– Боже мой, хозяин! – бормотал Лоренсо, прикасаясь влажной салфеткой ко лбу Себастьяна. – Какой ужас! Вхожу в контору, а вы на полу, бездыханный! Я думал, вы…

– Со мной все хорошо, дружище, – пробормотал Себастьян, все еще порядком оглушенный. – Только голова побаливает.

– Не понимаю, какой смысл грабить нотариальную контору. Здесь нет ничего, представляющего интерес, например денег.

– Есть книги и ценные вещи, Лоренсо. Кого тут только не бывает: посыльные, клиенты… Кто-то навестил нас в дневные часы и, почувствовав запах сардин, решил вернуться, а глухая ночь – самое подходящее время. Проверьте, не пропало ли чего-нибудь.

– Все на месте. Скорее всего, вы застукали вора врасплох, и он ушел без добычи. Неужто вы не запомнили никаких признаков, по которым его можно было бы опознать? Каков он? Высокий? Низкий? Блондин? Брюнет?

– Он был закутан с головы до ног и умчался быстрее лани, – проворчал Себастьян. – Я услышал шум за занавеской и собрался ее отдернуть, он набросился на меня, ударил по лицу, и я потерял сознание.

– Негодяй оглоушил вас будь здоров. Похоже, он взял какой-то острый предмет: у вас отметина на лбу.

Услышав это, Себастьян поспешил снять салфетку, которую Лоренсо положил ему на лоб, и нащупал круглую ссадину со следами засохшей крови.

– Вы правы, а я и не заметил, – он хмурился, о чем-то размышляя. – Это мне напоминает… Погодите-ка, приятель. Дайте сообразить. Да! Я все помню! Меня ослепила вспышка! Мне кажется… в ней было что-то знакомое. Однако я до того сбит с толку, что не могу… не могу… Проклятье! Не могу сообразить, что это было.

– Не переживайте, хозяин. Еще бы, такое потрясение! Когда вы отдохнете, у вас и голова как следует заработает. А сейчас надо сообщить о происшествии альгвасилам.

– Лучше замять это дело. В Граде свирепствует преступность, и мои ночные патрули чрезвычайно расстраивают Маргариту. Если она узнает о нападении, то встревожится еще больше, а я бы предпочел избавить ее от ненужных тревог.

– Она догадается обо всем, увидев ваш лоб.

– Скажу ей, что споткнулся во время вчерашнего патруля и набил себе шишку, – тут же нашел выход Себастьян. – Такое случается не в первый раз.

– Вам следует обратиться к властям, хозяин. Нападение на присяжного нотариуса в его собственной конторе – дело серьезное!

– Полиция занята поисками пропавшей девицы. Мадрид взбудоражен, народ того и гляди поднимет бунт. Властям придется отложить все дела, чтобы успокоить жителей, и я не собираюсь осложнять их задачу из-за обычной шишки. Забудем об этом, и, умоляю вас, ни слова Маргарите.

– По-моему, вы совершаете ошибку, дон Себастьян, как бы это не вышло боком, – смиренно ответил Лоренсо, пожимая плечами. – Что же касается вашей жены, то у нее есть причины для беспокойства. Вы пропадаете со вчерашнего дня.

– Она знает, что я спешу сразу же записывать ночные события. Скажу, что споткнулся и набил себе шишку, а потому решил избавить ее от лишних переживаний и заночевать в конторе, пока синяк не подживет. Отправьте слугу, пусть объяснит ей причины моего отсутствия. И давайте позавтракаем на Пласа-Майор. Отведаем тамошнего летуарио и запьем его водкой.

По дороге на Пласа-Майор Лоренсо о чем-то оживленно рассуждал, Себастьян же рассеянно кивал в ответ. Все мысли нотариуса были заняты вспышкой, ослепившей его во время нападения.

* * *

Устроившись на помосте для визитов, донья Франсиска ожидала дам, приглашенных на полдник. Эти скромные посиделки она устраивала раз в неделю на протяжении нескольких лет и, поскольку подобное гостеприимство весьма ценилось в обществе, а к тому же доставляло удовольствие ей самой, неуклонно соблюдала этот обычай, и отступить от него ее заставили бы лишь исключительные обстоятельства.

Помост располагался в глубине гостиной за балюстрадой из дорогого дерева, его устилали турецкие ковры, на примыкавших к нему стенах висели плотные гобелены, серебряная жаровня согревала воздух.

Устроившись среди подушек, хозяйка трудилась над паллием[33] – его она собиралась пожертвовать коллегии Святого Фомы в соответствии с благочестивой традицией, которая предписывала знатным дамам проявлять набожность, выражавшуюся в вышивании изящных вещиц для убранства Божьих пенатов. В перерывах между стежками она, подобно другим знатным испанкам, жевала кусочки букаро. Считалось, что употребление в пищу ароматной глины отбеливает кожу, а поскольку цвет лица напрямую связывали с красотой и благородством, глину ели ежедневно.

Этот обычай ужасал иностранок: по их мнению, лица испанок были не белыми, а желтоватыми. Причина была очевидной: глина закупоривала желчные протоки и вызывала расстройство, называемое «засорением», одним из симптомов которого была желтуха. И все-таки знатные дамы упорно жевали глину, – не только ради заботы о коже. У глины имелись еще два важных свойства. Во-первых, она давала разуму и телу приятную разрядку, а во-вторых, устраняла менструальные выделения, позволяя предаваться мимолетным увлечениям без всяких последствий.

Чем бы ни объяснялся этот обычай – стремлением отбелить кожу, ощутить блаженную расслабленность или избежать нежелательной беременности, – глина настолько нравилась испанкам, что исповедники часто предписывали прихожанкам временно отказаться от этого лакомства и тем очиститься от грехов, поскольку большинству из них глина была дороже причастия.

Как только донья Франсиска проглотила последний кусочек букаро, появился Энрике. Одним прыжком поднявшись на помост, он присел на перила, сложил руки на груди и испытующе уставился на мать:

– Матушка, что происходит с отцом? Мне сообщили, что он не встает с постели.

– Почему ты врываешься ко мне на помост, как гуляка в трактир? – гневно вскричала донья Франсиска.

– Не уходите от вопроса. Что с ним? Несколько дней назад он был совершенно здоров, а сегодня собрался помирать.

– Прочь с помоста. Я не давала тебе разрешения являться сюда, главным образом потому, что ты не удосужился его попросить.

– Я требую ответа, матушка.

– А я требую уважения к своей особе. Вон!

Пробормотав проклятие, Энрике покинул женскую территорию и уселся в кресло.

– Итак, я покинул пределы вашего королевства. А теперь выкладывайте. Что вы сотворили с отцом?

– Я? – воскликнула донья Франсиска и приподняла брови, отчего на ее лице появилось невинное выражение. – Что я могу ему сделать, если я не видела его с тех пор, как он сообщил нам о своих планах на будущее?

– Я вам не верю. Вы сказали, что займетесь этим делом, и сразу после ваших слов он занемог. Это внезапное недомогание вряд ли произошло без вашего участия, а потому я спрашиваю без обиняков: вы его отравили?

– Я – его?.. Как смеешь ты обвинять меня в таком зверстве? У него лихорадка, что часто случается зимой. Возможно, он простудился еще до твоего дня рождения, вот и молол чепуху.

– Я думал, мы с вами заодно, но, видимо, ошибался, – разочарованно вздохнул Энрике, встал и направился к двери. – В таком случае приберегу свои новости для не столь циничных ушей. Приятного вечера.

– Ты не имеешь права держать меня в неведении! Что у тебя за новости?

– Выкладывайте все начистоту, и я тоже все расскажу.

– Ладно, твоя взяла. – Донья Франсиска покраснела и, понизив голос, добавила: – Я… я подлила ему цианида. Иногда один яд ослабляет другой, и, боюсь, это тот самый случай.

– Так я и знал, – пробормотал Энрике, и взгляд его потемнел.

– Если знал, зачем спрашивал? – выпалила донья Франсиска, красная как мак: ее мучил стыд, а заодно, хоть она и отказывалась в этом признаться, угрызения совести.

– Положение наше таково, что либо мы будем идти рука об руку, либо сорвемся в пропасть. Не говоря уже о том, что это крайне опасно. Если нас поймают, нам грозит смертная казнь.

– Я все делаю так, что никто ничего не заподозрит.

– Вы действительно считаете, что без этого не обойтись? – Голос Энрике дрогнул: несмотря на множество совершенных им злодеяний, отцеубийство смущало его совесть. – Возможно, есть и другой выход.

– Ты готов что-то предложить? – возразила донья Франсиска с вызовом, как палач, возомнивший себя жертвой. – Он должен умереть, сынок. В противном случае не было бы нужды отправлять нотариуса на костер, он обратился бы к другому, а мы остались бы ни с чем.

Энрике сам удивился искренней печали, овладевшей им: значит, он все еще не разучился испытывать любовь, жалость, сострадание и другие возвышенные чувства к кому-то еще, кроме матери. В его бесчувственном сердце имелся уголок, предназначенный для отца.

– По-своему вы правы, – отозвался он упавшим голосом. – Но ваше равнодушие сбивает меня с толку. Я думал, вы его любите.

– Я любила его так же страстно, как сейчас ненавижу, – ответила донья Франсиска, и румянец на ее щеках внезапно сменился мертвенной бледностью, свидетельствовавшей о душевном страдании. – Отдать другому то, что по праву принадлежит мне, равносильно глубочайшему унижению, однако в порыве христианского милосердия я, возможно, сумела бы его простить. Но поселить в моем доме ублюдка, зачатого на чужом ложе, окружить его вниманием, которое должно всецело принадлежать тебе, заставлять меня любить его, а затем завещать ему наследие моих предков, раззвонив на весь свет о своем отцовстве, а значит, неверности законной супруге… Нет, Энрике! Подобная низость не достойна пощады. Это насмешка над моей репутацией и моей верностью, которую я не смогу ему простить. Да осудит меня Господь, предав вечному огню… Я согласна претерпеть все муки ада, если мой грех помешает его торжеству.

Умолкнув, донья Франсиска бессильно уронила голову. Она словно забыла о присутствии Энрике, оказавшись лицом к лицу со своей решимостью, и теперь силилась осмыслить ее, найти какие-то оправдания, нащупать главный довод в пользу тягчайшего из преступлений: лишения жизни.

– Я этого не заслуживаю. – Она не могла остановить поток жалоб: страдания разбили ей сердце и лишили ее счастья. – Я всегда была доброй женой и самоотверженной матерью. Он обязан был меня уважать, изливая на меня те же милости, которые получал. Все сложилось иначе, но, несмотря на то что он оскорбил меня и наплевал на мои чувства, мне больно лишать его завтрашнего дня. Я любила его больше жизни, гордости и чести. Я бы с готовностью приняла смерть за этого негодяя, не достойного ни единой моей слезинки, и – вот насмешка судьбы! – пришло время, когда я сама готова его уничтожить. Он вынудил меня пойти на это убийство и одновременно самоубийство: после его смерти моя душа умрет вместе с ним.

– Я вас понимаю, нет никакой нужды оправдываться передо мной! – воскликнул Энрике; выслушав душераздирающие слова матери, единственного человека, которого он действительно любил, он поспешил утопить в гневе жалость к дону Пелайо, и в его глазах снова зажегся яростный блеск. – Готов поклясться, что я был бы счастлив, если бы события развивались иначе. В конце концов, речь идет о моем отце, и, признаться, это решение нисколько меня не радует, но он ранил меня слишком тяжело, а его поведение породило во мне злобу и боль, которые я не могу, не имею права не замечать.

– Собаке – собачья смерть, – заключила донья Франсиска, вытесняя печаль ледяным презрением. – За годы лжи и предательства он вырыл себе могилу. И ныне я окроплю эту могилу, но не слезами, а цианистым калием.

– Как вы заставили его принять яд, если не перекинулись с ним ни словом? – спросил Энрике, не без усилия отбросив сантименты и сосредоточившись на практической стороне вопроса.

– Твой отец пьет после ужина миндальный ликер, и, поскольку он так и не назначил слугу, ответственного за дегустацию, я воспользовалась его опрометчивостью и подлила в графин яд, по вкусу напоминающий горький миндаль. Вот он и пил понемногу каждый вечер. Но чтобы наши планы увенчались успехом, я не буду покушаться на его жизнь до тех пор, пока нотариус жив. А как только его не станет, накапаю в графин смертельную дозу.

– Очень умно, матушка. Вы меня не разочаровываете.

– Благодарю, – отозвалась польщенная донья Франсиска, подавив последние сожаления. – А еще мне известно, что дон Фройлан Хиральдо понятия не имеет о существовании второго завещания. Значит, мы можем быть спокойны. Итак, свою часть работы я выполнила. А ты?

– Я раздобыл оригинал.

Энрике протянул ей папку с завещанием, и она принялась жадно перелистывать страницы, не в силах сдержать ликующих возгласов.

– Отлично, сынок! Сейчас же его сожгу. А кровавый навет?

– Я все сделал. Детское сердце стынет в конторе Себастьяна Кастро.

– Я бы предпочла не знать, где ты его раздобыл.

– Уступлю вашему желанию и не стану углубляться в подробности. Сообщу лишь одну, чтобы вы потом не удивлялись: жертву ритуального убийства обнаружат рядом с телом Канделы Боусы.

– Иисус, Мария и Иосиф! – Донья Франсиска перекрестилась. – Неужто ты в этом замешан! Я заметила, что в праздничный вечер ты исчез, а потом вернулся.

– Что за чушь, матушка! Я не вожусь со всяким сбродом. Повторяю вам, в тот вечер у меня была прекрасная чаровница.

– Откуда же ты знаешь, где лежит тело Боусы?

– Выбирая место, чтобы спрятать останки ребенка, я нашел ее тело. Я не стал утруждать себя дальнейшими поисками и бросил мальчишку в ту же канаву.

– Ни слова больше, умоляю, – взмолилась донья Франсиска, пристально глядя на Энрике и догадываясь, что он лжет. – Эта неприятная история и без того бросила тень на Валькарселей. К счастью, дознаватели отступились от нас, и, раз уж так вышло, не буду строить догадки. Как ловко ни шей, а шов виден. Итак, я прекращаю допрос, но моли своих ангелов, чтобы какое-нибудь несчастье не вынудило меня его возобновить. Однако продолжим. Что надлежит делать дальше?

– Распустить сплетни о том, что в Мадриде действует тайная иудейская секта, – ответил Энрике, когда неприятный допрос завершился. – В городе начнется паника, и я отправлю в Палату алькальдов Дома и Двора анонимное письмо с указанием места, где лежит ребенок. Не исключено, что служанка поможет нам больше, нежели оборванец, до которого никому нет дела. Исчезновение девицы привело людей в ярость, и любое упоминание о том, где нужно ее искать, усилит рвение альгвасилов.

– Но как мы заставим альгвасилов осмотреть контору нотариуса?

– Возможно, я отправлю еще одно послание без подписи, с соответствующим указанием.

– Обыск – дело серьезное, анонимного письма для этого недостаточно. Нужно что-нибудь более убедительное, например донос.

– Это несложно устроить. У отца и вашей милости есть хорошие связи в Священной канцелярии.

– И думать не смей! Если останки Канделы Боусы покоятся рядом с телом сопляка, имя Валькарселей не должно всплывать.

– Раз так, остается объявить Кастро главарем секты и вероотступником, сославшись на слухи о его нечистом происхождении. Обнаружив трупы и придя к выводу, что речь идет о жертвоприношении, все заподозрят Кастро. Кто-нибудь донесет на него в Священную канцелярию, и нотариуса арестуют прямо в конторе. Увидим, получится у нас или нет. Как бы то ни было, завтра же начну распускать по городу слухи.

Разговор прервался из-за появления служанок. Они внесли подносы с дымящимся шоколадом, фарфоровые кувшины и блюда со слойками, пончиками, сладкими булочками и вареньем. Вскоре явились четыре укутанные с ног до головы дамы; не обращая внимания на донью Франсиску, они окружили Энрике, бросая на него из-под мантии выразительные взгляды.

– Простите моего сына, он должен уйти, – сказала донья Франсиска: ей было лестно, что к Энрике проявляют такое внимание, но все же она сжалилась над сыном и пришла ему на помощь. – Поднимитесь ко мне на помост и отведайте восхитительный шоколад из Гуахаки. Я велела сварить его специально для вас.

Одарив мать благодарной улыбкой, Энрике ретировался.