Сидя в кресле у себя в кабинете и наслаждаясь теплом жаровни, старший альгвасил Хуан Торрес макал оладьи в кувшин с горячим шоколадом и отправлял их в рот.

Несмотря на восхитительный вкус сладчайшего яства, его одолевали горькие мысли: как самому Хуану Торресу, так и прочим придворным чиновникам месяцами не выплачивали жалованья.

Пока его сын сражался на войне, он кое-как выживал благодаря ухищрениям, обычным для членов его гильдии, но после возвращения отпрыска едва сводил концы с концами, поскольку юноша, большой любитель подраться, то и дело затевал потасовки и последствий удавалось избегать исключительно за счет отцовских накоплений.

Эти расходы наносили сокрушительный удар по кошельку Хуана Торреса. В довершение всего бездельник, зная, что не будет наказан, делался все более свирепым, и драки превращались в кровавые побоища. Взять хотя бы недавнюю потасовку в таверне Ушастого: не прибегни папаша к испытанному средству, все закончилось бы виселицей.

Помилование стоило таких денег, что Торрес готов был возненавидеть собственного сына, а заодно и Себастьяна Кастро, этого щепетильного писаку, равнодушного к отчаянному положению мальчишки и отказавшегося брать взятку.

– Проклятый лицемер! – гневно изрек он. – «Мое имя и моя честность не продаются, сеньор Торрес». Чертов слюнтяй! Окажись на краю пропасти его сын, небось продал бы душу дьяволу.

Прихлебывая шоколад и протягивая руку к блюду с оладьями, он бормотал жалобы и проклятия. Настала очередь виновника его бесконечных тревог.

– Я породил этого гаденыша в недобрый час. Еще одно сумасбродство, и он получит свое. Я и пальцем не пошевелю. Если на него наденут кандалы, навещу его в тюрьме, а если деревянный кафтан, то на кладбище, но, клянусь яйцами, доить кошелек я больше не стану. Этот болван оставит меня без гроша, будь он неладен! В довершение всех бед еще и жалованья не платят. Проклятье! Пашу как мул, а за душой ни мараведи.

По правде сказать, у него были все основания жаловаться на избыток работы, поскольку чиновники Палаты алькальдов Дома и Двора работали круглосуточно. Алькальды, представлявшие Совет Кастилии в тех землях, где жил король, охраняли общественный порядок, отправляли правосудие, надзирали за поставкой товаров на рынки, проверяли соблюдение установленных цен и качество ввозимых в столицу продуктов питания, следили за условиями содержания заключенных в Дворцовой тюрьме, а также исполняли множество дополнительных поручений, изматывавших даже самых усердных сотрудников.

Вслед за томительными днями наступали изнурительные ночи, в течение которых они чуть ли не до рассвета обходили городские улицы. Потом, не успев сомкнуть глаз, бедолаги выскакивали из постели и тащились на ранние аудиенции: каждый алькальд отчитывался о том, какие меры были приняты накануне во время патруля. Уклониться от этой обременительной процедуры не представлялось возможным, поскольку по окончании аудиенции имена присутствующих заносились в список, который направлялся в Совет Кастилии. Однократное отсутствие прощалось, двукратное тоже, но в третий раз начальство делало выговор, грозивший серьезными неприятностями.

Поскольку альгвасилы во всем помогали алькальдам, эти первые были крайне недовольны тем, что такая жертва не предполагала вознаграждения. Но, несмотря на тяжелый и неблагодарный труд, алькальды и альгвасилы жили надеждой на то, что выжженная пустыня когда-нибудь превратится в эдем: в один прекрасный день кто-нибудь наверху сочтет, что они вдоволь намучались, и отправит их на повышение. А пока в отместку за нужду и лишения они усердно стригли шерсть.

Отправляя правосудие, они выносили решения в пользу наиболее щедрых; палатки уличных торговцев, не желающих их подмазать, описывали, минуя тех, кто вовремя раскошелился; проверяя цены, позволяли тем, кто сумел вовремя подольститься, округлять сумму в большую сторону; выясняли, соответствуют ли прилавки правилам, не беспокоя торговцев, уплативших комиссию «за неудобства», и взимая штраф с тех, кто платить не желал; расследуя ночные потасовки, договаривались с приставом и подтверждали версию самого сговорчивого; в тюрьме подстрекали матерых уголовников устраивать взбучку новичкам, чтобы взбаламутить оставшихся на свободе родственников и содрать с них кругленькую сумму за «безопасное проживание в камере». Они также вершили прочие злодейства, коим не было счета, не без причин вызывая у горожан сильнейшую неприязнь, которая распространялась и на алькальдов, и на альгвасилов.

– А в довершение всего нам приходится терпеть оскорбления и упреки, – бормотал Торрес, протягивая руку за пятым по счету оладышком. – Эти невежды называют нас мошенниками и ворами. Что они понимают? Мы вкалываем от зари до зари, не получая за это ни реала! Что нам еще остается? Грызть сухари? Неужто они вообразили, что мы питаемся манной небесной?

Вошел секретарь, и Торрес перестал ворчать.

– Смотрите, сеньор, что я нашел. – Секретарь протянул Торресу послание, написанное на замызганном клочке бумаги. – По виду сущий мусор, но на обороте написано имя вашей милости.

Торрес развернул листок, разгладил его и углубился в чтение, что потребовало некоторых усилий: оказалось, что бумага измята и порвана тупым пером, чернила смазаны, а почерк до того неразборчив, что понять содержание стоит большого труда.

– Бог мой! – воскликнул он, завершив чтение. – Кто это написал?

– Не знаю. Письмо было пришпилено к двери. В нем что-то серьезное?

– Весьма! Здесь указывается местонахождение тела Канделы Боусы.

– Тела? Так, значит…

– Она мертва. Я был уверен, что мы не найдем ее живой. Немедленно выпишите ордер и сообщите алькальду казарм Сан-Мартин, что мы отправляемся к Горелой мельнице.

– К Горелой мельнице? – пробормотал секретарь. – Да там черт ногу сломит! Уже темно, снег валит, река разлилась. Это очень опасно. К тому же дневной патруль только что завершился, и альгвасилы еле волочат ноги от усталости. Вряд ли им придется по душе ваш приказ.

– У вас все? – нетерпеливо осведомился Торрес.

– Умоляю вас хорошенько подумать, сеньор. Задержка жалованья и так натянула струну, а неразумный поход может ее порвать.

– По-вашему, это неразумно – пытаться раскрыть преступление, которое держит в напряжении казармы Мадрида, а заодно и всех его жителей, готовых плевать на землю, по которой ступают алькальды и альгвасилы?

– Нет, сеньор, однако весьма неразумно, получив замызганное анонимное послание, требовать от измученных и замерзших людей, давно не получавших жалованья, рыскать себе на погибель между скал ночью, во время вьюги, – не сдавался секретарь.

– Эта записка позволяет раскрыть безнадежное и запутанное дело, и я не намерен пренебрегать ею только потому, что ее не перевязали шелковой ленточкой и не принесли на подносе. Если люди устали и озябли, пусть сядут к жаровне и согреются. У меня тоже дел невпроворот, я весь день провел на ногах, не получив ни одного паршивого мараведи, но при этом не жалуюсь.

– Давайте проявим благоразумие и дождемся рассвета.

– А что, если сегодня девица лежит в указанном месте, а завтра исчезнет? Записку мог написать убийца, преследуемый угрызениями совести, – вдруг он вскоре раскается в своем порыве и перепрячет тело? Мы не может этого допустить. В Алькасаре знают, что народ возмущен, и Совет Кастилии ежедневно требует от нас достижений. Нас предупредили, что либо мы успокоим стадо, либо они сами возьмутся за дело. Помните, что произошло в прошлый раз, когда Совет Кастилии вмешался в работу Палаты алькальдов?

– Они увеличили число патрулей, – неохотно признал секретарь.

– Именно. Даю слово альгвасила: если меня будут чаще посылать в ночные патрули, я сменю жезл алькальда на мотыгу и займусь земледелием. Я готов гнуть хребет, получая взамен жалованье и право на сон. А сейчас довольно споров, выполняйте мой приказ. Чем скорее мы выступим, тем скорее вернемся.

– Будь по-вашему, сеньор. Я возглавлю отряд.

Ранним утром Хуан Торрес, его секретарь, алькальд казарм, в чье ведение входил приход Сан-Мартин, и дюжина альгвасилов вышли на дорогу, ведущую к Горелой мельнице. Следуя вдоль оврага, они двигались по одному; ветер дул с такой силой, что приходилось пригибаться к конским шеям. Снежные заносы настолько затрудняли продвижение лошадей, что в конце концов все спешились и продолжили путь пешком.

Дойдя до упомянутой в послании штольни, Торрес остановился и посветил вниз, но повсюду виднелся только снег, и старший альгвасил недоверчиво выгнул брови.

– Пусть двое спустятся и обследуют дно, – приказал он. – Мы останемся наверху и будем держать веревку.

Не имея ни малейшего желания углубляться в зловещую яму ночью, когда небо грозило похоронить их под белым покровом, альгвасилы переглянулись в надежде, что какой-нибудь храбрец вызовется сделать это добровольно.

– Чего испугались? – нетерпеливо спросил Торрес. – Разве я заставляю вас лезть в преисподнюю? Я всего лишь приказал двум опытным стражам порядка благородного города Мадрида спуститься в безобидную штольню, и что я вижу? Кучку обделавшихся от страха трусов. Вот каковы мы в деле!

Поскольку «опытные стражи порядка благородного города Мадрида» благоразумно хранили молчание, Торрес возмущенно фыркнул и обратился к алькальду:

– Дон Нуньо, учитывая то прискорбное обстоятельство, что поведение наших славных защитников порядка не вызывает ничего, кроме смеха, я сам полезу в штольню.

– Вперед, дон Хуан, – отозвался алькальд. – Сереседо, полезайте с ним вместе.

– Но, ваша честь… – Полицейский побледнел от испуга.

– Никаких «но»! Обвяжитесь веревкой, возьмите две лопаты и приступайте!

Торрес и дрожащий Сереседо достигли дна канавы, потерли трут о кремень, зажгли свечи в фонарях и принялись сосредоточенно копать. Вскоре из грязи и раскисшего снега, которые просочились сквозь их сапоги и замочили им ноги, показалась посиневшая неподвижная рука.

– Смотрите, капитан! – воскликнул Сереседо.

– Вижу.

Торрес подошел ближе и оперся на лопату, чтобы лучше изучить находку, а заодно отдышаться.

– Боже правый, – пробормотал Сереседо, трясясь больше от страха, нежели от холода. – По-моему… это рука мертвеца.

– Разумеется, это рука мертвеца! – проворчал Торрес с мрачным видом человека, видевшего на своем веку слишком много несчастий. – Какая верная догадка! И прекратите дрожать! Можно подумать, вы ни разу не видели трупа!

– Сеньор, я… – заикаясь, начал Сереседо, – я… я работаю всего третий день, и это первый труп в моей жизни.

– Третий день? Значит, вы не просто нытик, а еще и новичок. Несчастный я человек! Что за стадо овец мне досталось? Ладно, возьмите себя в руки. Вам суждено увидеть еще много покойников, и в конце концов вы привыкнете к очаровательным нравам преступного мира.

– Что там у вас, Торрес? – окликнул его алькальд. – Нашли что-нибудь?

– Минутку, ваша милость. Давайте, Сереседо! Продолжим копать. Ставлю свой жезл на то, что рука принадлежит пропавшей девице.

Подгоняемые один страхом, другой любопытством, они вновь принялись за дело. Через несколько мгновений их взорам предстали останки Канделы и Матео. Увидев глаза девицы, Торрес печально покачал головой. Скотским образом изнасилованные и убитые женщины всегда производили на него удручающее впечатление; тем не менее он лицезрел их почти еженощно и, хотя по-прежнему испытывал потрясение, стал к этому привыкать. Больше всего его поразило обнаружение второго трупа. Это открытие, столь же необычное, сколь и неожиданное, полностью меняло ход расследования, особенно когда он разглядел рассеченную грудь.

– Проклятье! Что это значит? – пробормотал он, поднося фонарь к посиневшему телу мальчика.

Сереседо, который до сих пор не пришел в себя, не в силах отвести глаз от истерзанного тела Канделы, повернул голову и, увидев то, на что указывал Торрес, затрясся еще сильнее:

– Капитан! Его?.. Вы думаете, его…

Торрес присел на корточки и поднес фонарь так близко, что капля кипящего воска упала на Матео и мигом затвердела, коснувшись обледенелой кожи.

– Похоже, ему вырвали сердце, – подтвердил он. – Этого нам не хватало! Похищение, изнасилование и убийство девицы – дело обычное, но отныне все становится куда запутаннее. Отсутствие сердца – очень важная улика. За годы, что я работаю альгвасилом, мне лишь единожды довелось расследовать подобное злодеяние: его совершила шайка святотатцев, устроившая шабаш. Либо я сильно ошибаюсь, либо мы имеем дело с похожим случаем, а именно почитанием Люцифера.

– Почитанием Люцифера? – застонал Сереседо, переминаясь с ноги на ногу. – Скорбящая Матерь! Ступая по оскверненной земле, можно навлечь на себя проклятье, капитан! Нет, этого быть не может! Наверняка существует другое, не такое жуткое объяснение. Скорее всего, это несчастный случай. Быть может, он оступился, упал в эту яму, и от удара…

– И от удара у него выскочило сердце? – перебил его Торрес и усмехнулся. – Как просто, оказывается, потерять внутренний орган. Споткнулся, и кишки вон! Услышу ли я от вас хоть что-нибудь разумное, или вы будете и дальше нести ахинею? Что за тупоумие! Вот же рана в груди, слева, садовая голова! Такие повреждения не могут возникнуть из-за несчастного случая. Их не нанесет самый отпетый разбойник. Разъять человеческое тело и извлечь орган можно только намеренно, а значит, преступник преследовал определенные цели. Вдобавок жертва – ребенок и, скорее всего, христианин. Подобная гнусность – признак еретического ритуала!

– Pater Noster, qui is in caelis[38]… – забормотал Сереседо, раз за разом осеняя себя крестным знаменьем.

Торрес недоверчиво покосился на него и подумал, что по возвращении в Град неплохо бы побыстрее уволить этого недоумка, равно как и его струсивших товарищей.

– Сереседо! Вы на дне штольни, а вокруг метет вьюга. Вам не приходит в голову ничего получше? Прекращайте бормотать и делайте что-нибудь!

– Что там у вас творится? – Сверху снова донесся голос алькальда. – Торрес! Немедленно доложите! И заканчивайте быстрее. Если вы задержитесь чуть дольше, мы все замерзнем и вас некому будет доставать.

– Все готово, ваша милость. Быстрее, Сереседо! Привязывайте девицу. А я займусь мальчишкой.

Через некоторое время оба трупа были извлечены на поверхность и уложены на снегу, а вокруг них столпились ошеломленные полицейские.

– В говорильнях прошел слух, что в городе действует тайная шайка иудеев, прикидывающихся католиками, – заметил один. – Намекают даже, что они причастны к похищению девицы Боуса. Может, это их рук дело?

– Не знаю, – ответил алькальд. – Надо разбираться. Торрес, что вам известно об анонимном письме?

– Ничего, ваша милость. Его прибили к двери.

– Очень жаль! Готов поклясться, что его написал тот, кто устроил эту бойню. Но нам пора возвращаться. Надо сообщить о находке Священной канцелярии. Все указывает на еретический ритуал, а он выходит за пределы наших полномочий.