Через несколько дней Энрике сообщил донье Франсиске о результатах своего дознания.

– Себастьян Кастро честен и неподкупен, что, видимо, весьма не по нутру большинству его коллег; как известно, упомянутая добродетель редко встречается среди нотариусов.

– В этом нет сомнений! – фыркнула женщина. – Та еще шайка прохиндеев! Не так страшен слепой, размахивающий мечом, как нотариус, вооруженный пером.

– В Кава-де-Сан-Франсиско я разговорился с одним из писцов, – продолжал Энрике. – Поскольку где вино, там и истина, я заказал целый кувшин вина и сделал вид, что интересуюсь его ремеслом. И все вышло, как я задумал! Поначалу он был осторожен, и я не услышал ничего стоящего, но после пары стаканов его язык развязался. Сперва он обругал скудный дневной заработок; затем признался, что сделал его пожирнее с помощью, как он выразился, «обычных для гильдии хитростей», и, наконец, назвал предателями писцов, которые отказываются прибегать к ним, не заботясь о «многострадальных» коллегах по ремеслу.

– Вот как! Эти паразиты называют предателями тех, кто не участвует в их злодействах, а страдальцами – стервятников, которые воруют из общественной кормушки? Ну и цинизм, невозможно поверить.

– Поверить в дальнейшее будет еще сложнее, – возразил Энрике, потирая руки. – Я поинтересовался, о каких именно предателях идет речь, и угадайте, чье имя он назвал.

– Неужто Себастьяна Кастро? – изумилась донья Франсиска.

– Точно. Разнес его в пух и прах, а остатками зарядил аркебузу и выстрелил.

– Что же такое он сказал?

– Что взывать к праведности может лишь праведный пастор. А этот стервец, по слухам, из обращенных.

– Да что ты говоришь? – воскликнула донья Франсиска и выжидающе выпрямилась. – Так-так. Но есть ли в этой устрице жемчуг?

– Понятия не имею. Его прошлое изобилует темными пятнами. Мне удалось узнать, что он родом из Алькаррии, ведет скромный образ жизни, избегает излишеств, каждый день ходит к мессе и щедро жертвует на благотворительность. При этом твердит, что обожает торресно. Когда кто-нибудь чересчур распинается в любви к свинине, у соседей зарождается подозрение.

– Неудивительно, – согласилась донья Франсиска с макиавеллиевской улыбкой. – Излишняя страсть – кривотолков мать. Даже меньшие промахи приводят в действие колеса инквизиции.

– Вот и решение наших проблем, матушка. Надо сделать так, чтобы его обвинили в иудействе.

– Обвинили в иудействе… Пожалуй, этого хватит, чтобы отправить нотариуса на костер. Его должны приговорить к смерти, а не заставить носить санбенито. Задача непростая. Инквизиция применяет высшую меру только в очень серьезных случаях.

– Я знаю, как все обстряпать, – торжествующе объявил Энрике. – Мы подготовим ритуальное преступление, из тех, в которых обвиняют евреев, и приведем доказательства его вины.

– Ты имеешь в виду кровавый навет, когда евреев обвиняют в том, что они похищают и истязают христианских детей, выпускают из них кровь, а затем их распинают?

– Точно. Ты слышала о Домингито де Вале, служке кафедрального собора в Сарагосе? Этот мальчишка, семи апрелей от роду, исчез летом тысяча двести пятидесятого года, а потом его тело вынесло на берег Эбро без головы и без ног. Тамошний епископ обвинил жителей еврейского квартала в том, что те распяли его, желая потешиться над страстями Христовыми. Задержали нескольких человек, те признались во всем под пытками, и их казнили.

– С тех пор утекло много воды, дорогой. Тебе не кажется, что это всего лишь легенда?

– Это не легенда, матушка. Я навел справки: это первое подобное преступление, совершенное в Испании, в котором обвинили племя Моисеево. С тех пор убийства христианских детей не раз связывали с еретическими обрядами и в итоге, как правило, обвиняли евреев.

– Неужто ты собираешься подстроить такое убийство и обвинить в нем нотариуса? – недоверчиво спросила донья Франсиска. – Прости, что сомневаюсь, сынок, но правильнее бить прямо в цель.

– Напротив. Это вполне осуществимо. Кровавый навет следует за ритуальным убийством, в котором обвиняют евреев, а Себастьян Кастро вполне соответствует образу лжекатолика, втайне исповедующего религию предков.

– Кровавый навет требует распятого младенца. Неужто такое возможно?

– Не надо усложнять, – возразил Энрике. – Все, что нам требуется, – тело ребенка со следами еврейского обряда. Например, с вырезанным сердцем.

– Да, но как ты собираешься связать Кастро с этим диким поступком?

– Я проберусь в его контору, спрячу сердце, а заодно стащу оригинал завещания, – объяснил Энрике: казалось, он все продумал заранее. – Потом мы сообщим инквизиции. Они проведут обыск, найдут доказательства, и дело в шляпе.

– Но это напоминает насмешку над страстями и смертью Христа, а значит, его скорее можно ожидать на Страстной неделе, – возразила донья Франсиска. – Бессмысленно проводить церемонию в преддверии Рождества.

– Не важно, матушка, главное – пустить слух о том, что в Граде орудует шайка иудействующих, которые притворяются христианами. Весь Мадрид задрожит от страха, тут-то и обнаружится тело ребенка без сердца. Все сочтут его жертвой еретического ритуала, и не имеет значения, что́ на дворе – Рождество, Пасха или Зеленый Сантьяго[32]. Поднимется такой переполох, что никто и не вспомнит про календарь.

– Ладно, будь по-твоему. Но где ты возьмешь детское сердце, а заодно и ребенка без сердца?

– Не беспокойся, – загадочно ответил Энрике. – Я обо всем позабочусь.

– Что это значит? – встревожилась донья Франсиска. – Не станешь же ты убивать дитя?

– Разумеется, нет. За кого вы меня принимаете? Достать мертвое тело не так уж сложно. Улицы кишат бездомными, которые мрут как мухи, особенно в нынешние холода.

– Да, но сердце! Думаешь, это просто – вырвать его у мертвеца?

– Что тут сложного? Затяну пояс покрепче и за дело, – нетерпеливо воскликнул Энрике. – Или вы предпочитаете, чтобы я обратился за помощью к лекарю?

– Я предпочитаю, чтобы на костер отправили нотариуса, а не тебя, – сердито выпалила донья Франсиска. – Так что умерь язвительность, она неуместна. Я опасаюсь твоих выходок больше, чем овечка – волков. Ты уже успел наломать дров, одна твоя коллекция волос чего стоит, и мое беспокойство вполне оправдано.

– Успокойтесь, матушка. Обещаю, что буду в высшей степени осторожен.

– Как мне успокоиться, Энрике? Это безумная и чертовски опасная затея. Что, если тебя застанут в конторе с сердцем в руках? Одно дело – кража документов, другое – подобное варварство.

– Уверяю вас, со мной ничего не случится. Я все сделаю быстро и сразу исчезну. Комар носа не подточит.

– Если ты заранее подготовишься, поиск завещания не займет много времени, – стала размышлять донья Франсиска, немного успокоившись. – Оно составлено недавно, а нотариусы обычно медлят, прежде чем занести свежие документы в учетную книгу. Пока суд да дело, на столе скапливается целая стопка бумаг.

– Я все это учту.

– Обработай сердце водкой и солью, а затем заверни в льняную ткань. Так ты замедлишь разложение, и вонь не привлечет внимание нотариуса.

– Где вы этому научились? – восхитился Энрике.

– Египтяне хранили свои мумии с помощью особого состава, в который добавляли смолу и другие вещества, но в нашем случае достаточно соли и водки. Когда ты этим займешься?

– Завтра на рассвете. Не хочу откладывать в долгий ящик.

– Что ж, да хранит тебя Бог, – вздохнула донья Франсиска. – Равно как и этого Себастьяна Кастро. Сожалею о судьбе, которая постигнет его, уж он-то точно нас не обидел. Но выхода нет: я не позволю ублюдку купаться в роскоши за счет моего состояния. Только через мой труп!

* * *

Ночная тьма обступала его со всех сторон. Холод обжигал лицо, капли тумана от ледяного ветра превращались в кристаллики, и наконец, началась метель. Больше озабоченный стоявшей перед ним задачей, чем ненастьем, Энрике ехал трусцой по дороге к Горелой мельнице.

К счастью, узнать его было невозможно: он закутался в непромокаемый бурнус, на лицо надвинул широкополую шляпу, на голову натянул теплый суконный шлем, а на руки – перчатки, сделавшись темным силуэтом с глазами и носом. Дорога была пустынной, но он не зажигал лампу и, ведомый внутренним компасом, направлял коня осторожно и неторопливо.

Прибыв на место, он не перестал быть начеку и, прежде чем зажечь фитиль, осмотрелся по сторонам. Учитывая недавние события, он не хотел пополнять еще одним случайным свидетелем свой список жертв, и без того богатый.

Убедившись, что рядом никого нет, он зажег фонарь и направился к яме, где лежали, едва прикрытые мерзлой грязью, Матео и Кандела. Затем достал из котомки веревку, один конец которой привязал к стволу ближайшего дерева, а другой обмотал вокруг пояса, задул фитиль, спустился в яму и, почувствовав под ногами дно, снова зажег его.

При виде мертвецов он задрожал и некоторое время не мог прийти в себя. Из-за холода тела не разложились, и поначалу ему показалось, что оба живы. Выпученные глаза Канделы смотрели на него так, словно взывали о мести, а рана Матео, казалось, все еще кровоточила.

– Да поглотят все демоны ада моего папашу! – испуганно пробормотал Энрике. – Из-за его козней я попал в эту Дантову преисподнюю.

Ему не хватало Маркеса, которого он решил не привлекать к делу. Грязное белье стирают за закрытыми дверями, а это вдобавок немилосердно воняло, и Энрике предпочел обойтись своими силами. Он присел на корточки рядом с Матео и, сделав глубокий вдох, вонзил нож ему в грудь, рассек замерзшую плоть, перерезал жилы, связывающие сердце с соответствующей полостью, и отделил его от тела.

Когда пальцы коснулись скользкой поверхности, Энрике затошнило и чуть не вырвало. Боясь потерять сознание, он сосредоточился на своей задаче: плеснул на сердце водкой, обмазал солью, завернул в льняную ткань и сунул в котомку.

Желая поскорее покинуть проклятое место, Энрике присыпал тела смерзшейся землей, вылез из ямы, вскочил на лошадь, пришпорил ее и стремглав помчался назад.

Вернувшись в Град, он тенью пронесся по Сан-Бернардо, пересек площадь Санто-Доминго и достиг Сан-Николаса. Соблюдая, как и раньше, величайшую осторожность, он привязал коня к решетке и дошел пешком до конторы Себастьяна. Там он сунул в засов проволоку; после нескольких неудачных попыток защелка поддалась.

Оказавшись внутри, он запер дверь, зажег фонарь, снял перчатки, сковывавшие движения, сунул их за пояс, который стягивал ропилью в талии, и осмотрел контору в поисках укромного места, чтобы спрятать сердце.

Решив, что книжный шкаф подойдет, Энрике открыл его. На нижней полке обнаружилась стопка папок, покрытых толстым слоем пыли: значит, туда заглядывали редко. Удовлетворенно кивнув, он выдвинул полку целиком, положил узелок, пропихнул его как можно глубже и задвинул обратно.

Настал черед завещания. Следуя указаниям доньи Франсиски, Энрике подошел к письменному столу, принадлежавшему, по всей видимости, нотариусу, и, как и предполагала мать, увидел стопку документов. Поспешно перебрав их, он обнаружил нужную папку.

– «Пелайо Валькарсель де Лосойя-и-Торрехон объявляет свою последнюю волю», – прочитал Энрике и торжествующе улыбнулся. – Отлично!

Он спрятал завещание в котомку, положил на место прочие документы и собирался было отправиться восвояси, как вдруг снаружи послышались голоса.

К его ужасу, в замке щелкнул ключ. Дверь открылась, на пол легла полоска света.

Быстро задув фитиль, он подбежал к окну и, обогнув стоявшую под ним стойку для кувшинов, спрятался за бархатной шторой.

Едва помещаясь в узком проеме между шторой и окном, Энрике почти не мог дышать. От ужаса он потел, к тому же влажные ворсинки шерстяного шлема щекотали нос, и он боялся чихнуть. Замерев, он пытался подавить нараставшую панику, дрожь, загнанное дыхание, систолы, диастолы и прочие проявления телесной жизни, способные его выдать. Наконец он втянул в ноздри побольше воздуха, который с трудом проходил через шлем и штору, сомкнул веки, выпрямился и окаменел.

– Это выходит за рамки разумного, сеньор алькальд, – возмущался новоприбывший. – За последнюю неделю я трижды участвовал в ночных патрулях, а ваш чиновник по преступлениям таскается тем временем по тавернам, поклоняясь Вакху.

– Вы правы, дон Себастьян, и я премного вам благодарен, – донесся с улицы другой мужской голос.

– Мне не нужна благодарность, мне нужно, чтобы это возмутительное положение прекратилось раз и навсегда. Дисциплина не варится в бульоне безнаказанности, дон Луис. Подобная снисходительность возмущает других чиновников, и в конце концов они взбунтуются. Почему эти бесчинства одному сходят с рук, а прочим нет?

– Все понимают, что это особенный случай, бакалавр.

– Особенное здесь только то, что присяжный нотариус заверяет протоколы патруля. Это обязанность чиновников, ведущих учет преступлений.

– Я обо всем позабочусь. Я подписал специальное разрешение, дающее вам право участвовать в наших патрулях.

– Ваш долг – не узаконивать обязанности, выходящие за рамки моих полномочий, а призвать к ответственности того, кто должен этим заниматься.

– Войдите в положение, дон Себастьян. Его жена и дети убиты.

– Искренне сожалею, но в таком случае пусть он подыщет себе замену.

– Было бы по-христиански милосердно дать ему время пережить утрату и скорбь. Неужто вы не желаете внести свой вклад в благое дело?

– Хорошо, – вздохнул Себастьян, смирившись. – Однако обещайте, что, если его скорбь затянется, вы подыщете кого-нибудь.

– Слово алькальда. Благодарю за то, что согласились, бакалавр. А сейчас мне надо идти. Я измотан и хочу отдохнуть.

– Это неудивительно. Вы трудитесь от зари до зари.

– Равно как и ваша милость. Полагаю, вам не терпится придавить матрас, как и вашему покорному слуге. Если позволите, прикажу двум альгвасилам проводить вас домой.

– Благодарю покорно, но мне бы хотелось составить отчет немедленно, иначе я что-нибудь забуду. Годы расширяют талию и сужают память.

– Не то слово, приятель; чем дальше, тем меньше любви и больше скорбей, – пошутил алькальд. – Вы уверены, что вам не понадобится помощь? По городу в темное время шатается всякий сброд, да и вьюга усилилась.

– Вьюга нам только на руку: белый снег лучше черной грязи, а злодеи отсиживаются где-нибудь в тепле.

– Как вам угодно. Еще раз спасибо.

– Не за что. Спокойной ночи, дон Луис.

Заперев дверь, сняв плащ и осветив помещение, Себастьян уселся в кресло и достал письменные принадлежности.

Стоя за занавеской, Энрике не смел вздохнуть. Он напоминал статую, но мозг лихорадочно работал, придумывая способ незаметно исчезнуть. При этом ему все труднее удавалось сохранять неподвижность, поскольку человеческое естество все настойчивее пыталось себя проявить.

Все разрешилось внезапно и само собой: грозный порыв ветра ударил в окно, Энрике испугался и невольно вскрикнул. Себастьян вскочил и направился к шторе.

– Кто здесь? – воскликнул он.

Понимая, что либо он сам выскочит из засады, либо его обнаружат, Энрике решительно откинул штору, бросился на Себастьяна и крепко приложил его кулаком с сапфировым перстнем.

Яркая голубая вспышка ослепила нотариуса, и секунду спустя он потерял сознание.

Уверенный в том, что жертва не опознает его под плащом, а потому опасность ему не грозит, Энрике бросился прочь. На улице бушевал настоящий ураган, что ничуть его не смутило, даже, напротив, придало ему сил. Он сделал глубокий вдох, жадно глотая свежий воздух, целебный для измученных легких. Затем побежал за лошадью.

Добравшись до дома, он сразу же направился в спальню и рухнул на кровать.

– Готово, – прошептал он, вымотавшийся, но довольный. – Кровавый навет у меня в кармане.