Терзаясь от необходимости сделать выбор, Дамиан отправился на скотобойню за салом для свечей. Он пытался взять себя в руки, но тревога с каждой минутой возрастала. Внезапно его воображению предстала картина – обескровленное и недвижимое тело сына в гробу. Вне себя от ужаса, он дернул поводья, и запряженная в повозку гнедая мулица остановилась.

Он застыл посреди улицы Толедо, на подступах к Императорской коллегии, безучастный к суете и гневным возгласам людей, приказывающих посторониться. Поскольку перед его мысленным взором все еще стоял мертвый сын, а страх не ослабевал, почти машинально и ни о чем не задумываясь, он повернул влево, выехал на улицу Компания и двинулся к монастырю Богоматери Аточской, гнезду Священной канцелярии.

Несмотря на присутствие королевского двора, инквизиционного трибунала в Мадриде не было, и Град находился под юрисдикцией Толедо. Собственных помещений тоже не имелось, инквизиторы и служители, приписанные к Мадриду, ютились в двух монастырях доминиканцев, ордена, руководившего работой Священной канцелярии: Санто-Доминго-эль-Реаль и Богоматери Аточской.

Повозка Дамиана катилась по улице Аточа, названной так потому, что раньше на этом месте якобы было поле, заросшее рогозом – atocha, – волокна которого служили для плетения корзин, канатов, эспадрилий и других столь же необходимых предметов. Длинный и внушительный проспект тянулся до самых окраин Мадрида, где разветвлялся натрое. Левая дорога поднималась на крутой холм и заканчивалась часовней Сан-Блас, правой пользовались король и придворные, направляясь в Валенсию, а центральная переходила в Аточскую дорогу, что вела к святилищу Пресвятой Девы.

Весь Град, равно как и испанская Корона, почитал Богоматерь Аточскую. Ее святилище издавна посещали монархи, и, когда Филипп Второй назвал ее «покровительницей Мадрида и всех моих королевств», ей присвоили титул Девы Альмуденской, официальной покровительницы города.

Испанские короли так часто наведывались в капеллу, что в ее окрестностях, включая улицу Аточа, пристальное внимание уделялось чистоте. Однако чистоту наводили только по пятницам: монархи посещали часовню в субботу, и рехидор, ответственный за уборку городских улиц, накануне распоряжался отдраить ее до блеска.

Был четверг, и, поскольку со времени последней уборки прошло уже шесть дней, на проезжей части скопились снег, грязь, мусор, человеческие испражнения, конский помет, трупы животных, а в одном месте Дамиан заметил тело какого-то несчастного, умершего от холода, голода или от того и другого. На следующий день улица должна была выглядеть безупречно, но пока она смахивала на помойку.

Дамиан миновал располагавшуюся в самом ее конце Общую больницу, которую перевел сюда Филипп Второй. Некогда она располагалась на Сан-Херонимо, но со временем эту улицу сочли нездоровой, и больница переехала в конец Аточи, где все благоприятствовало борьбе с недугом: удаленность от центра, пышная зелень и целительные ветра.

Оказавшись за пределами обширных больничных владений, Дамиан пересек канал Прадо по мостику и въехал на обсаженную с обеих сторон деревьями Аточскую дорогу, которая в ожидании пятничной уборки выглядела непроходимой: окрестные ручьи переполнились от проливных дождей, к которым присоединились снегопады, и проезжая часть превратилась в непролазную топь.

Держа кинжал наготове, Дамиан зорко всматривался в кусты и деревья. В летнее время эти удаленные окраины притягивали к себе жаждавших отдыха горожан, которые прогуливались по тенистым аллеям или совершали паломничество к святилищу, однако зимой все вымирало, прохожие встречались лишь изредка, богомольцев не было вовсе; на полянах Сан-Блас смывали бесчестье дуэлянты да промышляли злодеи.

Поравнявшись с поклонным образом Богоматери Аточской, Дамиан вспомнил разговор с сыном, которого теперь воображал лежащим в гробу.

– Отец, разве поклонные образы не унижают людей? Учитель говорит, что унижение ближнего огорчает Бога.

– Вовсе нет, малыш, – отвечал Дамиан. – Завидев на границе такой образ, верующие сами себя унижают, а точнее, принижают, то есть смиренно преклоняют колена и молятся.

– На границе? Не понимаю, отец. На площадях Мадрида тоже есть такие образы.

– Город разросся, и они оказались внутри. Однако иные все еще встречаются за пределами города. Например, Аточский поклонный образ.

Умиленно улыбаясь при воспоминании об этом разговоре, Дамиан слез с повозки, упал на колени и взмолился о защите от Секты. Затем вновь пустился в путь и вскоре добрался до Королевского святилища Богоматери Аточской, состоявшего из нескольких строений: церкви, часовни Девы Марии и братских корпусов. За ними простирались бесконечные фруктовые сады, где в летние месяцы трудились монахи.

Миновав ограду, он вошел в атриум, украшенный монархическими щитами, которые свидетельствовали о тесной связи святилища с имперским престолом. Щиты, а также великолепная лестница, ведущая к часовне Пресвятой Богородицы, придавали месту подлинное величие.

Объяснив причину своего визита, Дамиан вслед за послушником проследовал в галерею, окружавшую фонтан и розарий. Он отметил про себя, что в теплые месяцы этот райский уголок наверняка спасает от палящего солнца. Однако сейчас, незадолго до Рождества, все выглядело уныло: газоны покрывал снег, розовые кусты потемнели, а вода в фонтане заледенела.

Послушник пересек эспланаду и остановился перед решетчатой калиткой, охраняемой привратником и монахом. Там он поклонился и, не проронив ни слова, исчез.

Привратник был в сером облачении, его грудь украшала эмблема инквизиции, а в руке он держал жезл. Монах с тонзурой на голове носил одеяние доминиканцев: туника, скапулярий и пелерина, все – белого цвета, черный плащ, на поясе – розарий пятнадцати тайн.

– Добро пожаловать в трибунал святой инквизиции, – поприветствовал Дамиана привратник без малейшей приветливости. – Что вас сюда привело?

– Хочу сообщить о проявлении ереси, – объявил Дамиан, пытаясь сдержать дрожь.

– Ступайте. Брат Кастуло проведет вас в кабинет комиссара.

Следуя за монахом, Дамиан поднялся наверх и прошел по застекленной аркадной галерее, которая вела в монастырский сад, мимо нескольких дверей. Монах остановился перед последней дверью, постучал и, услышав «войдите», проследовал внутрь.

Взвинченный до предела, Дамиан дожидался снаружи. Через несколько мгновений брат Кастуло появился вновь, жестом пригласив его пройти за собой и воспользоваться стоявшей справа скамейкой, чтобы преклонить колени и осенить себя крестным знамением. Затем снова вышел и закрыл дверь.

Дамиан оказался в небольшом, скупо обставленном кабинете. В углу горела медная жаровня, на каменном полу лежал мягкий турецкий ковер, стены были увешаны гобеленами на мистические сюжеты, толстые пурпурные шторы закрывали окно, укрывая комнату от холода и сквозняков. В книжном шкафу орехового дерева, расположенном вдоль задней стены, выстроились в безукоризненном порядке книги по юриспруденции и богословию, а слева стояла скамья с распятием, где можно было помолиться.

В центре кабинета возвышался письменный стол красного дерева, служивший пристанищем горам папок, песочным часам, четкам из слоновой кости и бронзовому канделябру с шестью сальными свечами, при горении дававшими много дыма и мало света.

Дамиан вздрогнул, почувствовав на себе пронзительный взгляд церковника, сидевшего за столом, в обтянутом кордованом кресле. На церковнике была черная сутана: либо она досталась ему от кого-то более тучного, либо со дня ее приобретения он исхудал, потому что одеяние висело на нем мешком. Сутану покрывала накидка из тонкой шерсти со множеством катышков, свидетельствовавших о ее почтенном возрасте, а также малиновая бархатная пелерина, с виду поновее. Грудь украшал серебряный крест, лысую голову венчала темная шапочка.

Это был лиценциат Хуан Гонсалес де Сентено, комиссар Священной канцелярии. Его титул приравнивался к инквизиторскому, но, когда толедцы или те же высшие чины отправляли в Мадрид того, кто именовался «придворным инквизитором», комиссар превращался в его «заместителя». Понижение в должности лиценциат воспринимал с надлежащим смирением, поскольку инквизиторство предполагало чрезмерную занятость и огромную ответственность, что не возмещалось ни почетом, ни деньгами.

Будучи каноником Севильского собора, а ранее – комиссаром Святого Братства в Логроньо, он уже довольно давно возглавлял мадридское представительство и все чаще просил назначить себе помощника, дабы тот разделил с ним непомерные тяготы; наконец ему ниспослали Гаспара Баррионуэво де Перальта, инквизитора Толедского трибунала.

– Мне доложили, что вы желаете сообщить о чем-то важном, – сказал он, буравя Дамиана пристальным взглядом.

– Да, сеньор, – пролепетал тот. – Во исполнение заповедей Святой Матери Церкви.

– Излагайте, – кивнул комиссар, затем достал из ящика лист бумаги и обмакнул гусиное перо в оловянную чернильницу.

– Я хочу сообщить кое-какие сведения о присяжном нотариусе Себастьяне Кастро.

– Причина?

Дамиан тотчас рассказал об отказе Себастьяна от предложенной им тушеной свинины и о Маргарите, оскорбившей католическую святыню, а в заключение намекнул на причастность обоих к ритуальным убийствам.

Комиссар записывал его показания с явной неохотой, но при упоминании об убийствах встрепенулся.

– Что заставило вас сделать подобные выводы? Следите за словами, сеньор Паласьос. Такие обвинения очень тяжелы, и в ваших же интересах соблюдать осторожность. Священная канцелярия не занимается распрями частных лиц.

– Никаких распрей не было. Я едва знаю этого Кастро. Он покупает свечи в моей лавке, и когда-то я обращался к нему за нотариальными услугами, но никакие другие узы нас не связывают.

– Посторонних обычно не приглашают на обед, – возразил комиссар.

– Нотариус проявил необычную для его гильдии честность, и я хотел его отблагодарить.

– Хорошо. В таком случае повторяю вопрос: что побуждает вас обвинять супругов Кастро в этих убийствах?

– Так ведь выходит, что они иудействуют, а ритуальные убийства означают еретическое жертвоприношение. Да и на ступенях Сан-Фелипе об этом судачат. Нет дыма без огня, сами знаете.

– Да избавит меня Бог от дыма и тем более от огня. Дело серьезное и не допускает болтовни, а на ступенях Сан-Фелипе все предаются этому недостойному занятию. Если бы мы прислушивались хотя бы к ничтожной части глупостей, рожденных в этом очаге бесстыдства и безделья, нам пришлось бы осудить половину Мадрида.

– Я работаю от зари до зари, сеньор, и не считаю себя ни бесстыдником, ни бездельником. – Самолюбие Дамиана было уязвлено, и страх его моментально исчез. – Да, я бываю на ступенях и не стыжусь этого, ибо не вижу ничего зазорного в том, чтобы повидаться с друзьями в те редкие часы досуга, которыми я себя вознаграждаю. Именно там я научился отличать выдумку от истины, и мое заявление не страдает от первой и не изменяет второй. Я не хочу причинять вред семейству Кастро, но должен позаботиться о своих близких. Если они ни в чем не согрешили, их не тронут, а если виновны, я выполню свой долг, рассказав о том, что знаю. И пусть Священная канцелярия разбирается, что и как.

– Что ж, ваша диатриба выглядит искренней, – поразмыслив, заметил комиссар. – Я верю вам на слово и направлю жалобу тем, кто за это отвечает. – Записав что-то еще, он взял книгу, отыскал нужную страницу и начал читать торжественным голосом: – Заявителю надлежит знать о том, что он подал судебную жалобу, могущую навлечь собой наказание за преступление в соответствии с предписаниями и апостольским декретом трибунала святой инквизиции. Заявителю надлежит знать о том, что речь идет не о евангельском осуждении братьев, стремящихся к исправлению, но о преступлениях крайне опасного свойства, пагубных для христианской веры и общественного блага, кои не могут быть побеждены посредством исправления поведения, но лишь посредством публичного наказания и возмещения причиненного ущерба. Заявителю надлежит знать о том, что его личность не будет известна подозреваемым. Заявителю надлежит знать о том, что этот трибунал наказывает за ложные обвинения, а также обвинения, продиктованные корыстным умыслом, которые наносят ущерб христианской вере или ни в чем не повинным братьям. Заявителю надлежит знать о том, что любые процессуальные действия Священного трибунала, в том числе дознание, связанное с настоящей жалобой, будут проводиться с соблюдением тайны следствия. Заявителю надлежит знать о том, что с сегодняшнего дня настоящий трибунал обязывает его соблюдать упомянутую тайну следствия, то есть держать в строгом секрете как сам иск, так и любые дальнейшие действия, о которых ему сообщат. Заявителю надлежит знать о том, что утечка любых сведений, которая помешает разбирательству, приведет к новому дознанию и, в случае необходимости, к судебному преследованию за нарушение тайны следствия. Все понятно?

Дамиан не мог сказать, что ему «все понятно»: он запутался в этой тарабарщине, в чем, однако, не осмелился признаться, – и ограничился кивком:

– Мне все понятно.

– Вы со всем согласны?

– Да, сеньор.

– Вы уяснили, что инквизиция требует от вас строгого молчания относительно всего, что связано с вашим иском, а следовательно, вы не должны говорить о нем даже своей тени? – настаивал комиссар. – Вы ежедневно посещаете ступени Сан-Фелипе, что, по вашему мнению, не указывает на безделье, но свидетельствует о повышенной склонности к общению. Постарайтесь держать рот на замке, сеньор Паласьос. Если вы нарушите тайну Священного трибунала, мы привлечем вас к ответственности, и, поверьте, это не доставит вам ни малейшего удовольствия.

– Я не пророню ни слова, – испуганно пробормотал Дамиан. – Даже моей жене.

– Тем лучше для вас. А теперь подпишите иск. Уведомляю вас: это равно клятве на Библии в том, что вы не давали ложных показаний.

– Никакая ложь не запятнала ни мои уста, ни мою подпись, – проговорил Дамиан, кое-как ставя свое имя. – И я ни в коем разе не нарушаю заповедей Божьих.

– Да явит Он вам свою милость за то, что вы помогли нашей священной миссии, – ответил комиссар, осторожно присыпая чернила песком. – Итак, мы закончили.

Дамиан вернулся домой, довольный собой и отчасти успокоенный. Он был уверен, что этот храбрый поступок спасет от гибели хотя бы одного ребенка – быть может, даже его собственного сына.