Ноябрь подходил к концу, и Мадрид охватило предвкушение Рождества.

Пласа-Майор наводнили стаи индеек и каплунов; прилавки площади Санта-Крус ломились от турронов, гирлаче[30] и марципанов, в монастырских пекарнях изготавливали горы конфет, наполнявших воздух восхитительным ароматом. На улицах стучали в бубны и барабаны; приветствия все чаще заканчивались словами «счастливого Рождества, и дарует нам Господь благоденствие»; в храмах звучали вильянсико[31], а нанятые Советом герольды сообщали о предстоящей установке праздничной иллюминации в наиболее оживленных местах.

В эти дни мадридцы испытывали небывалое воодушевление, но также шли на небывалые траты; в первую очередь, деньги уходили на еду, хотя каждый совершал покупки в соответствии со своими возможностями.

Владельцы льняных скатертей приобретали хамон из Серденьи и Ламего, слойки со свиной требухой, молочных поросят в сырной подливке, куропаток в айвовом соусе, савойские бисквитные пироги с телятиной, припущенных цыплят, лесных голубей в черном маринаде, форель, обжаренную с беконом, птицу по-немецки, бараньи ноги, говяжий паштет и вожделенных морских лещей.

Те, чей стол был поскромнее, старались не отставать, пополняя свои скудные запасы и заменяя птичьи желудки на жареные мозги с салом и яйцом, салат латук – на куриные тефтели, жареного кота – на говяжью рульку, треску – на бараньи ножки, а свиное сало – на оливковое масло. В жаркое вливали меньше уксуса и больше фруктового сока; перца употребляли меньше, добавляя зато щепотку шафрана; лук уступал место айве, чеснок – сыру, а ржаная краюха – мягчайшему белому хлебу. В кашу клали немного торресно, в хлебные крошки – кусочек хамона, в олью-подриду – двойную порцию нута, если же в жаркое крошили кровяную колбасу, а то и вовсе говядину, празднество приобретало имперский размах.

Из чего бы ни был пошит кошелек, из бархата или заскорузлой кожи, на рождественском столе не было недостатка ни в карраспаде, подогретой смеси вина, воды, меда и специй, ни в жареной птице, качество которой соответствовало достатку. Представители среднего класса выбирали курицу, достойное, но дешевое блюдо, а богачи лакомились нежнейшим и очень дорогим молочным каплуном.

Низы также потребляли каплуна, хотя в несколько ином виде. Его звали «галерным каплуном», он не отличался тучностью, и его не надо было жевать. По сути, это была похлебка из шпината, чеснока, костлявых анчоусов, масла, уксуса и соли, которая больше радовала тоскующее сердце, нежели утоляла голод. Обычно ее заедали кусочком бисквита, разновидности хлеба, который выпекали дважды – сперва держали на открытом жару, затем подсушивали на углях, чтобы он дольше хранился, отсюда и название – bis («двойной») и coctus («печеный»). Назвать хлебом твердый как камень сухарь, изготовленный из грубых отрубей вместо доброй хлебопекарной муки, к тому же без добавления дрожжей, было настоящим великодушием, достойной причиной для канонизации. Всего более он походил на суровую монастырскую пищу: на вкус напоминал картон, застревал в горле и был настолько твердым, что его приходилось как следует размачивать в «каплуне», иначе зубы ломались при первом же укусе.

Злополучное сочетание убогой баланды и прогорклого сухаря годилось лишь для каторжников на галерах, однако в иных случаях оно представляло собой простую воду, которой утоляли голод отверженные и презираемые.

На Рождество в Граде готовили еще одно распространенное блюдо, которое так полюбилось мадридцам, что его начали подавать и в другие праздники – на святого Антония, святого Георгия, святую Риту и святого Симеона. Независимо от календаря, в любое время года, так называемое «белое лакомство» – пюре из измельченной грудки каплуна или курицы, рисового крахмала, молока, миндаля и сахара – сводило с ума как богатых, так и бедных. Его популярность достигла таких высот, что в итоге породила особое ремесло: тех, кто им занимался, звали белоделами. Уверяя, будто продают «подлинное белое лакомство аристократов», эти ремесленники подсовывали то, что лишь отдаленно напоминало это вкуснейшее блюдо. Поскольку ингредиенты обходились слишком дорого, что вынуждало устанавливать цены, недоступные для постоянных клиентов, хитрецы снижали затраты, кладя меньше птичьего мяса и больше крахмала. Получалась сладкая смесь, довольно приятная на вкус и белая на вид, которая, однако, лишь отдаленно напоминала настоящее белое лакомство и тем более пищу вельмож.

Объятый предпраздничной суетой, Мадрид готовился к наступлению Рождества. Впрочем, не все разделяли ликование. Так, в особняке Валькарселей вместо веселого звона бубенцов царила тревожная тишина.

После стычки в библиотеке дон Пелайо не перемолвился ни словом ни с доньей Франсиской, ни с Энрике. Он даже не поинтересовался здоровьем сына: под конец бурной вечеринки тот занемог, и его тошнило до рассвета. Донья Франсиска, напротив, терзалась всю ночь и успокоилась лишь после того, когда лекарь обнаружил у ее сына «влажный живот» и пообещал, что юный Валькарсель поправится, однако ему показаны постельный режим и ромашковый настой.

Так и вышло. Энрике исцелился телом, дух же его пребывал в жесточайшем смятении. Его терзала мысль о том, что дон Пелайо назначил своим наследником ненавистного Мигеля; возбуждение из-за пропавшей Боусы, лихорадившее Град, тоже не способствовало душевному спокойствию.

Тем не менее новости были не такими уж плохими для него. Во время расследования причастность Валькарселей к исчезновению девицы установить не удалось. Слуги заявили, что не заметили отсутствия Энрике во время праздника, он сам, а также его родители были с гостями от начала до конца торжества. Засвидетельствовали они и присутствие Канделы, хотя показания на этот счет выглядели менее убедительными: ни один не сомневался, что видел ее в начале, однако кое-кто заявил: «Когда все закончилось, я, кажется, видел, как она возвращалась домой, но я в этом не уверен». Поскольку, по мнению полиции, утверждения «кажется, так оно и было», вместе взятые, служили доказательством невиновности владельцев поместья, дознаватели пропустили мимо ушей слова «я в этом не уверен» и пришли к выводу, что, если девица испарилась по дороге домой, а все указывало на это, Валькарсели вне подозрений. Имелись еще два доказательства, подкреплявшие такой вывод: встреча хозяев в библиотеке после торжества и последующее недомогание Энрике.

В то утро, когда Хуан обнаружил Антонио на холме у дороги к Горелой мельнице, в особняк Валькарселей явился юный посыльный с конвертом, на котором виднелось имя дона Пелайо и надпись: «Лично в руки».

– Дон Пелайо вышел и не сможет вас принять, – ответил лакей, когда юноша назвал имя получателя. – Оставьте конверт мне, и я позабочусь о том, чтобы хозяин его получил.

– Я должен передать его лично в руки дону Пелайо и в доказательство этого получить его подпись. Если это не причинит неудобств, я бы предпочел подождать его здесь.

– В чем дело, Конрадо? – спросил закутанный в шелка Энрике: как раз в это мгновение он появился в дверях, направляясь в церковь.

– Доброе утро, сеньор, – поклонился лакей. – Дону Пелайо принесли какое-то послание. Поскольку хозяина нет, я предложил забрать конверт, но, очевидно, он должен быть передан ему лично в руки.

– Дон Пелайо – мой отец, юноша, – сухо бросил Энрике посыльному. – Давай сюда пакет и ступай прочь.

– Мне очень жаль, кабальеро, – невозмутимо, хотя и несколько растерянно, отозвался посыльный. – Меня отправили лично к дону Пелайо.

– А я отправлю тебя в Мансанарес пинком под зад, если ты не послушаешься меня, идиот, – пригрозил Энрике, приближаясь к юноше на опасно близкое расстояние.

Полагая, что его собираются вздуть, юноша испуганно отскочил назад, и конверт выпал у него из рук. Увидев штемпель нотариуса, Энрике догадался о содержимом и поспешно поднял его.

– Прошу вас вернуть его мне, сеньор. Я должен передать его…

– …Дону Пелайо, – осклабился Энрике, осматривая конверт. – Ты это уже говорил. Дыши спокойно, я обо всем позабочусь. А теперь убирайся с глаз моих долой.

– Хорошо, но тогда подпишите квитанцию, – уступил посыльный; опасаясь, что дело может принять дурной оборот, он решил побыстрее ретироваться.

Энрике вернулся в дом, но вместо того, чтобы поставить свое имя, подделал подпись дона Пелайо. Затем поднялся в свои покои, вскрыл конверт и извлек несколько листов веленевой бумаги, аккуратно исписанных и сшитых ниткой из испанского ковыля. На полях каждого листа были изображены крестик, буква «S» и буква «C», а внизу стояла латинская пословица: «Verba volant, scripta manent».

– «Я, Себастьян Кастро, присяжный нотариус Града и Двора Мадрида, шестнадцатого ноября 1620 года от рождения Господа Нашего, подтверждаю, что сеньор Пелайо Валькарсель де Лосойя-и-Торрехон изъявляет последнюю волю», – прочитал он.

Пожирая глазами текст, он все более разгорался от гнева и, не в силах продолжать чтение, разразился отборной бранью.

– Чертова скотина! Чудовище из преисподней!

– Что случилось? – спросила донья Франсиска: направляясь к своему помосту и услышав крики, она встревоженно вошла в комнату. – Сынок, что происходит?

– То, что мой отец, помрачившийся в уме, объявил нам свою волю, – вскричал Энрике, протягивая ей листок. – Он завещает этому уроду Мигелю Пинеда-дель-Кампильо. Пинеда-дель-Кампильо, матушка! Лучшее поместье Валькарселей! Помимо ренты, проживающих там слуг и прочего добра он передает ему Пинеда-дель-Кампильо!

– Святое небо! Это что, новое завещание? Где ты его взял?

– Не важно, где я взял, лучше взгляните сами.

Донья Франсиска начала перелистывать страницы. В отличие от Энрике, который успел прочитать всего пару пунктов, она дошла до последнего, и у нее подогнулись колени.

– Вот почему он не признался в своих шашнях, когда я требовала объяснений, – прошептала она, дрожа. – Оказывается, нотариус уже узаконил эту галиматью.

– Что значит не признался? – растерялся Энрике. – Плевать он хотел на наши протесты.

– Он не все рассказал, сынок. О главном он умолчал.

– Что вы имеете в виду?

– Ты ведь не дочитал до конца, верно? Он признает, что он – отец Мигеля. Вы с Мигелем не кузены, Энрике, а единокровные братья.

– Братья? – пробормотал Энрике, выхватил у нее бумаги и, побледнев, отыскал нужные строки. – Да растерзает его тысяча чертей! Скажите мне, что он лжет, матушка. Скажите, что несчастный повредился умом и все это неправда.

– Если бы я хотела доставить тебе удовольствие, то солгала бы, – возразила подавленная донья Франсиска. – Твой отец обманул меня, внес в мой дом отвратительный плод своей неверности и заставил мириться с ним множество лун подряд. Он годами унижал меня и оскорблял самым постыдным образом, а теперь у него хватает наглости осуждать мою неприязнь к ублюдку. Паршивый Иуда! Я отдала ему все свои весны, а он утопил их в болоте предательства.

– Это ничтожество – не брат мне! – Энрике вскочил с кресла и заметался по комнате. – Презренный скот! Подумать только, он пытался убедить нас, что намерен обеспечить будущее племянника, цинично уверяя, что причитающееся ему наследство – сущий пустяк. Хорош пустяк! Пинеда-дель-Кампильо в три раза дороже любой недвижимости, входящей в майорат Валькарселей.

– На этом мое унижение не заканчивается. Эти земли подарил ему мой отец, когда мы поженились. До свадьбы они принадлежали Кабрера де Монтилья.

– Тогда все упрощается. – Энрике почувствовал прилив надежды. – Закон не позволяет супругу отчуждать имущество, входившее в приданое, а значит, овдовев, вы получите свою долю обратно.

– Пинеда-дель-Кампильо была подарком, сынок. Она принадлежит исключительно супругу, и он вправе распоряжаться ею, как вздумается. Этот трус настолько хитер и подл, что не включил ее в майорат, и теперь я понимаю почему.

– Это осложняет дело. Мигель – незаконнорожденный сын, но полноправный наследник. Закон на его стороне. Чтоб им обоим провалиться! Как мне проглотить эту жабу, матушка? От одной мысли об этом у меня сводит желудок!

– Поскольку второе завещание ни на что не повлияет, тебе не придется глотать никаких жаб. Пусть мы станем добычей сплетников, но я не позволю запятнать мою честь столь низкой выходкой. В основе состояния Валькарселей лежит наследство Кабрера де Монтилья, и даю слово христианки, что ублюдок, рожденный от блудницы, не станет кормиться на моих пастбищах.

– Боюсь, нам придется смириться. Обойти составленное и подписанное завещание невозможно.

– Завещание судье вручает наследник, – заявила донья Франсиска, поглаживая подбородок. – Если мы уничтожим нынешнее и покажем изначальное, все решится в нашу пользу.

– Но это же дубликат. Оригинал находится у нотариуса, который немедленно предъявит его, как только раскроет нашу хитрость.

– Если его не окажется на месте, ему будет трудно это сделать. Вещи теряются, мой дорогой. А еще их крадут. Скорее всего, других копий не существует. Если мы завладеем оригиналом, нотариус ничего не найдет в нужное время, и придется использовать прежнее завещание.

– Вы забываете о свидетелях, – заметил Энрике, снова просматривая бумаги. – Здесь упомянуты трое: Лоренсо Сантъестебан, помощник Себастьяна Кастро; Мануэль Энсинас, лакей Пелайо Валькарселя, и Мунио Куэвас, начальник конюшен.

– С этим Сантъестебаном я не знакома, зато отлично знаю Мануэля и Мунио. Они почитают твоего отца и никогда не пойдут против него, но тем не менее оба – всего лишь слуги. И ка́к только муженьку пришло в голову довериться слугам, когда ему охотно помогли бы Гонсало Сото де Армендия, Родриго Саласар или даже Кристобаль Эченике, которого он назначил душеприказчиком и наставником Мигеля.

– Он не смеет признаться в своем бесчестье видным людям, даже дону Фройлану, семейному нотариусу. Вот и предпочел использовать послушных болванов, чье мнение ему безразлично.

– Вероломный трус, – процедила сквозь зубы донья Франсиска. – Однако это нам на руку. Подписи обычных слуг все упрощают.

– Не понимаю, чему вы радуетесь. Перед законом все равны, и простолюдины, и вельможи.

– Если бы новое завещание подписал хотя бы один дворянин, мы не смогли бы его оспорить. Но кто поверит паре голодранцев, когда те примутся утверждать, что идальго выбрал именно их для подписания такой важной бумаги?

– Помощнику нотариуса поверят.

– Вряд ли. Судья подумает, что он подпевает хозяину, боясь увольнения.

– Это не выход. Себастьян Кастро не станет сидеть сложа руки, пока мы очерняем его, обвиняя в составлении ложных завещаний. Он знает, что душеприказчик Мигеля – дон Кристобаль Эченике, и обратится к нему. Эченике любит мальчишку. К тому же у него есть юридическое образование. Не сомневаюсь, что он попытается исполнить истинную волю отца.

– Что ж, ты прав. Значит, мы должны уничтожить завещание… а заодно и нотариуса.

– Уничтожить нотариуса? – ошарашенно пробормотал Энрике. – Вы имеете в виду, убить?

– Война есть война, – пожала плечами донья Франсиска.

– На войне все просто: убил и перекрестился. Но если ты убиваешь нотариуса посреди Мадрида, тебя перекрестит священник, когда будет передавать палачу.

– Ничего другого не остается. Надо действовать, сынок. Если мы не остановим это безумие, Мигель пустит нас по миру.

– Раз так, я готов уничтожить весь этот город, – усмехнулся Энрике. – Изложите мне свой план. Я сделаю все, чтобы самозванец не покусился на мое наследство.

– Для начала разузнай о Себастьяне Кастро. Посмотрим, кто это такой. Я выясню, известно ли что-нибудь дону Фройлану. Надеюсь, что нет, иначе нам несдобровать. Никто не должен знать о новом завещании, тем более составитель старого.

– А отец? Если Кастро умрет, а завещание исчезнет, он может обратиться к другому нотариусу.

– Об этом я позабочусь, – произнесла донья Франсиска таинственно и в то же время печально. – Сосредоточься на моем поручении и сообщи о том, что узнаешь. А теперь извини, сынок, мне нужно уйти. Я должна побыть в одиночестве.