На следующий день вся Пласа-Майор дружно обсуждала исчезновение юной Боусы.

Пересуды начались на рассвете. Первыми заговорили тамошние обитатели: пекари, мясники, ремесленники из мастерских, расположенных под навесами галереи, продавцы с центрального рынка.

Все наперебой строили предположения о том, что же могло приключиться с Канделой, заглядывали в лавку, где работали ее безутешные родители, обвиняли альгвасилов в росте преступности и поспешно умолкали, как только один из них приближался с намерением осмотреть и, если подвернется случай, изъять товар.

С девятым ударом колокола явились служанки с корзинами, ежедневно пополнявшие запасы хлеба, мяса и молока. Некоторые еще не слышали новости и узнавали ее из разговоров; большинство были в курсе, но так торопились, что не обращали внимания на повсеместный ажиотаж и вскоре уходили восвояси; были и те, кто слышал эту историю краем уха, однако заявлял, что знает ее как свои пять пальцев, – такие присоединялись к группкам, чтобы изобретать разные теории, сеять раздор и разжигать недовольство.

Вскоре, сопровождаемые дуэньями и слугами, скрытые с ног до головы темным покрывалом, появились знатные дамы, которых Маркес именовал «полторы накидки», а жители Мадрида – «замотанными».

Законы скромности, согласно которым женщины не должны были показываться на публике, чтобы не возбуждать мужскую похоть, породили две разновидности прикрывавших себя дам: скромниц, которые полностью соблюдали предписания и прикрывали себя по-честному, и бесстыдниц, которые делали это с подвохом. Разница была очевидной: разглядеть лица первых было невозможно, вторые же выразительно приподнимали краешек покрывала и показывали глаза с их колдовским блеском, что не подавляло чувственность, а, напротив, возбуждало ее.

Многие пользовались обычаем носить покрывало в собственных целях; впрочем, это касалось не только женщин. Вуаль позволяла дамам ходить инкогнито на тайные свидания, а не-дамам – совершать злодеяния, выдавая себя за целомудренных девиц. Случалось, какой-нибудь донжуан, убежденный, что за вуалью скрывается афродита, принимался шептать укрывшемуся под покрывалом проказнику нескромные словечки, и последнему оставалось смириться с позорной участью или развенчать обман, заставив трубадура подавиться своей лестью.

Приличные дамы были не склонны злоупотреблять своей привилегией. По окончании ежедневной мессы они усаживались в паланкины, разъезжали по городу, осторожно выглядывая из занавешенных окошек, и возвращались домой. Однако в то холодное ноябрьское утро на Пласа-Майор царило такое возбуждение, что ни одна дама не могла устоять перед соблазном насладиться им сполна: отбросив привычную скромность, они устремлялись в гущу событий.

В толпе их поджидали искатели мимолетной любви: кого вижу, того и желаю. Искусные соблазнители, сибариты, поклонники красоты, внимательно следившие за модой, разодетые в пух и прах и способные дать фору любой даме, они с готовностью принимались обхаживать любую. Волочась за избранницей, они льстили ей напропалую, затягивая жертву в клейкую паутину, обещали жениться и настаивали до тех пор, пока та не уступала и не вручала им ключ от своего города. Одержав победу, они топтали завоеванную землю, наслаждаясь своим полновластием, а когда становилось скучно, отправлялись на поиски новых приключений.

Пользуясь тем, что все говорили лишь об одном, они подходили к сеньоритам с притворным участием.

– Не печальтесь, прекрасная нереида, – говорили они. – Бедный пленник ваших вздохов не допустит, чтобы подобное случилось с вами.

Сеньориты, которые тоже были себе на уме, мигом угадывали подвох.

– Увы, мой добрый рыцарь! – печально шептали они, проливая слезы, скорее притворные, нежели всамделишные. – Какие бедствия обрушились на пропавшую девушку! Что, если судьба преподнесет мне такие же испытания?

Кавалеры мигом заглатывали приманку:

– В моем обществе вас ожидает лишь наслаждение. Не отказывайтесь от своего счастья! Я усажу вас на лунный луч и отвезу в страну сбывшихся мечтаний.

Тут дамы хватали быка за рога.

– Одарите меня, и я отправлюсь в страну, где вы исполните мои мечты, а я, возможно… исполню ваши.

«Одарить даму» означало купить ей подарок. Ни одна женщина в Граде, будь то аристократка или простолюдинка, не отказывала себе в этом удовольствии. Подарок мог означать что угодно – от пустяковых побрякушек до роскошных украшений, и нелишне добавить, что шанс очаровать возлюбленную напрямую зависел от щедрости кавалера.

В зависимости от пылкости своих чувств и состояния кошелька претендент мог выбрать тот или иной подарок, но уйти, не выбрав ничего, не мог, – во всяком случае, ничем хорошим это не заканчивалось: сеньориты мстили незадачливому кавалеру, который не подчинялся правилу ухаживания номер один, разбалтывая его имя всем и каждому.

Одаривание дамы включало в себя и подарок сопровождавшему ее домочадцу, подруге, дуэнье или слуге; некоторые дамы злоупотребляли этим, беря с собой целую свиту. Однако подобный размах обычно не приветствовался: как только ромео видел, что свита его джульетты длиннее Мансанареса, он уносил ноги, не дождавшись кокетливого «одарите нас, любезный кабальеро».

Проявляя осторожность, мужчины не отходили от Пуэрта-дель-Соль, улицы Постас или Пласа-Майор, торговых районов, где цены были доступными и кошелек более или менее сохранялся в целости. В особенности они избегали Калье-Майор и прилегавших к ней улиц: Пуэрта-де-Гвадалахара и Платериас. Там располагались лавки гильдии ювелиров, самые дорогие в Мадриде, которые, разумеется, привлекали женщин. Ушлые продавцы ставили у входа в свои заведения скамейки, чтобы сеньориты могли присесть и намекнуть простецу, осмелившемуся пройти мимо, на то, как можно вызвать у них улыбку.

Пока кавалеры предпочитали общение с дамой, пытаясь не соблазняться будущими подарками, а дамы предпочитали соблазняться будущими подарками, пытаясь избежать настойчивых ухаживаний кавалеров, появлялись уличные разносчики и воришки, которые при кажущемся различии имели между собой много общего: те и другие присваивали чужое добро.

В тот день представителей обоих ремесел ожидал приличный улов, и они не собирались упускать добычу. Разносчики ходили между кучками зевак, которые стекались на Пласа-Майор поглазеть на родителей пропавшей Боусы, в надежде на то, что кто-нибудь из них, утолив любопытство, захочет что-либо приобрести, а затем потребует носильщика, чтобы доставить покупки домой. Воришки же зорко следили за владельцами лавок, которые, обсуждая произошедшее, оставляли товар без присмотра.

Почти все уже знали о несчастье, постигшем Боусу, однако Городской совет отправил глашатая объявить эту новость во всеуслышание. Кроме глашатаев, ее разносили и другие вестники. Некоторые были служащими Совета, прочие же работали сами на себя; первые сообщали о текущих событиях, вторые, по требованию заказчика, выкрикивали новости о товарах, выгодных предложениях и скидках.

В тот день весь город узнал о прибытии почты из Севильи, краже осла в Сан-Хинесе, привлекательных скидках на улице Постас, восхитительной олье-подриде в харчевне Рохелио, а также установке иллюминации к грядущему Рождеству. Несмотря на множество объявлений, жителей города интересовали исключительно новости, касающиеся Канделы, и, когда глашатай повторялся, толпа взрывалась негодующими и оскорбительными криками. Людей возмущали не столько злоключения несчастной девицы, сколько рост преступности, досаждавшей им до невозможности. Окровавленные тела, изнасилованные женщины, сожженные заживо попрошайки, расчлененные дети, ограбленные лавки, обворованные дома… Подобные случаи повторялись ежедневно, и недовольство росло. Исчезновение Канделы переполнило чашу терпения, и, устав мириться с бездействием властей, горожане восстали. Восстали, разумеется, по-мадридски: выкрикивая лозунги и стишки.

– Раз альгвасилы ни при чем, давайте сами ударим мечом, – воинственно выкрикивали мадридцы.

– Ловите отпетых преступников, а не отпетых покойников, – бушевала толпа.

– Нерадив альгвасил? Он нам больше не мил! – вопили самые отчаянные.

Постепенно возмущение нарастало, и, хотя алькальды Дома и Двора пытались подавить мятеж, обещая, что выяснят местонахождение исчезнувшей девицы, люди не переставали требовать решительных мер для прекращения всего этого безобразия.

Все говорили о Канделе, но никто не упомянул о Матео. За девушку вычитывали целые розарии; мальчик не получил ни одной авемарии. Тысяча возгласов за нее и ни слова о нем.

Подобное безразличие к Матео не удивляло. Носильщики не хватились его, так как постоянно странствовали. Обычно они перемещались из квартала в квартал: устав от их крысятничества, торговцы отказывали им в работе, а поскольку проворные пальцы Матео пользовались известностью в округе, его собратья полагали, что он разносит товар где-то за ее пределами. Маленький Антонио, так и не придя в себя после потрясения, все еще прятался на вершине холма, а единственный человек, кто действительно мог заметить исчезновение Матео, сидел под домашним арестом, страшась отцовской дубины.

Миновала неделя, прежде чем Хуан смог поучаствовать в происходящем. Его отец устроился в бригаду, чинившую фонтан Буэн-Сусесо, и мальчик обрел свободу.

Едва держась на ногах после отцовских побоев, он побрел на Пласа-Майор, где обычно промышлял Матео. Не обнаружив его в привычном месте, он опросил разносчиков, но те лишь пожали плечами и, объяснив особенности своего ремесла, предложили поискать его на площади Себада, где работы хватало всем, а заодно на улицах Алькала, Аточа или Сан-Бернардо.

Ни в одном из указанных мест Матео не нашелся. Сбитый с толку Хуан отправился к церкви Виктория, где частенько попрошайничал Антонио, но и там потерпел неудачу. Он навел справки в лавках на Сан-Фелипе и даже расспросил владельцев заведений, где торговали деревянными лошадками, поскольку мальчик обожал лошадей и часто обходил прилавки в поисках любой относящейся к ним мелочи.

Поскольку и тут его ожидало разочарование, он прошелся по Калье-Майор, миновал Пуэрта-де-Гвадалахара, пересек Платериас, заглянул на площадь Сан-Сальвадор, перешел через улицу Альмудена и завершил свои поиски неподалеку от Алькасара. Матео и Антонио как сквозь землю провалились.

Возвратившись к Пуэрта-дель-Соль, он попал в настоящую давку, поскольку там одновременно оказались похоронная процессия и шествие публичного позора. Первую возглавляли послушники из церкви Сан-Хинес со своими колокольчиками, за ними, препоручая Богу душу умершего, следовал священник, несколько служек несли на плечах гроб, а вокруг стенали плакальщицы, не всегда скорбевшие с одинаковым тщанием: в зависимости от щедрости родственников умершего они рыдали навзрыд или же берегли слезы для более подходящего случая.

Замыкали процессию доктринеры, воспитанники сиротского дома. Коллегия Сан-Ильдефонсо для доктринеров, как называли детей-сирот, находилась на улице Сан-Франсиско и принимала на попечение детей в возрасте от семи до девяти лет, оставшихся без родителей; в Мадриде этих сирот называли «детьми Доктрины» или «доктринерами». Их литании звучали на всех торжественных процессиях: дети сами должны были зарабатывать себе на пропитание, участвуя в общественных мероприятиях, например скрашивать своим присутствием последний земной путь усопшего, которому предстоял Страшный суд.

Позади, наступая им на пятки, следовали участники шествия публичного позора. Глашатай выкрикивал имя женщины, виновной в двоемужии, а также объявлял о каре за упомянутое преступление: сто ударов плетью и позорное шествие. Обвиняемая – обнаженная пожилая женщина, чья иссохшая плоть не предполагала ни двоемужия, ни иных плотских прегрешений, – сидела верхом на осле; ее руки были связаны, а на голове красовался колпак.

Палач небрежно хлестал ее по спине, так что большинство ударов приходилось на бедное животное. И однако, осужденной приходилось несладко: помимо сыпавшихся на ее спину ударов, часть которых все-таки достигала цели, участвовавшие в шествии горожане швыряли в нее горох, червивые овощи, тухлые яйца и даже камни. К счастью для осужденной, они не отличались меткостью, и метательные снаряды по большей части попадали в бедного ослика, который нес свою наездницу по городским улицам. Уши его обвисли, а на морде было написано унылое смирение.

Хуан вынырнул из толпы и устремился по улице Пресьядос. Выйдя на площадь Санто-Доминго, он пробежал по улице Сан-Мартин до Ред-де-Сан-Луис, затем по Монтера, служившей ее продолжением, и через некоторое время вернулся на Пуэрта-дель-Соль. К тому времени от похоронной процессии и позорного шествия не осталось и следа, на площади воцарилось спокойствие, и он осмотрелся в надежде увидеть Матео. В этих местах обычно околачивались приезжие, становившиеся легкой добычей нищих и бродяг. Одни выпрашивали подаяние, другие добывали его самостоятельно. И в том и в другом Матео был настоящим докой: он частенько попрошайничал, изображая безнадежную хромоту, которая не мешала ему, улучив мгновение, стянуть кошелек, полный монет, и умчаться с ним быстрее борзой собаки. Однако мальчика не оказалось ни среди нищих, жалобно клянчивших подаяние у приезжих, ни среди тех, кто их обирал.

Больше искать было негде, и Хуан отправился к тайнику в церкви Сан-Андрес, где с изумлением убедился в том, что добыча с постоялого двора Пейне осталась нетронутой. Озадаченный, он прислонился к стене и после минутного размышления решил наведаться на холм у Горелой мельницы, где простился с обоими братьями.

Добравшись до вершины холма и никого не обнаружив, он сдался и в изнеможении растянулся на земле. Соприкосновение со снегом и льдом, покрывавшими холм, принесло избитой спине такое облегчение, что он удовлетворенно вздохнул. Наслаждаясь блаженным ощущением, он размышлял над двумя единственными причинами таинственного исчезновения братьев: либо с ними что-то случилось, либо они от чего-то сбежали.

Первое казалось маловероятным. Хуан не верил, что несчастье произошло с обоими братьями одновременно: если бы один попал в передрягу, другой никуда бы не делся и, разумеется, забрал бы спрятанные в Сан-Андресе деньги. Зато бегство выглядело вполне вероятным: в Мадриде царила невыносимая нищета, а забота о неразумном малыше еще более затрудняла жизнь; Матео давно уже подумывал перебраться в Севилью. По его словам, климат там был куда благодатнее, а плутовское ремесло могло обеспечивать безбедное существование. Должно быть, они отправились на юг.

Хуана не удивило то, что Матео не сообщил ему о своих планах. Мальчик знал, что, несмотря на побои, Хуан не бросит отца, а потому не предлагал ему бежать вместе. То, что с ним никто не простился, тоже было в порядке вещей. Воры, суровые парни, не любили сантиментов и старались их избегать, в том числе при расставании. Значит, пока он сидел под домашним арестом, Матео подался на юг.

Итак, загадка была разрешена. На лице Хуана нарисовалась печальная гримаса. Отрадно было представлять друзей на теплом берегу Гвадалквивира, вдали от проклятой стужи, но как же он будет по ним скучать!

Поскольку обледенелая земля даже сквозь одежду успокаивала боль от побоев в спине, он решил полежать еще немного и заодно дать себе небольшой отдых. Весь в синяках, истощенный и голодный, он улегся поудобнее, закутался в шерстяное одеяло, закрыл лицо шляпой и через несколько мгновений задремал.

Внезапно что-то коснулось его головы.

Он мигом открыл глаза, пришел в себя и понял, что́ его разбудило. По коже пробежала дрожь.

Это был волчок, который он подарил Антонио в день их знакомства. Мальчик обожал игрушку и не убежал бы без нее ни в какую Севилью.

– Кто здесь? Антонио, это ты? Кончай валять дурака и немедленно вылезай. Это не смешно! Я носился по Граду как ужаленный, разыскивая вас обоих.

Ответом ему стал лишь яростный вой ветра.

– Кто здесь, черт побери? Если вы обидели владельца этого волчка, я вам кишки выпущу.

За спиной хрустнула ветка, нарушив тишину.

Выхватив кинжал и изготовившись к бою, Хуан подался вперед, но тут же остановился: в некотором отдалении от него стоял Антонио.

Сначала Хуану показалось, что перед ним не мальчик, но призрак. И он был недалек от истины – за неделю холод изменил Антонио до неузнаваемости: губы посинели, нос побагровел, из ноздрей свисали оледенелые сопли, щеки были обожжены морозом, из-под шляпы выглядывали белые от инея волосы. Вид мальчика ужаснул Хуана, но еще больше его встревожило другое: Антонио дрожал как лист, и не только от холода. Округлившиеся глаза не моргали, а еще… он кутался в одеяло Матео.

– Что случилось? Где брат?

Антонио, молча глядевший на него, не шелохнулся.

– Чего застыл как истукан? – рявкнул Хуан вне себя от тревоги. – Отвечай! Где Матео?

Напуганный его криком, малыш уселся на землю и спрятал лицо между колен.

Стараясь успокоиться, Хуан присел с рядом ним и заговорил мягче:

– Прости. Я был уверен, что вы уже на пути к Севилье, и тут вдруг ты, перепуганный вусмерть, да еще и без Матео. Я погорячился. Ты меня прощаешь?

Все еще пряча лицо в ложбинке между колен, Антонио кивнул.

– А теперь поведай, что произошло.

Мальчик вжался лбом в колени и замотал головой.

– Если ты мне не объяснишь, я не смогу тебе помочь.

Антонио поднял залитое слезами лицо и снова уткнул его колени.

Сознавая, что случилось непоправимое, а малыш слишком напуган и не может сказать, Хуан чуть не плакал от отчаяния.

– Ладно. Это потом. Мне нужно знать лишь одно: ждать нам Матео или нет?

Антонио не ответил.

– Давай же! Мне нужно только «да» или «нет», и, клянусь святым Тростником, я больше не буду тебя донимать. Скажи, Матео… вернется?

Антонио скорбно опустил подбородок и повернул голову вправо, потом влево.

Сжав кулаки, Хуан нахмурился. Похоже, тем вечером, когда он в последний раз видел друга на этом самом холме, они простились навсегда. Глубокая печаль сжала его грудь.

– Ты знаешь, где находится… тело? – пробормотал он, едва выдавив из себя последнее слово.

Мальчик покачал головой. Хуан притянул его к себе и крепко обнял.

– Успокойся, малыш, – прошептал он. – Все будет хорошо.

Однако Антонио и не думал успокаиваться. Внутри него бушевала буря, и он по-прежнему не мог ничего объяснить. В эти семь дней его все время одолевала бессонница, а стоило смежить веки, как ему мерещился окровавленный Матео с клинком в груди. Тогда он таращил глаза, стараясь не моргать, и отгонял ужасающее видение, но усталость с каждым разом все настойчивее брала свое.

Свернувшись клубочком возле Хуана, он подумал о том, что, быть может, под боком у него удастся прогнать видение, не подражая совам, и, решив попытать счастье, медленно закрыл глаза. Вглядываясь во тьму на обратной стороне век, он убедился в том, что уловка сработала: значит, рядом с Хуаном он в безопасности. Затем он подумал о том, что отец Хуана не позволит ему воспользоваться этим чудесным средством: запрет сына дома и продолжит колотить, а его выставит за дверь. Это означает вечное бдение, а такого мучения он не вынесет. Предвидя подобный исход, он беспокойно зашевелился, затем услышал слова Хуана:

– Я не покину тебя, коротышка. Если папаша нас поймает, он мне голову оторвет, но я его не боюсь. Я тебя не оставлю.

Антонио испытал огромное облегчение. Он смог наконец закрыть глаза и уснуть.