Миновав дорогу на Горелую мельницу и достигнув перекрестка с Сан-Бернардино, Маркес решил отправиться домой. Надо было заняться рукой, и вдобавок раненый, в окровавленной одежде, он выглядел бы неуместно среди нарядной толпы.

Пройдя через садовую калитку, Энрике поспешил в свои покои. Спрятав грязную одежду, он привел себя в порядок, натянул нарядное платье и снова присоединился к празднующим.

– Где тебя черти носят? – набросилась на него донья Франсиска. – Видано ли дело: хозяин пренебрегает собственным торжеством!

– Понизьте голос и смягчите выражение лица, не стоит привлекать внимание гостей, – заметил Энрике с холодной улыбкой. – Я был у себя в спальне. Бесчисленные визиты утомили меня, захотелось побыть в тишине.

– Ты ждал этого дня месяцами, а когда он настал, внезапно уединился, потому что тебя-де утомили поздравления? Думаешь, я вчера родилась на свет, негодник?

– Признаюсь, я был не один. Не смотрите на меня так! Разве это предосудительно – немного порезвиться?

– Следовало выбрать подходящую минуту, положить глаз на самую знатную и привлекательную девицу и начать за ней ухаживать, а затем отправиться к алтарю.

– Так я и поступил, матушка, – рассмеялся Энрике. – Положил на девицу не только глаз, но и остальные части тела, так что наше общение было в высшей степени приятным.

– Уж не опорочил ли ты аристократку? Только посмей опозорить род Валькарселей, и я вырву все волосы на твоей бестолковой башке.

– Не суетитесь, матушка. Девица не перестала быть девицей, по крайней мере, насколько мне известно.

– И перед кем же ты расточал свои любезности? Я полагала, что твою пассию зовут Исабель Саласар, но это, вероятно, была другая особа, поскольку Исабель не исчезала из моего поля зрения.

– Таково имя моей пассии и таковым будет имя моей супруги, – промолвил Энрике и при воспоминании о недавнем позоре покраснел от гнева. – Повторяю вам, я женюсь только на ней.

– И конечно, нет лучшего способа добиться ее руки, чем путаться в чужих юбках, – усмехнулась донья Франсиска. – Удачи, сынок! Узы, которые связали вас с Исабель этим вечером, кажутся мне нерушимыми.

– Как можно связать себя с ней какими-либо узами, если она не отходит от Сото де Армендия?

– Дорогой мой, это покажется тебе невероятным, но даму можно привязать к себе, не расстегивая хубона. Послушайся меня и выбери себе другой предмет для обожания. По-моему, Исабель не нуждается в твоем внимании. Если добавить к этому ее помолвку, скорее медведь женится на муравье.

– Не знаю, что замышляет проклятый медведь, но я намереваюсь заполучить Исабель. Я соблазню ее, и она будет плясать под дудку вашего покорного слуги.

– Тогда соберись и выполняй все па старательнее, сокровище мое, иначе тебе придется танцевать в одиночестве, – скептически возразила донья Франсиска. – А сейчас я тебя покину. Гости разъезжаются по домам, и, поскольку ты витаешь в облаках, провожать их придется мне.

Энрике ее не слушал. Он только что помахал рукой Исабель, стоявшей в противоположном конце зала, но та, вместо того чтобы ответить улыбкой, презрительно отвернулась. Рассерженный очередным знаком пренебрежения, он вновь покинул зал и направился в изящно отделанную библиотеку, от пола до потолка обшитую дубом и заполненную роскошными фолиантами.

Трепетное пламя свечей в серебряном канделябре, потрескивавший в камине уголь и благоухание амбры в курильницах создавали расслабляющую атмосферу, которая помогла ему успокоиться. Он налил бокал вина и уселся в кресло, обитое алым бархатом.

Через некоторое время дверь открылась и вошел дон Пелайо.

– Все в порядке, сынок? Я видел, как ты чуть ли не бегом покинул зал. Что тебя так встревожило?

– Все хорошо, отец. Захотелось покоя.

– Не заболел ли ты часом, мальчик? – пошутил дон Пелайо. – Ты никогда не пересекаешь порог этого кабинета ни в поисках покоя, ни тем более ради общения с книгами.

– Иногда я здесь прячусь. Неподвижность книг успокаивает меня.

– Я рад. Шпаги калечат, а книги лечат.

– У вас есть ко мне дело, отец? – мрачно осведомился Энрике. – Нет настроения выслушивать остроты.

– Как насчет подарка? – спросил дон Пелайо, протягивая ему перламутровую шкатулку. – Для подарка у тебя есть настроение?

– Подарок? Черт побери! Не ожидал.

– Отчего же? Разве не принято дарить подарки тем, у кого день рождения?

– Пресвятая Дева! – прошептал Энрике, открыв шкатулку и увидев перстень. – Какое чудо! Но разве вы не носите на пальце точно такое же?

– Именно так, – ответил дон Пелайо, поднимая руку, чтобы Энрике сравнил камни и убедился в том, что они добыты из одной жилы. – Одинаковые и единственные в своем роде. У торговцев не найти ничего похожего. Эти два уникальных камня – символы рода Валькарселей. Я ношу свой перстень как глава рода, и ты, мой достойный наследник, должен носить такой же.

– По-вашему, я действительно достойный наследник? – осторожно уточнил Энрике, не привыкший получать комплименты от отца.

– Мой дар тебе свидетельствует об этом. Когда Бог призовет меня, ты станешь главой дома Валькарселей, и я горжусь этим, поскольку уверен, что ты не только будешь пользоваться привилегиями, которыми наделен этот могущественный род, но и поспособствуешь его процветанию, благородно и отважно приняв связанные с этим тяготы.

На самом деле дон Пелайо имел в виду две тяготы: завещание, составленное в пользу Мигеля, и подлинное родство его самого с мальчиком. Он не осмеливался заявить прямо о том и другом и в то же время очень хотел это сделать.

Он признался Себастьяну Кастро, что доверяет всем причастным к подписанию нового завещания, за исключением себя самого: эта тайна годами не давала ему покоя, и у него не было больше ни сил, ни желания терпеть уколы совести. Излив душу нотариусу, он разорвал оковы молчания, что позволило ему почувствовать вкус чистосердечной исповеди, и, насладившись принесенным ею утешением, мечтал и дальше пить из этого кубка, вымолив прощение у всех тех, кто имел право его даровать: Энрике, Мигеля и доньи Франсиски.

Всех троих он годами гонял по лабиринту заблуждений, и больше так продолжаться не могло. Отдавая перстень Энрике, он надеялся успокоить совесть, но ценный подарок не оправдал возлагавшихся на него надежд: легче было усмирить морские волны, чем распутать клубок прегрешений.

По какому праву он требовал от Энрике с честью носить имя Валькарселя, если сам запятнал его изменой, а теперь намеревался испустить дух, не уничтожив последствий своего бесчестья? Как можно требовать благородства от сына, когда сам он сподличал, тайком переписав завещание? Как он посмел требовать от него мужества, он, трус, намеревавшийся раскрыть свой обман лишь посмертно? И спрятаться в гробу, избежав законных упреков тех, над кем так подло посмеялся?

Внезапно отвращение к собственной низости стало невыносимым, и настоятельная потребность снять с души тяжесть лишила его воли. Он пытался сохранять благоразумие и стоически противостоять порывам раскаяния, но безуспешно – и, не в силах больше терпеть, он решил открыть Энрике правду. Пока что он собирался поговорить с ним только о новом завещании, составленном в пользу Мигеля, племянника. В зависимости от того, как пойдет разговор, он расскажет об истинном характере их родства или же оставит признание на потом.

– Слушай внимательно, Энрике. Я должен тебе кое-что сказать.

Слова его прервал стук в дверь. На пороге появилась донья Франсиска и, увидев их вместе, удивленно подняла брови:

– Мне это снится или я в самом деле застала вас за дружеской беседой, а не за метанием ножей, как обычно?

– Взгляните, матушка, – сказал Энрике, протягивая ей руку. – Отец подарил мне сапфир, похожий на его собственный.

– Невероятно! – воскликнула донья Франсиска, пораженная голубым сиянием. – Он меня ослепил.

Наблюдая за этой сценой, дон Пелайо задумался о том, не повременить ли с признанием, но все-таки решил довести дело до конца. Теперь, когда все трое в сборе, останавливаться нельзя. Он предал не только Энрике, но и донью Франсиску – и теперь нуждался в ее прощении.

– Похвальная щедрость, супруг мой, – заметила она. – Наконец-то вы проявили к Энрике немного любви.

– Что за чушь? – обиженно возразил он. – Когда это я не проявлял к нему любви?

– Спросите лучше, когда вы ее проявляли, и мне потребуется совсем немного времени, чтобы перечислить эти случаи. Вы уделяете так мало внимания бедному мальчику, что их можно пересчитать на пальцах. Зато Мигеля вы дарите своей благосклонностью. Чаша весов клонится не в ту сторону, дорогой супруг. Кровь определяет силу привязанности, о племяннике нельзя заботиться больше, чем о сыне.

– Не стану опровергать ваши нелепые сравнения, они не ведут ни к чему хорошему. Однако позволю себе заметить, что силу привязанности определяет не кровь, а сердце. Так, супруги любят друг друга, происходя из разных семей.

– Умерьте свое бесстыдство и не смейте поднимать тему супружеской любви, ваши уста оскверняют оба эти слова. А что касается моих сравнений, то, возможно, кое-куда они все-таки ведут – например, в темный угол души, полный порочных страстей.

– Что, черт возьми, это значит? Неужели вы считаете ненормальной привязанность к сыну моей сестры?

– Я считаю ненормальным то, что вы любите его больше, чем собственного сына.

– Это неправда. Я готов полететь на небо, чтобы бросить его к ногам Энрике.

– Я поступила бы точно так же, но с другой целью: чтобы расспросить вашу сестру о появлении Мигеля на свет, – пробормотала донья Франсиска. – Полагаю, у нас вышел бы содержательный разговор.

– О чем вы шепчете? Я не расслышал.

– Я попросила вас подробнее рассказать о полете на небеса во славу Энрике, поскольку все видят, что Мигель внушает вам более теплые чувства, чем он, – наугад сказала она, не желая озвучивать свои унизительные подозрения при Энрике.

– Я обожаю своего сына, Франсиска, и не потерплю никаких кривотолков. Что касается Мигеля, то я его вырастил. Мой долг – любить его, и я буду выражать свои чувства так, как мне заблагорассудится, нравится вам это или нет.

– Прекратите! – в гневе воскликнул Энрике. – Не могли бы вы оставить свои споры и хотя бы в день моего рождения подарить мне несколько минут семейного согласия?

– Прости, сокровище. – Донья Франсиска тут же пошла на попятный. – Напряженный день утомил меня, и я посмела выпустить на волю обиды, которые тебя совершенно не касаются.

– Я тоже приношу извинения, – объявил дон Пелайо, усаживаясь за стол орехового дерева. – Устраивайтесь поудобнее, прошу вас. Франсиска, когда вы вошли, я как раз собирался посвятить Энрике в то, о чем хочу поведать и вам.

– О чем идет речь? – насторожился Энрике.

– О моем завещании, – не колеблясь, выпалил дон Пелайо. – Я составил новое.

– Как? В чем причина? – растерялся Энрике.

– Причина в Мигеле. Прежнее завещание не учитывало его интересов, и этот недочет не давал мне покоя. Я оставил ему небольшое наследство. Сущая мелочь, зато в будущем он сможет стать полноправным членом семьи. Мне известны ваши размолвки, и я счел нужным вас примирить. Я избавляю тебя от необходимости обеспечивать ему пропитание, когда я умру.

– И вы сообщаете нам об этом задним числом? – набросилась на него донья Франсиска.

– На самом деле я думал молчать до самой кончины, чтобы избежать ненужных дрязг. Однако сегодня я ощутил особую близость к сыну, что побудило меня довериться ему. Он – мой преемник, и я не сомневаюсь, что он выполнит мою волю, проявив благородство и не уронив честь рода Валькарселей. Я не прав, Энрике?

– Совершенно неправы, отец, – проговорил Энрике, дрожа от гнева. – Вообразить не мог, что вы способны на такое злодеяние. Вы годами презирали меня, предпочитая Мигеля. Его вы любили, а меня ненавидели, его восхваляли, а меня поносили, его баловали, а меня распекали. А теперь вы объявляете о своем намерении увековечить свое издевательство и рассчитываете, что я это проглочу?

– Любить одного не означает ненавидеть другого. Я не могу ненавидеть свою плоть и кровь. Однако ты – наследник, и я вынужден умерить поблажки тебе. От Мигеля я не ожидаю того, чего ожидаю от тебя, и это должно не обижать тебя, но наполнять гордостью. Судьба нашего рода будет в твоих руках, Энрике, а не в руках Мигеля.

– И это вас раздражает, не так ли? Будь ваша воля, вы бы назначили преемником Мигеля, но, поскольку закон против ваших жалких поползновений, вы оставляете ему наследство. И вдобавок перекладываете на меня свое позорное бремя. «Энрике выполнит мою волю, проявив благородство и не уронив честь рода Валькарселей». Не значит ли это, что, отказавшись вам подчиниться, я совершу мерзкий грех и опозорю наш род? Что ж, мне жаль, но тут мы с вами расходимся, отец. Позорно не то, что я отвергаю злодейство, а то, что ваша милость его задумала и попыталась примирить меня с ним, ссылаясь на добродетели, которые чужды вам самим.

– Я ценю своего племянника и желаю обеспечить ему достойное будущее. Я не считаю это жалкими поползновениями. К тому же Мигелю достанется сущая мелочь. А ты получишь все остальное.

– Я получу все целиком, – угрожающе прошипел Энрике. – Этому паршивцу не достанется ни единого мараведи, принадлежащего мне. Я отвергаю позорную сделку и обещаю, что вы ее не совершите.

– Сейчас тебе не принадлежит ничего, ибо я все еще жив, – взорвался дон Пелайо. – А после моей смерти Мигель получит свою часть наследства. Так я постановил, будучи в здравом уме и твердой памяти, и так оно и будет.

– Какую цель вы преследовали, отдавая мальчику перстень? – вмешалась донья Франсиска. – Ослабить его волю и подчинить вашей?

– Сделайте одолжение, умерьте пыл и не вмешивайтесь в разговор, – потребовал дон Пелайо. – Я позволил вам участвовать в беседе, поскольку это семейное дело и его следует уладить внутри семьи. Однако до тех пор, пока мое завещание не нарушает условия нашего брачного договора, а так оно и есть, ни раздел моего состояния, ни будущее моего рода вас не касаются.

– Когда мы поженились, Валькарсели барахтались в долгах, и мои деньги спасли вас от разорения. Следовательно, раздел имущества, увеличившегося благодаря мне, касается в первую очередь меня, а я решительно возражаю против того, что вы задумали.

– Я понял вас, – выпалил дон Пелайо, выпятив челюсть. – Тем не менее решение принимаю я, и оно останется неизменным.

– Если, по мнению вашей милости, разногласия надо уладить внутри семьи, не будете ли вы любезны хоть сколько-нибудь уважать наше мнение? – возразил Энрике. – Ни ваша супруга, ни ваш наследник не одобряют изменения завещания в пользу Мигеля. Вы действительно не желаете считаться с нами?

– Не понимаю такого бурного негодования по столь ничтожному поводу. Я счел правильным освободить тебя от забот о кузене. Неужто ты предпочел бы пункт, обязующий тебя содержать его sine die[29]?

– Я бы предпочел держать его sine die в Валенсии, подальше от моего дома, – грубо оборвал его Энрике.

– Кто-нибудь видел новое завещание? – спросила донья Франсиска.

– Нет. Я ничего не говорил даже Мигелю.

– Советую вам этого не делать, – заметил Энрике. – Честолюбивые мечты могут обернуться большим разочарованием.

– Это не мечты, сынок. Это закон.

– Закон тут ни при чем, – возразил Энрике, вставая. – Это предательство, которого я вам никогда не прощу. Извините, матушка. Я должен уйти. Мне противно дышать одним воздухом с этим человеком.

Бросив испепеляющий взгляд на изменившегося в лице дона Пелайо, он вышел из кабинета.

– До чего же вы, должно быть, обожаете Мигеля, раз пожелали так унизить Энрике, – набросилась на него донья Франсиска. – Такое рвение необычно, когда речь идет об отношениях дяди и племянника. Я всегда подозревала, что знаю правду, и теперь это очевидно.

– Не понимаю, что за правду вы имеете в виду, – уклончиво возразил дон Пелайо: если учесть, какой взрыв чувств вызвала наименее остросюжетная глава этой истории, даже сумасшедший не стал бы раскрывать остальное.

– Вы все отлично понимаете. Это ваши делишки, я могу о них только догадываться.

– Единственная правда состоит в том, что ваша необъяснимая неприязнь к Мигелю заставила меня уделять ему больше внимания, чем Энрике, и вот результат: в сердце нашего сына бесцеремонно вторглись зависть и злоба.

– И вы возлагаете ответственность за это на меня? Какой цинизм, да хранит меня небо! Давайте поговорим начистоту. Раз уж вы так кичитесь своей знатностью и благородным происхождением, признайтесь откровенно: по-вашему, это благородно – возлечь с другой, а потом заставлять меня испытывать нежные чувства к плоду супружеской неверности? Считаете ли вы, идальго, правильным называть мои претензии необъяснимыми, а затем утверждать, что именно моя неприязнь заставила вас лебезить перед ублюдком, чье присутствие я вынуждена терпеть в собственном доме?

– Хватит фантазий! – пробормотал дон Пелайо, не ожидавший, что супруга напрямую выскажет свои унизительные подозрения. – Нечего оправдывать свою жестокость, сочиняя сказки.

– Никаких сказок я не сочиняю и тем более ничего не оправдываю. Это не я надругалась над собственной семьей.

– Я тоже этого не делал, – упорствовал дон Пелайо.

– Вранье! – негодующе вскричала донья Франсиска. – Слушайте меня внимательно, проклятый обманщик. Да, я молчала, пока вы унижали меня как женщину, но материнская любовь не знает границ. Я буду защищать права Энрике до последнего вздоха. Кабрера де Монтилья копили состояние не для того, чтобы вы отдали его внебрачному ребенку. Что касается Мигеля, я готова терпеть его и дальше, как терпела годами, уж я-то уважаю наш род и ставлю его честь выше своей женской гордости. Однако в один прекрасный день я лишу его содержания, выделенного за мой счет, и пинками вышвырну вон. Клянусь Богом, этот день не за горами.

Скрывая за надменностью терзавшую ее ревность, она вздернула подбородок и вышла.

Оставшись наедине с собой в пустой библиотеке, дон Пелайо окончательно пал духом.

– Ее слова не лишены оснований, – задумчиво произнес он, бессильно уронив голову. – Эх, Пелайо! Вот до чего доводит гордыня! Несмотря на множество грехов, обременяющих твою душу, ты всегда считал себя рыцарем чести, но тебе до него далеко.

После изречения жестокого приговора его глазам открылась неторная тропа. На ней не было никаких следов, ни славных, ни предательских, будто его нога не ступала на нее, будто вместо действительности он жил иллюзией.

Так оно и было. Он считал себя представителем славного рода Валькарселей, как вдруг оказалось, что вместо герба честности на его знамени вышита эмблема лжи; вырвавшись из уст доньи Франсиски, эта ложь стремительно набирала силу и грозила вызвать ураган, которому суждено было стереть все следы его существования.

Он перестал оглядываться на прошлое, не чувствовал настоящего и сомневался в будущем. Он заблудился в собственном лицемерии и зачеркнул все, что случилось с ним от рождения.

Потрясенный, он вздохнул.

Еще вчера он изнемогал от никому не ведомой жизненной истины. Сегодня его угнетало отсутствие истинной жизни.