Ступени Сан-Фелипе были средоточием городских сплетен, колыбелью слухов, штаб-квартирой пересудов и обителью секретов. Именно там обсуждалось любое событие, заслуживающее внимания.

Ступенями Сан-Фелипе именовали паперть монастыря Сан-Фелипе-эль-Реаль, обители монахов-августинцев. При всей его строгости, серьезности и скромности, он стоял на Калье-Майор, наименее строгой, серьезной и скромной улице города.

Из-за уклона местности монастырь возвели на искусственном возвышении, которое соединялось с улицей посредством ступеней, давших говорильне имя, а сплетникам – пристанище. В центре возвышался монастырь, а вокруг него простиралась так называемая «биржа Сан-Фелипе», широкая эспланада с перилами, которые защищали завсегдатаев от падения.

Само возвышение, поддерживаемое прочными опорами, давало приют множеству лавочек и заведений, которые именовались «канцелярией Сан-Фелипе» и, за редким исключением, делились на три типа: развалы, кабаки и книжные.

На развалах продавались игрушки и другие мелочи. Среди волчков, мячиков, тряпичных кукол, резных фигурок, деревянных мечей, кеглей и обручей попадались кухонные принадлежности, дамская косметика, предметы домашнего обихода, оружие, молитвенные четки, изображения святых, распятия и даже средства для усмирения плоти – вретища, цепи и плети.

В кабаках подавали кислое вино и популярное в Мадриде блюдо – пирожки с фаршем. Происхождение фарша не уточнялось, благоразумие же требовало воздержаться от расспросов, поскольку в число возможных ингредиентов входили кошки, крысы, невесть какие птицы, паршивые псы, безымянные хищники, чье мясо успело как следует разложиться; кое-кто даже намекал, что висельники на Пласа-Майор не всегда добирались до погоста целыми. На деле же не имело смысла выведывать, что входило в состав благословенных пирожков, потому что в них добавляли столько перца, что найти разгадку не представлялось возможным. К тому же смехотворная цена сего лакомства не обещала никакой изысканности.

Книжные лавки, напротив, имели хорошую репутацию. Особой популярностью пользовалась лавка Антонио Манчелли, картографа, который не только торговал картами и глобусами, но и развлекал зевак рассказами о своих небывалых путешествиях. В свободное время ее хозяин забавлялся тем, что чертил план Града, и, хотя горожане считали это занятие нелепым, не сдавался, убежденный в том, что спустя столетия мир пожелает узнать о планировке современного ему Мадрида.

Наплыв публики был таким, что попасть в эти заведения можно было лишь ценой изрядных усилий, а зачастую не помогали и они. К тому же их клиенты привыкли бросать экипажи как попало, не заботясь о том, выкатится ли стоящая позади карета обратно на мостовую, не загородили ли они доступ в магазин и не мешают ли движению городского транспорта, – в общем, вносили хаос, что приводило к постоянным сварам.

Владельцы экипажей наперебой спорили за лучшее место; жертвы чужого невнимания яростно отстаивали свои интересы; зеваки подбадривали участников скандалов; носильщики пристраивали свои паланкины в самых неожиданных местах; слуги набрасывались на владельца клячи, облегчившейся прямо под колеса кареты, в которой сидел их хозяин, а тот, ступив в дымящуюся кучу, бранил на чем свет стоит клячу, ее владельца, а заодно и слугу. А пока одни оскорбляли других, хозяева заведений еще больше накаляли обстановку, приказывая всем расступиться и освободить проход.

Пока внизу бушевала эта вакханалия, на ступенях Сан-Фелипе прогуливались и точили лясы представители шести сословий: нищие, военные, клирики, торговцы, знать и обыватели. Все они являлись туда ежедневно в одно и то же время: в одиннадцать утра.

Наведывались также нищие и военные. Первые, движимые голодом и упрямо цеплявшиеся за жизнь, выстраивались перед храмом; вторые, мечтавшие о войне и искавшие смерти, толпились перед столом в уголке околоцерковного рынка.

Вскоре двери храма распахивались и появлялось духовенство в лице двух монахов, несших котел с благотворительной похлебкой, которую раздавали нуждающимся. Одновременно за стол садились два офицера и начинали спрашивать, как кого зовут: так вербовали солдат.

Затем появлялись торговцы книгами, которые за неимением собственных лавок приносили товар прямо на паперть. В большинстве своем они продавали книги прямо из ящика, некоторые устанавливали прилавок, а те, что посолиднее, водружали навес, защищавший от непогоды. Независимо от способа торговли покупателю предлагалось одно и то же – книги.

Понемногу являлись два остальных сословия. Во-первых, знатные господа, главные потребители письменного слова, ведь только они умели читать и могли за него расплатиться. Во-вторых, простолюдины, которые больше ценили слово звучащее: оно не требовало специальных навыков, равно как и оплаты, и, ко всеобщей радости, служило для распространения сплетен, потребность в которых была почти так же велика, как и в пище.

Именно ради сплетен на ступени Сан-Фелипе приходили как распространители, так и потребители новостей. Зачастую эти новости представляли собой слухи, иной раз измышления, главным же образом – то, что составляло суть говорильни: ложь.

Все про это знали, и всех это устраивало: в столице интриг и злословия любой повод поболтать восторженно приветствовался. Реальные происшествия обсуждались, нереальные измышлялись, умершее воскрешалось, не желавшее умирать изничтожалось, а не готовое родиться яростно выпихивалось на свет Божий. Иными словами, если кто-то решал пустить сплетню, достаточно было явиться на ступени, выразить вслух некую догадку и подождать, пока она не облачится в слова, что случалось всегда, рано или поздно.

Бурлящая одиннадцатичасовая круговерть заканчивалась в двенадцать, когда звонили «Ангелюс». Колокола возвещали о начале молитвы, но вскоре она заканчивалась, люди шли обедать, и на месте недавней толчеи оставались только члены монашеской общины Сан-Фелипе, а также члены общины несколько иного рода, располагавшейся напротив монастыря, в переулке Дуда. Это был «Солерас», известный всему городу дом терпимости, существовавший еще во времена Филиппа Второго. Впрочем, в те годы заведение имело куда более приличествующее ему, хотя и чересчур прямолинейное название: «Дом проституции».

Вскоре после его открытия король начал получать жалобы от монахов из Сан-Фелипе, у которых в голове не укладывалось, ка́к горнило сладострастия может стоять на одной улице со святой обителью. Поднялся такой шум, что в конце концов монарх уступил и переместил бордель на другую улицу, выходившую на Пуэрта-дель-Соль.

Владельцы заведения покрыли свои расходы на переезд с помощью двух хитрых маневров. Сначала они отказались от названия «Дом проституции», заменив его на «Солерас», что было разумно: новое имя звучало не так прямолинейно и куда респектабельнее. Затем, решив разрекламировать чувственные услуги, они не придумали ничего лучшего, как использовать Мадонну, некогда похищенную из толедской часовни. Ей отпилили руки, накрасили лицо и нарядили в обычную для проституток короткую накидку. Затем, установив ее на балконе, владельцы наняли карлика, приказали ему спрятаться позади фигуры, выставить вперед руки и играть на скрипке или же приветственно размахивать ими, будто сама статуя приглашает мужчин войти. Так на балконе заведения Мадонна обрела новую жизнь.

Поскольку прежде никто не осмеливался восхвалять похоть столь открыто, новость передавалась из уст в уста, и вскоре весь город узнал, что «Дом проституции» переехал и теперь называется «Солерас», а публичная женщина побуждает грешить, выставляя себя на балконе.

Уловка увенчалась успехом, принеся заведению невиданное процветание, но потом один монах увидел «публичную женщину», узнал в ней Мадонну и, вне себя от возмущения, поднял крик до небес, после чего дело передали в руки инквизиции. Трибунал вынес хозяевам суровый приговор, карлика сожгли на костре, а публичный дом закрылся, но через некоторое время переехал на прежнее место, в переулок Дуда, встревожив монахов из Сан-Фелипе, поскольку им вновь пришлось соседствовать с лупанарием: последний, зализав раны, открылся вновь под прославленным названием «Солерас», и, что хуже, клиентов стало гораздо больше, чем до переезда.

Отмыв поруганную Мадонну, присвоив ей звание «Мадридской Богоматери» и поместив в часовне Общей больницы, власти приказали снести здание колыбели порока и возвести на его месте монастырь.

Свежепостроенный дом Божий передали под покровительство святого Дамаса и в качестве компенсации городу, откуда была похищена Пресвятая Дева, подарили обутым кармелитам из Толедо. Но мадридцы, любившие раздавать прозвища, презрели святого Дамаса и называли улицу, где открыли обитель, равно как и сам монастырь, исключительно именем кармелитов. Так возникли монастырь Нуэстра-Сеньора-дель-Кармен и улица Кармен[34].

На следующее утро после разговора с доньей Франсиской Энрике отправился на ступени Сан-Фелипе в самое хлопотливое время – одиннадцать часов утра. Не желая быть узнанным, он выбрал скромную одежду, какую носили местные завсегдатаи: кальсоны из простого сукна, ропилья из байеты[35] и грубые башмаки из невыдубленной бараньей кожи. Шляпа скрывала светлые волосы, а край черного шерстяного плаща – лицо, в частности голубые глаза, чей взгляд навсегда отпечатывался в памяти.

Народу было битком, и разговоры вращались вокруг главного события недели: в предыдущую среду, 25 ноября, принц Астурийский и принцесса Изабелла Бурбонская сыграли свадьбу. Бракосочетание королевских особ стало предметом бесконечных обсуждений, которые сами по себе приносили несравненное удовольствие, а поскольку будущий Филипп Четвертый славился любовью к охоте, женщинам и охоте на женщин, тот факт, что торжество состоялось в Эль-Пардо, королевских охотничьих угодьях, заставлял мадридцев изощряться в остроумии.

Зараженный всеобщим возбуждением, Энрике перемещался от одной группки к другой, присматриваясь к их участникам. Он собирался присоединиться к кружку ремесленников, настоящих виртуозов в деле распространения сплетен, которые в свободное от посещения говорильни время работали в заведениях, где учителя, чиновники, подмастерья и прочие клиенты обсуждали события так же, если не более, горячо, как на ступенях Сан-Фелипе.

Чутье привело его к компании из четверых человек, которые, по всем признакам, были именно теми, кого он искал. Облокотившись на перила, они наблюдали за дамами, направлявшимися на утреннее богослужение в храм Сан-Фелипе, и вели себя подобно всем прочим: выкрикивали комплименты, дарили улыбки и жевали табак.

– Доброе утро, милостивые государи, – поздоровался он. – Простите за вторжение. Хотелось бы услышать что-нибудь о Канделе Боусе, пропавшей девице. Я не здешний и скоро покину город, но, зная о постигшем ее несчастье, отправлюсь восвояси с легкой душой, услышав, что она в безопасности.

– К сожалению, не могу доставить вам этого удовольствия, маэсе, – отозвался торговец матрасами с улицы Толедо. – Дело застопорилось; хуже того, чем дальше, тем больше пахнет роковой развязкой.

– Вчера в окрестностях Дома семи дымоходов мастеровые изловили какую-то девицу, – ответил суконщик с улицы. – Одета в лохмотья, к тому же без памяти. Ее сочли бродяжкой и поместили в Галеру, но сестры заподозрили в ней Канделу и сообщили семейству Боуса. Обнадеженные родители незамедлительно явились, проделав долгий путь, но напрасно: это была не она.

– Ее исчезновение ужасает, как и бессилие властей, – проговорил Энрике. – Жалкая кучка неумех!

– Почему неумех? – возразил жестянщик с Пуэрта-Серрада. – Просто эти паршивцы шевелятся, только когда им это выгодно. Если бы исчезла дочь какого-нибудь спесивца, ее бы уже нашли.

– Вы несправедливы, приятель, – вмешался Дамиан Паласьос, владелец свечной мастерской, расположенной недалеко от Сан-Сальвадора. – На сей раз зашевелились все: Палата алькальдов, Совет и даже Полицейское управление объединили усилия и прочесывают Мадрид.

– Уж не приложила ли руку к этому делу шайка иудействующих? – прошептал Энрике как бы про себя.

На него уставились восемь изумленных глаз.

– Иудействующих?! – воскликнул свечник. – Неужто ее похитили марраны?

– Говорят, в этих краях орудует целая банда. Притворяются набожными христианами, а на деле поклоняются сатане. Всем известно, как нравятся дьяволу невинные девицы.

– Где ваша милость слышала о такой чертовщине? – поинтересовался матрасник.

– В трактирах на Аточе. Поди узнай, вранье это или правда. Я же говорю: я не здешний и не слишком знаком с мадридской братией.

– Да защитит нас Всевышний от таких напастей, – пробурчал жестянщик, осеняя себя крестным знамением. – Не хватало нам крестоплюев: можно подумать, вокруг мало прочих стервятников.

– Я даже слышал одно имя, – добавил Энрике. – В трактире двое местных упомянули о некоем Себастьяне Кастро. Утверждали, что он тайком исповедует иудейскую веру и Священная канцелярия пасет его денно и нощно.

– Себастьян Кастро? – изумился матрасник, – Нотариус с Сан-Сальвадора?

– Может, я и путаю. – Энрике пожал плечами. – Они упоминали какого-то нотариуса, но не могу дать вам слово, что это тот самый.

– Должно быть, он. В Граде нет никого другого, кто носил бы это имя.

– Поверить не могу, – возразил жестянщик. – Сколько раз я пользовался его услугами, и он неизменно обнаруживал честность, несвойственную потомкам Моисея. Прочим нотариусам, кстати, тоже.

– По-моему, он настоящий кабальеро, – подтвердил Дамиан Паласьос, свечник. – Покупает у меня свечи и исправно за них платит. Впрочем… Подождите-ка! Был один странный случай. Меня он немного насторожил, но я не придал ему значения и забыл о нем, однако, возможно… тут что-то было.

– Расскажите, – хором потребовали остальные.

– Несколько недель назад я оформил у него ссуду в пользу моего зятя. Меня изумило то, что он ухитрился уместить все на одном листе, а он извинился за мелкий почерк и пояснил, что таким образом мне не придется платить за новый гербовый лист. Я тогда просто оторопел. Честный бумагомаратель? Разве такие бывают?

– Готов поклясться, что нет! – подтвердил суконщик. – Все они одним миром мазаны.

– Будь их воля, они брали бы для каждого слова отдельный лист, – заметил матрасник. – Продажа несчастной курицы потребовала бы больше бумаги, чем брачный договор в королевском семействе.

– Думаю, один из них наблюдал за чужим соитием и составил по этому случаю бумагу, – пошутил жестянщик.

– А заодно заглянул под простыни и научил их продлевать удовольствие, как его собратья растягивают свою писанину, – подхватил суконщик.

Все четверо разразились хохотом, однако Энрике интересовал лишь рассказ свечника, и он ждал продолжения.

– Что же случилось дальше, друг Дамиан? – воскликнул жестянщик, отсмеявшись. – Чем не угодил вам этот бакалавр?

– В награду за его необычайную честность я пригласил его отобедать тушеной свининой. Однако он сослался на то, что у жены день рождения и они готовятся к торжеству. Тогда я предложил зайти в другой день, дав слово, что даже в райских кущах не найдется яства, сравнимого со свининой, приготовленной моей Рамоной, но он отложил визит в долгий ящик. Напрямую не отказывался, но мне показалось, что он будто бы чурается меня, поскольку при каждой встрече уклончиво замечает: «Благодарю, как-нибудь непременно зайду». Как я вам уже говорил, поначалу я не придал значения его отказу, но теперь… даже не знаю… Ни один христианин не откажется от свиного жаркого.

Матрасник, суконщик и жестянщик задумчиво уставились на него. Равно как и Энрике. Выходит, Себастьян отказался от свинины? Когда Энрике наводил о нем справки, все хором твердили о его любви к торресно. Об этой истории он не слышал. По правде сказать, ничего выдающегося в ней не было, и при других обстоятельствах Дамиан не вспомнил бы о ней, а тем более не пересказал бы собеседникам, поскольку у Себастьяна были серьезные основания. Однако теперь история представляла собой надежную петлю, с помощью которой нотариуса можно было затащить на костер. Как удачно все совпало, мысленно восхищался Энрике. Сам того не подозревая, он нашел в огромном Мадриде лучшего и, быть может, единственного союзника, способного помочь ему состряпать кровавый навет.

Расправив парус подозрения, матрасник, суконщик и жестянщик принялись дуть в него, направляя корабль навета в гавань кривотолков, чего и добивался Энрике.

– Евреи не едят свинину.

– Хоть Кастро и тычет всем в лицо справкой о чистоте крови, по городу ходят слухи, что не все так чисто.

– А таинственное прошлое? Мы ничего не знаем о его жизни до того, как он обосновался в Мадриде.

– Возможно, потому он и честен: пускает пыль в глаза.

– Верно, такая честность вызывает сомнения.

– Звонкая подкова отвалиться готова.

Когда варево догадок и суждений дошло до кипения, Энрике добавил последнюю каплю:

– Я не знаком с этим типом, но настоятельно советую вам, сеньоры, держать ваших детей подальше от него. Меня не удивит, если вслед за похищением служанки он пустится во все тяжкие.

– Моя дочка – ровесница этой девицы, – спохватился жестянщик.

– Моей только что исполнилось четырнадцать, – добавил матрасник. – Если ее похитят… Пресвятая Дева!

Тут двери храма отворились и наружу хлынула толпа прихожан, а значит, месса закончилась и вот-вот должен был раздаться звон «Ангелюса». Поскольку для молитвы требовалось обнажить голову, а других дел в говорильне у Энрике не было, он поспешил распрощаться:

– Мне пора, сеньоры. На рассвете я отправлюсь домой, а нужно еще уладить кое-какие дела. До встречи, и да хранит вас Бог.

– Счастливого пути, дружище, – пожелал суконщик. – А мы пока постараемся вывести на чистую воду этого Себастьяна Кастро. Бьюсь об заклад, ему есть что скрывать.

Энрике почти бегом спустился по лестнице и затерялся в толчее ног, копыт и колес на Калье-Майор.

Вскоре зазвонили колокола, и суета стихла. Экипажи притормозили, лошади и ослы застыли как вкопанные, прохожие остановились – одни опустились на колени, другие молились стоя; мужчины сняли шляпы, дамы плотнее закутались в накидки, и все до единого поклонились Господу. Но через минуту город сбросил оцепенение и вновь забурлил: его вновь заполнили крики, смех, плач, вопли глашатаев, приветственные возгласы и ругань.

Энрике шагал по улицам, чрезвычайно довольный успехом своего предприятия. Завтра он отправится к Дворцовым плитам и продолжит строить козни против Себастьяна.