерской на улице Карретас; ни тот ни другой недавнего разговора не слышали.

– Несколько лун назад один приезжий рассказывал, что в городе орудует шайка еретиков, притворяющихся христианами, – уверял матрасник. – Наверняка он имел в виду Секту.

– Он утверждал, что в ней заправляет нотариус с Сан-Сальвадор, – подхватил жестянщик. – Этот мерзавец втайне исповедует иудейство, и за ним давно уже следит инквизиция. Возможно, именно этот нотариус и похитил Боусу.

– Жаль, что я лично не слышал этого захватывающего рассказа, хотя, на мой взгляд, ничто не подтверждает историю о похищении девицы и тем более о сатанинском жертвоприношении, – заметил вышивальщик. – Одна покупательница говорила, что у покойных была интрижка и, когда воздыхатель девицы узнал, что та наставляет ему рога, он пришел в неописуемую ярость и дал волю рукам.

– Что за нелепица, дружище! – возразил матрасник. – Когда кто-то дает волю рукам, он прописывает хорошую взбучку или даже пускает в ход нож, но не вырывает из груди сердце, что твой гвоздь.

Вышивальщик задумчиво посасывал зубочистку. Он вечно держал ее во рту, сообщая тем самым всем и каждому, что только что насладился обильной трапезой, и таким образом намекая на свое благосостояние. К этому приему часто прибегали владельцы тощих кошельков, предпочитавшие скрывать свой голод с помощью различных ухищрений.

– Я бы не исключал, что преступление совершено на почве страсти, маэсе, – поддержал его краснодеревщик. – Купидон иной раз подталкивает к ужасающим безрассудствам.

– Не было у них никакого романа, – настаивал матрасник. – Боуса старше изувеченного мальчишки на несколько весен и выше его на голову. Она ему в матери годилась.

– Возраст и телосложение – не помеха любви, – возразил вышивальщик с видом знатока. – Взгляните на мою Симеону. Старше меня на десять лет и выше на три головы, а другой такой любящей супруги не сыскать. Возможно, Боуса была неравнодушна к ухажерам младше ее. Дело пахнет убийством из ревности, сеньоры.

– Пахнет серой, – поправил его жестянщик. – Мы имеем дело с демоническим ритуалом Секты.

– И вы полагаете, что в этом замешан нотариус с Сан-Сальвадор? – осведомился краснодеревщик.

– Замешан или нет, но как раз его имя называл тот приезжий. Если он оказался прав насчет шайки еретиков и похищения несчастной Канделы сторонниками Моисея, то вряд ли ошибался, обвиняя Кастро.

– По моему мнению, он нисколько не ошибался, – ответил матрасник. – Осмелюсь предположить, что Кастро не просто участвует в Секте – он ее возглавляет.

– Что за чертовщина! – не выдержал вышивальщик. – Быть этого не может.

В этот момент к кружку присоединился Дамиан Паласьос, свечник, тщетно пытавшийся накормить Себастьяна свининой.

– Мир вам, кабальеро, – поприветствовал он всех, явно чем-то встревоженный.

– Что с вами, приятель? – удивился матрасник. – На вас лица нет!

– Еще бы, я места себе не нахожу. Меня одолевают нехорошие мысли, уж не знаю, какому святому молиться.

– Выкладывайте все подчистую, а мы решим, кому ставить свечку, – кивнул краснодеревщик.

– Я все думаю об этой проклятой Секте.

– Как раз о ней мы и вели речь, – сказала вышивальщик. – Эти двое уверяют, что несколько дней назад о ней рассказывал некий приезжий, упомянувший заодно какого-то нотариуса.

– Знаю, – ответил Дамиан. – Я там был и все слышал. Именно этот писака не выходит у меня из головы. Виданное ли дело – отказаться отведать жареного поросенка! Что, если он действительно тайный иудей? Уж не якшается ли он с Сектой? А то и вовсе ею управляет?

– Я только что высказал эту мысль, – поддержал его матрасник.

– Мой сын – ровесник убитого парнишки, – заявил Дамиан. – Страшно представить его в лапах этих богоотступников.

– К чему же вы склоняетесь? – уточнил жестянщик.

– Может, сообщить инквизиции о случае со свининой? Если Секта похитит моего сына, а затем выяснится, что Себастьян Кастро – ее главарь, я себя не прощу: знать о таких важных уликах и не предотвратить трагедию!

– Да там от всего семейства воняет ересью, – проворчал матрасник. – А как вам последнее известие? Супруга нотариуса оскверняет образ Всевышнего!

– Матерь Божья! – пробормотал краснодеревщик. – Вы серьезно?

– Провалиться мне сквозь землю, если я вру! Мой кузен служит у них водоносом и видел это собственными глазами. При этом присутствовали и гости, и слуги, и двое мальчишек, которые затеяли драку… Народу было больше, чем на торжественной мессе, и никто не вмешался. Сеньора бросила крест на пол, наступила на него, затем плюнула, а в завершение принялась пинать его ногами.

– Невозможно поверить! – возразил вышивальщик. – Все это из пальца высосано, маэсе! Никто в здравом уме не станет совершать подобное богохульство на глазах у многих.

– Говорю же, кузен видел все это самолично, а уж ему я верю, он человек честный. Ежели кто одержим, он не в силах совладать со своими порывами. Кого Вельзевул лишает воли, тот пляшет под его дуду.

– Так, значит… вы считаете, что Кастро – предводитель Секты? – задрожал Дамиан.

– Все сходится, – кивнул матрасник. – Сначала похищают Боусу. Затем приезжий рассказывает про иудеев, а заодно про нотариуса, который отказывается от свинины. Затем девицу находят, да не одну, а рядом с выпотрошенным мальчуганом. Все это подтверждает догадку приезжего: оба стали жертвами темного обряда. И в довершение всего выясняется, что жена иудействующего нотариуса – та еще отступница: завязла в сетях Люцифера, да так, что не стесняется оскорблять Христа перед всем честным народом. На мой взгляд, дело прозрачно, как монастырский суп.

– Надо предупредить инквизицию и сообщить им о Кастро, – печально вздохнул Дамиан.

– Я понимаю ваше беспокойство, но Святая канцелярия – все равно что чума: лучше держаться от нее подальше, – проговорил краснодеревщик. – Чем меньше монахи знают о наших делах, тем меньше тревог.

– Монахи меня страшат, но больше всего я боюсь лишиться своего мальчика.

– Я разделяю мнение нашего друга, Дамиан, – поддержал жестянщик. – Не суйтесь вы в это дело, пусть инквизиторы сами ломают голову. Приезжий утверждал, что Кастро у них на крючке. Если он якшается с шайкой, рано или поздно его поймают. А вам туда лезть не стоит.

– Вот я и говорю, что не знаю, какому святому молиться.

– Святая Осторожность и святой Ротназамке – вот лучшие святые: молитесь им и не прогадаете, – ввернул матрасник.

– Паниковать раньше времени точно не стоит, но очень уж мне не по себе, – заключил Дамиан. – Ладно, что-нибудь да придумаю.