Уже смеркалось, когда по городу потянулась длинная вереница экипажей, направлявшихся на торжество по случаю восемнадцатилетия Энрике Валькарселя.

Празднование проходило в семейной резиденции, роскошном особняке на пересечении улиц Пальма и Анча-де-Сан-Бернардо, ставшем плодом рискованной сделки с недвижимостью, проведенной доном Пелайо в 1601 году, когда Филипп Третий перенес двор в Вальядолид.

Отъезд монарха привел к упадку Мадрида. Аристократы, жаждавшие держаться поближе к трону, собрали свои роскошные вещи и последовали за повелителем, чужеземцы испарились, дипломаты, торговцы и все, кто желал выгодно вложить деньги, исчезли вслед за ними. Безработица достигла угрожающих размеров, сделки не заключались, продажи резко упали, строительство остановилось, особняки стояли пустыми.

Многие предприниматели разорились. Другие же, напротив, воспользовались случаем и купили пустующие поместья по бросовой цене. Подобные приобретения были крайне рискованными: если бы двор вернулся, а экономика оживилась, расходы окупились бы, а иначе владельцев ожидал крайне болезненный удар.

Все затаили дыхание, пока в 1606 году не произошло долгожданное возвращение двора и Мадрид вновь не обрел столичный статус.

Дон Пелайо был одним из тех, кто извлек выгоду из кризиса. Он приобрел два обширных участка на улице Анча-де-Сан-Бернардо, соединявшей дорогу на Фуэнкарраль со столицей, которая до переезда двора в Вальядолид пролегала вдалеке от оживленных мест, заросла бурьяном и мало подходила для человека с высоким положением в обществе.

Первоначально она называлась «улица Выздоравливающих» в честь расположенного на ней одноименного лазарета, который с годами превратился в цистерцианский монастырь, а затем ее назвали именем главы этого ордена: Сан-Бернардо-де-Клараваль. Чтобы отличать ее от Ангоста-де-Сан-Бернардо, узкой – «ангоста» – улочки в окрестностях Пуэрта-дель-Соль, ей дали прозвище «Анча», «широкая».

Противница сделки, донья Франсиска отказалась селиться на пустыре, «заросшем, замусоренном и зловонном, где тошнотворен даже сам воздух». Дон Пелайо пытался убедить ее в том, что приобретение этой земли даст большую выгоду, она же доказывала, что сделка будет рискованной. После ожесточенных споров он махнул рукой и, не обращая внимания на протесты супруги, приобрел участки, соединил их и построил величественный дворец.

Чрезмерные расходы подорвали их бюджет, и семейное благополучие пошатнулось. Зная, что, если король не пожелает вернуться в Мадрид, случится катастрофа, встревоженный дон Пелайо молил Бога благословить его вложения, а разъяренная донья Франсиска проклинала его за траты. Проклятья стихли, когда поносимая Франсиской Анча-де-Сан-Бернардо оказалась в блеске славы благодаря знаменитому ордену иезуитов, который возвел на ней послушнический корпус, и дону Родриго Кальдерону, видному министру: после возвращения двора в Мадрид он также переехал на эту улицу.

Присутствие важных особ привлекало на улицу все новых сановников и магнатов. Улица действительно находилась далеко от Алькасара, а престиж влиятельного лица напрямую зависел от того, насколько близко ко двору располагалось его гнездо, однако место приобрело такую популярность, что в конце концов многие решились на переезд. Так затрапезная Анча-де-Сан-Бернардо превратилась в изысканную улицу, принеся процветание обосновавшимся на ней семьям, в том числе дону Пелайо, чей безрассудный порыв обернулся несомненным успехом.

Поместье, отгороженное от улицы высокой стеной, занимало целый квартал; угловая башня с остроконечным шпилем свидетельствовала о знатном происхождении его обитателей. Построенное из гранита, кирпича и дерева, оно отличалось строгостью, как и прочие дома мадридской знати, но только внешне. Постройки, состязавшиеся в величии с Алькасаром, раздражали короля, и состоятельные люди скрывали свои возможности, экономя на наружной отделке и отводя душу на внутренней.

Помимо главного здания, в поместье имелись каретный сарай, конюшня, курятник, кухни, хозяйственный двор, склады для хранения воска, дров, угля, масла и снега, резервуар для воды, винный погреб, печь, зернохранилище и прочие вспомогательные постройки. Сбоку к нему примыкал цветник с пятью клумбами и мощеными дорожками, которые сходились на небольшой площади с мраморным фонтаном. С другой стороны простирался фруктовый сад, засаженный миндалем, вишней, айвой, сливой и грушей; в нем также росло столетнее фиговое дерево, тень от которого падала на беседку.

В тот день особняк сиял как никогда благодаря рвению слуг. Все старались больше обычного, опасаясь, что на их голову обрушится несчастье, постигшее бедного раба Хоселильо: несколько дней назад хозяева так отделали его, что он до сих пор лежал без сознания.

В семь часов вечера начали прибывать гости. У входа толпилась армия лакеев: одни приветствовали приглашенных, другие провожали их в дом. Гости пересекали галерею, увешанную полотнами разных школ, стилей и эпох, уставленную мебелью из черного дерева, инкрустированной перламутром, скульптурами на алебастровых пьедесталах, витринами, полными китайского фарфора, статуэток из слоновой кости и золотых шкатулок, украшенных драгоценными камнями.

Галерея вела в обширную прямоугольную гостиную, свод которой украшала громадная фреска, изображавшая приход весны, а стены – несколько фламандских гобеленов, которые рассказывали историю Ромула и Рема. Комнату освещали свечи в серебряных канделябрах; пажи присматривали за тем, чтобы свечи не коптили. Бронзовые жаровни согревали воздух, душистая амбра в венецианских кувшинах придавала ему приятный запах, квартет музыкантов создавал праздничную атмосферу.

Вокруг танцевальной площадки стояли скамейки из красного дерева и табуреты с дамасскими подушками. Плотные шторы малинового бархата прикрывали окна двух эркеров, между которыми имелась застекленная дверь на террасу, где также были жаровни и скамейки. Холодная погода не давала собираться под открытым небом, но прекрасный сад и украшавшие его разноцветные светильники побуждали совершить небольшую прогулку.

Стоявшие у входа в зал два лакея в шелковых ливреях приветствовали гостей.

– Дон Родриго Саласар-и-Эрнандес де Сомоса Миранда де Ховельянос, герцог Вильясолано и гранд Кастилии, – провозгласил один из них. – Его супруга, донья Элена Агуадо де Аларкон, маркиза Риодульсе, и их дочь, донья Исабель Саласар-и-Эрнандес де Сомоса Агуадо де Аларкон.

– Дон Гонсало Сото де Армендия и Фреснеда де Перальта с супругой, доньей Эльвирой Нуньес дель Аламо, маркизы Веларде и графы Вальдемайор, – добавил другой. – Их дети, дон Альваро и донья Менсия Сото де Армендия Нуньес дель Аламо.

Названные особы двинулись к дону Пелайо, донье Франсиске и Энрике, которые ждали в гостиной.

Дон Родриго, рослый, импозантный аристократ, излучал приветливость, но в то же время властность, что одновременно пугало и очаровывало. Благодаря участию в боях и военным упражнениям, которым он предавался по возвращении домой, его торс был мускулист, а длинные ноги настолько стройны и сильны, что ему не надо было ничего совать в чулки для придания голеням внушительного вида.

Волосы – множество непослушных локонов шоколадного оттенка – были зачесаны назад, открывая на редкость привлекательное лицо: орлиный нос, выступающая челюсть, серые глаза, излучающие благородство и ум. Бородка скрывала рассеченный надвое подбородок, а усы придавали серьезность хитроватой улыбке.

Поверх золотистого муарового хубона на нем была куртка из дорогой алой ткани, расшитой золотыми струями, с рубиновыми пуговицами. Рукава из такой же материи, расшитой рубинами, обтягивали мускулистые руки. Из рукавов вырывался каскад белоснежных голландских кружев, а фреза, накрахмаленная и безупречно белая благодаря тончайшей голубой заморской пудре, приподнимала подбородок, подчеркивая родовитость.

Нижняя часть его одеяния также поражала своим великолепием: черные бархатные панталоны, белые вязаные чулки, шелковые подвязки и узкие парадные туфли с закругленными носами и красно-желтыми шелковыми розами из лент, которые служили завязками.

Куда менее рослый и корпулентный дон Гонсало не обладал подобной статью, но также излучал благородство. Его редкие светлые волосы отливали сединой, широкий лоб пересекали глубокие морщины, на носу вздулись вены, а увядшие щеки были отчасти прикрыты усами, закрученными с помощью трагакантовой смолы и скрывавшими лукавую, но обаятельную улыбку. Голубые глаза под густыми седеющими бровями сияли умом, как и у дона Родриго, но не присущим тому благородством. Дон Гонсало слегка подволакивал правую ногу, обтянутую панталонами из расшитой серебром бирюзовой парчи, однако этот недостаток нисколько не портил его, даже, напротив, придавал ему вид бывалого воина.

Оба гостя тепло обнялись с доном Пелайо. Некогда все трое сражались под командованием дона Педро Тельес-Хирона, герцога Осуны[28]. В то суровое время между доном Гонсало и доном Родриго завязалась тесная дружба, которая вскоре дополнилась родственными узами после помолвки их первенцев, Бельтрана и Исабель.

Дон Пелайо был рад видеть обоих. Эти пользовались его доверием – настолько, что он подумывал сделать их свидетелями при составлении нового завещания, – однако из-за постоянных разъездов он виделся с ними редко, и постепенно его отсутствие охлаждало их дружбу. Тем не менее стоило всем троим воссоединиться, прежняя теплота возвращалась.

– Мои дорогие друзья! – воскликнул дон Пелайо. – Как же я счастлив вас видеть!

– Если бы вы участвовали в наших посиделках, то лицезрели бы нас куда чаще, – упрекнул его дон Гонсало. – Мы с Родриго вас ждем, а вы к нам не заглядываете.

– Умоляю вас, Пелайо! – пошутил дон Родриго. – Смилуйтесь, явитесь как-нибудь ко мне. Общество этого хромого задиры наводит тоску.

– Спасение вас от турецкой сабли на мысе Корво стоило мне ноги, неблагодарный болтун, – запротестовал дон Гонсало.

– Он прав, Родриго, – подтвердил дон Пелайо. – Без его шпаги лежать бы вам в деревянном камзоле до скончания веков. Вы должны воздать ему честь.

В августе 1613 года все трое сражались при мысе Корво: Испания одержала в этой битве свою вторую по важности, после Лепанто, победу над Османской империей, которая стала одним из величайших деяний герцога Осуны. В разгар схватки дон Родриго упал к ногам сарацина, который немедленно занес над ним саблю. Однако острие, метившее в сердце дона Родриго, угодило в ногу дона Гонсало, который кинулся на помощь другу и обезвредил противника.

Рана заживала плохо, развилась инфекция, которая чуть не унесла его на тот свет. Итогом злоключений стали безнадежная хромота дона Гонсало и бесконечная благодарность его друга: дон Родриго использовал любую возможность, чтобы дружески подшутить над своим спасителем, что не отменяло ни признательности его, ни нежности.

Пока друзья болтали, а донья Франсиска развлекала светской беседой их жен, дети дона Гонсало, Менсия и Альваро, а также Исабель, единственная дочь дона Родриго, держались в сторонке и благоразумно помалкивали.

В свои тринадцать лет Исабель, юная девушка, о которой мечтал Энрике, уже была красавицей с великолепными каштановыми волосами, тонкими темными бровями и густыми ресницами, обрамлявшими ослепительные серые глаза, в которых то плясали изумрудные искорки, то воцарялась тьма, подобная ночному океану, посеребренному луной. Безупречная фарфорово-белая кожа, высокие припухшие скулы, точеный носик и крошечный рот с белоснежными зубами довершали ее облик, придавая лицу несомненное очарование.

Менсия, закадычная подруга Исабель, тоже тринадцатилетняя, была, как и она, красавицей – белокожей, с искрящимися голубыми глазами, такими прекрасными, что, казалось, они вмещали в себя мадридское небо. Глаза же ее пятнадцатилетнего брата Альваро, русоволосого, как сестра, были не небесно-голубыми, а золотисто-медовыми. Веселый и живой, он обожал лошадей, турниры, оружие… и Исабель.

Поскольку Исабель была невестой его брата Бельтрана, он пытался изгнать ее из своего сердца – намерение похвальное, но обреченное на провал, ибо он влюбился в тот самый миг, как взгляд океанических очей остановился на нем и сразу же потеплел. И более того, Исабель отвечала ему взаимностью и у них был бурный роман, о котором знала только Менсия.

Дон Пелайо и донья Франсиска, поглощенные болтовней, не обращали внимания на трех молодых людей, зато Энрике не сводил с них глаз. Он поприветствовал всех, но неодинаково горячо.

– Альваро и Менсия, рад вас видеть, – сказал он вежливо, но сухо, затем смягчился, обратившись к своей нереиде. – Моя дорогая Исабель! Вы бесподобны.

– Благодарю, – ответила Исабель и покраснела, заметив восхищенный взгляд Энрике. – Поздравляю с днем рождения. Надеюсь, праздник пройдет на славу.

– Может ли быть иначе, когда на него явилась столь восхитительная дама? – изрек Энрике.

– Присоединяюсь к поздравлениям, – сказал Альваро и нахмурился, заметив, как растерялась девушка.

– Прошу прощения за отсутствие моего старшего сына, – обратился к Энрике дон Гонсало: увлеченный беседой взрослых, он не заметил, как растет напряжение среди молодых. – Герцог Осуна, оказывающий ему большое доверие, назначил его командиром отряда в Неаполе, пока сам он улаживает кое-какие недоразумения в Алькасаре.

– Извинения приняты, сеньор. Заверьте его в моем почтении, прошу вас. Я восхищаюсь самоотверженностью наших солдат.

– Чем больше хвалят воинов, тем выше их боевой дух, – гордо сказал дон Гонсало. – Не беспокойся. В ближайшем письме я передам ему твои ободряющие слова.

– Извините, что вынуждена прервать вашу приятную беседу, но гости продолжают прибывать, и мы должны их поприветствовать, – объявила донья Франсиска с дежурной улыбкой.

– Позвольте мне исполнить свой долг хозяина. Скоро я разыщу вас, и мы продолжим вспоминать былые подвиги, – предупредил друзей дон Пелайо.

Ведя беззаботные и любезные разговоры, собравшиеся переместились в соседнее помещение. Их тотчас же окружили лакеи и, церемонно поклонившись, вручили каждому гостю памятный подарок по случаю знаменательного события: мужчинам – кружевные платки и кожаные кисеты, женщинам – перчатки из Оканьи и веера из слоновой кости.

Стоя в отдалении, Энрике не сводил глаз с Исабель. Он знал, что его внимание к девушке не осталось незамеченным ею, хотя со стороны все могло выглядеть иначе: она усиленно делала вид, будто занята чем-то другим. В отличие от Менсии, ненавидевшей Энрике, Исабель считала его учтивым и заботливым, однако он не внушал ей никаких романтических чувств. Не любила она и Бельтрана Сото де Армендия, которому была обещана в семилетнем возрасте, – ее сердце, равнодушное к чужим матримониальным планам, выбрало не того брата.

– Что будешь делать, если приблизится Энрике? – спросила Менсия.

– То же, что делает благовоспитанная дама рядом с нежелательным ухажером: вести себя вежливо, но прохладно.

– Меня бесит, что этот болван вертится вокруг вас, – пробормотал Альваро.

– Тогда уведите меня отсюда, – чуть слышно взмолилась Исабель.

– К самим звездам, если вам угодно, – прошептал он, лаская ее взглядом.

– Вы не могли бы вести себя сдержаннее? – возмутилась Менсия. – От вас за версту несет нежностью, неуместной между будущими свойственниками.

– Я всего лишь хочу избавить Исабель от этого овода, – стал защищаться Альваро.

– Лучше сказать, осы, – проворчала Менсия. – Энрике ведет себя так, будто вот-вот вонзит жало.

– Он предупредителен и любезен, – возразила Исабель, – к тому же хорош собой. Может, тебе стоит вести себя с ним чуть ласковее? Тогда он наконец заметит тебя и отстанет от меня.

– Быть ласковой с этим чудовищем? Ты не представляешь, как отвратительна мне его физиономия.

– Потише, сестра, – скомандовал Альваро. – Чудовище приближается к нам.

Энрике подошел к компании и встал возле Исабель – возможно, чуть ближе, нежели позволяли приличия.

– Как проходит вечер? – спросил он.

– В соответствии с событием, – ответил Альваро, который невольно скорчил гримасу досады, видя, как близко Энрике подобрался к его возлюбленной. – Восемнадцать лет – важная веха.

Энрике решил, что недовольство Альваро вызвано его присутствием, а не близостью к девушке, обиделся и высокомерно отпустил колкость:

– Особенно, если речь идет о наследнике. Достигнув этого возраста и возглавив род, мы взваливаем на себя множество обязанностей, но получаем и привилегии. Зато вам, вторым по старшинству сыновьям, достаются сплошные неприятности. Должно быть, обидно принадлежать к знатному роду и беспокоиться о завтрашнем дне, который заранее обеспечен Бельтрану?

– Вовсе нет, – с вызовом отозвался Альваро. – Я горжусь тем, что принадлежу к роду Сото де Армендия. Кроме того, брату ничто не достанется даром. Напомню, что он воюет в Неаполе за Испанию, в то время как другие наследники устраивают вечеринки и отпускают резкие и несправедливые замечания в адрес своих гостей.

– Что вы имеете в виду? Я всего лишь указал…

– Какой волнующей была встреча наших отцов с доном Пелайо! – перебила его Менсия, опасавшаяся скандала. – Трогательно, правда, Исабель?

– Очень, моя дорогая. Все трое чуть не плясали от радости.

– Кстати, о танцах: не могли бы вы предоставить один из них мне? – спросил Энрике.

– К сожалению, не могу, – отказалась Исабель, полная решимости заставить его заплатить за презрение к Альваро. – У меня все расписано.

– Наверняка кто-нибудь из счастливчиков уступит эту привилегию хозяину, – не сдавался уязвленный Энрике.

– Вряд ли, – парировал Альваро. – Второй по старшинству сын – один из них, и он не подумает вам уступить. Обидно, наверное, быть первенцем знатного рода и при этом беспокоиться о танце, который дарят мне?

– Смотрите-ка, Энрике! – воскликнула Менсия, снова прерывая ссору. – А вот и ваш кузен Мигель. Хм… Куда это он?

Стараясь оставаться незамеченным, Мигель спрятался в углу.

Будучи ровесником Исабель и Менсии, он был до того тщедушным, что выглядел от силы лет на десять. Этот мальчик с угольно-черными волосами и глубокими темными глазами из-за своей бледности казался едва ли не прозрачным и походил бы на привидение, если бы не два оттопыренных, вечно красных уха, свидетельствовавшие о том, что под этой тусклой кожей все-таки течет настоящая кровь.

Дон Пелайо также заметил его. Он пытался сосредоточиться на оживленной болтовне дона Родриго и дона Гонсало, чтобы отвлечься от беспокойства, но ему это не удавалось. Через несколько дней после первого визита Себастьян Кастро отправил ему сообщение о том, что новое завещание составлено и его можно подписать. Накануне праздника дон Пелайо вновь посетил контору вместе со свидетелями и поставил свою подпись. Он нарочно сделал это перед самым торжеством, думая, что сможет хорошенько повеселиться, освободившись от тревоги, которая не давала ему ни минуты покоя. Однако он так и не почувствовал облегчения: его терзали угрызения совести. Будущее Мигеля было определено, но, действуя исподтишка, он будто предавал Энрике, и теперь его снедала неодолимая потребность признаться во всем.

Подавив горький вздох, он отбросил тяжелые мысли и вернулся к настоящему. Машинально сунув руку в карман, где хранился перстень, предназначенный для Энрике, он мысленно пожелал скорейшего завершения торжества, чтобы вручить сокровище сыну. Потом, рассеянно улыбнувшись в ответ на остроту дона Родриго и ироничную реплику дона Гонсало, он стал внимательно следить за Мигелем. Убедившись в том, что мальчик не собирается примкнуть ни к одной компании, он огорченно покачал головой, извинился перед товарищами и подошел к нему с любезным, но решительным видом.

– Рад тебя видеть, племянник. Собираешься прятаться за шторой, пока не закончится прием?

Мигель вздрогнул, испуганный неожиданным упреком, и съежился, как беззащитный зверек.

– До-до-добрый в-в-в-вечер, дядя, – отозвался он, заикаясь. – Просто… мне… мне не хочется веселиться, пока Хоселильо умирает.

– Разве лекарь, которого я послал, не облегчил его страданий?

– Он заявил, что не ухаживает за рабами, и даже не подошел к нему.

– Он ведет себя так бессовестно по наущению Франсиски, – глухо пробормотал дон Пелайо: избиение Хоселильо вызвало жесточайшую ссору между супругами. – Верно, она приказала врачу отказаться от ухода за юношей. Дьяволица, а не женщина! Переговорю с ней еще раз.

– Не делайте этого, – боязливо попросил Мигель. – Тогда она разозлится, бросится к Хоселильо и убьет его. Она сказала, что я отвлекаю его от обязанностей, отсюда и наказание. Если он умрет по моей вине, я себе этого не прощу.

– Если такое случится, виновата будет она, не ты.

– Не говорите ей ничего, и она не станет никого обвинять. Умоляю вас, дядя. Давайте побережем Хоселильо.

– Договорились. Не будем выводить ее на чистую воду. В конце концов, какой смысл толковать с демоном о доброте? Приглашу еще одного лекаря и позабочусь о том, чтобы он выполнил свои обязанности.

– Благодарю вас.

– Лучшая благодарность для меня – участие в вечеринке. Явились брат и сестра Сото де Армендия и дочь Саласаров, а, насколько мне известно, с этими троими ты ладишь.

– Может быть, позже, – пробормотал Мигель, заметив рядом с ними Энрике. – А пока я присяду и немного отдохну.

– От чего же ты устал? Уж точно не от общения! Признайся, ты не желаешь идти, потому что там Энрике.

Ошеломленный таким напором, Мигель не осмеливался открыть рот и поэтому не мог ни согласиться со словами дона Пелайо, ни опровергнуть их. Однако ему не нужно было ничего говорить. Его виноватый вид был красноречивее любых слов.

– Ты не должен пасовать перед ним, сынок, – заметил дон Пелайо уже не так сурово. – Я не узнаю тебя в этом угрюмом и замкнутом нытике. Когда-то ты излучал жизнелюбие.

– Наступила зрелость, полагаю, – возразил мальчик, не отрывая взгляда от пола.

– Мне кажется, дело скорее в страхе перед Франсиской и Энрике. Но не так страшен дьявол, как его рисует наше воображение, Мигель. Соберись с силами и выйди ему навстречу. Волк сожрет тебя, если ты будешь вести себя как ягненок, а если ты научишься ему подражать, он не посмеет напасть, ибо волк не ест других волков.

– Я не ягненок и не волк, дядя. Я просто благоразумен.

– Благоразумие не исключает храбрости. Мы, Валькарсели, не поворачиваемся спиной к врагу, прикрываясь отговорками. Мы выставляем грудь вперед, держим высоко свое знамя и не позволяем никому себя попирать. Итак, отбрось трусливые предлоги и сделай честь своему гордому имени.

– Пожалуйста, дядя…

– Спор окончен, молодой человек. Отправляйся к Сото де Армендия и покажи Энрике свои волчьи клыки.

Мигель, не обладавший волчьими клыками и похожий скорее на закалываемого ягненка, повиновался.

* * *

– Я была бы рада пообщаться с Мигелем, – заявила Менсия, пока дядя и племянник были заняты беседой. – Давно его не видела.

– Мы тоже не слишком часто с ним видимся, хотя живем под одной крышей, – раздраженно фыркнул Энрике. – Он не покидает своих покоев, а когда удостаивает нас своим появлением, выглядит как призрак среди живых людей. Не говорит, не двигается, не моргает… Это довольно страшно.

– А мне он симпатичен, – призналась Исабель. – Должно быть, этот замкнутый мальчик чувствует себя неуверенно среди стольких гостей, и тем не менее он старается превозмочь себя в день вашего праздника. Я считаю это хорошим подарком на день рождения.

– Самый дорогой подарок можете преподнести только вы, – повторил Энрике. – Подарите мне один танец, и вы сделаете меня счастливым.

Сознавая, что очередной отказ будет граничить с оскорблением, Исабель смолкла и уже собралась было согласиться, когда послышался робкий голос:

– Добрый вечер, Альваро. Рад приветствовать вас.

– Мигель, как хорошо, что вы здесь! – воскликнул тот, так обрадованный неожиданным вмешательством, что едва не бросился в объятия новоприбывшего. – Помните мою сестру Менсию и донью Исабель Саласар?

– И ту и другую невозможно забыть, – ответил Мигель с застенчивой улыбкой. – Вы прекрасно выглядите, сеньориты. Впрочем, как всегда.

– Откуда вам знать, что мы выглядим прекрасно, как всегда, если вы нас почти не посещаете, эдакий вы льстец? – пошутила Менсия, не подавая вида, насколько она польщена. – Где вы прячетесь? Мы как раз говорили о том, как редко имеем счастье лицезреть вас.

Мигель настолько смутился, что не мог вымолвить ни слова, и закашлялся. Он не привык быть в центре внимания: это лишало его уверенности в себе, а заодно и дара речи.

– Когда… хм… когда вокруг столько народу, я чувствую себя не в своей тарелке, – залепетал он, справившись с оцепенением. – На самом деле я не очень люблю общаться с людьми.

– Тогда возвращайтесь в свое уединение, потому что людям вы, в свою очередь, не нравитесь, – в ярости выпалил Энрике: появление мальчика не позволило ему заполучить желанный танец. – Даже слуги осеняют себя крестным знамением, когда вы проходите мимо.

За этими бесцеремонными словами последовало напряженное молчание. Мигель, оробев, уронил голову.

– Я пойду в сад, – сказала Исабель, которой стало неловко. – Мне нужно подышать свежим воздухом.

– Позвольте мне сопровождать вас, – не растерялся Энрике.

– Нет, благодарю, – сухо возразила девушка. – Вы не должны покидать свой праздник. Альваро и Менсия скрасят мое одиночество. А еще Мигель. Нам он по душе.

– А как же танец? Вы мне не…

Притворившись, что не расслышала, Исабель удалилась, за ней последовали Альваро, Менсия и растерянный Мигель. Энрике, оставшийся один посреди гостиной, недоуменно поднял брови и зарделся от стыда. Услышав шепот и даже смешки, он вышел из гостиной и укрылся в пустынной галерее. Там, сраженный унижением, он прислонился к стене и закрыл глаза.

Внезапно кто-то похлопал его по плечу.

– Маркес! – пробормотал он, вздрогнув от неожиданности. – Ну и напугали вы меня, черт бы вас побрал!

– Я увидел, что добыча от вас ускользнула, и пришел вас утешить.

– Эта вертихвостка соблазняет меня, а потом отталкивает, – прошипел разъяренный Энрике. – Подумать только, отказала мне в танце. Мне! Хозяину! Какое бесстыдство! И вдобавок высмеивает меня перед всеми, не давая слова сказать.

– Эти «полторы накидки» все такие. Изводят кабальеро, а затем ускользают. Хорошо, что есть на свете «полнакидки», которые умеют утолить наш пыл.

Только этим, по мнению Маркеса, порядочные женщины отличались от проституток. Согласно правилам, последние прикрывались накидкой, доходившей до пояса, накидка же порядочных женщин волочилась по земле.

– Доступные меня не возбуждают, а шлюхи слишком податливы, – возразил Энрике. – Меня заводят те, которые сопротивляются. Исабель так и делает, но она знатного рода, и я не могу заполучить эту сеньориту, прибегнув к обычным ухаживаниям.

– Обычным ухаживаниям? – засмеялся Маркес. – Вы имеете в виду пытки, насилие и убийство? Нет, дружище! Эти нежности не по вкусу аристократкам.

– Чертова сучка! Терпеть не могу таких баб: говорят «нет», а от самих за версту разит чертовым «да».

– Когда есть марранки, зачем нам пуританки? Первые задирают юбки под звон монет, и готово. Ни ложного целомудрия, ни всяких там прыжков и ужимок. Знаете, как мы, военные, называем любовниц, которые помогают выпустить пар на фронте? Давалки. Да благословит Бог этих славных кумушек! Со времен похода во Фландрию помню Томасу. Пресвятая Дева! Один взмах ее ресниц воскресит мертвеца.

– Именно такова Исабель. Это как раз в ее духе. Едва сдерживаю себя.

– Нет уж, дружище! Не позволяйте какой-то девке испортить вам день рождения. Гостиная полна прелестниц, жаждущих ваших объятий.

– Мне они не нужны, – гневно проворчал Энрике. – Я же сказал, доступность меня не возбуждает.

В этот момент мимо шла горничная: светлые глаза, темные локоны – точь-в-точь Исабель. Она несла поднос с яствами и, заметив, что мужчины преградили ей путь и не хотят посторониться, остановилась.

– Можно пройти, сеньоры? – пробормотала она, краснея.

Обменявшись понимающим взглядом, Энрике и Маркес молча отошли в сторону, и она возобновила свой путь. Не отрывая от нее глаз, Энрике зловеще улыбнулся:

– Как я уже говорил, послушные кобылицы мне наскучили. Предпочитаю усмирять диковатых. А пока я добиваюсь своей недоступной красотки, развлекусь с другой, которая так ее напоминает.

– Я верно угадываю ход ваших мыслей? – спросил Маркес, облизнув губы.

– Я не мыслю, солдат. Я действую. Быстро ступайте во двор и приготовьте свою лошадь. Отправлю к вам девицу под каким-нибудь предлогом. Хватайте ее и везите к началу дороги на Горелую мельницу – это на пересечении с Сан-Бернардино. Встретимся там.

– Вы уверены? Гости хватятся хозяина.

– Вряд ли. Разве удивительно, что я исчез вместе с одной из «маленьких русалочек, жаждущих моих ласк»?

– Совсем нет! – воскликнул Маркес, предвкушая потеху. – Итак, повеселимся. Жду вас на дороге к Горелой мельнице.

Энрике остался в галерее и принялся ждать служанку.

– Погоди, – остановил он девушку, когда та возвращалась. – Я не знаю тебя. Кто ты такая?

– Новая горничная, сеньор. Кандела Боуса, к вашим услугам.

– Значит, тебя наняли недавно?

– Только вчера.

– Много ли у тебя знакомых в городе?

– Нет, сеньор. Мы только что прибыли из Астурии. Мои родители нашли работу на рынке Пласа-Майор, а я попала сюда благодаря донье Констанции Кубильо.

Энрике удержался от довольной гримасы. Новенькая? Отлично. Мало знакомых? Еще лучше.

– Кто такая Констанция Кубильо?

– Матушка, устраивающая девушек в услужение. Священник из прихода Сан-Фелипе дал обо мне хороший отзыв на бирже Буэн-Сусесо, где нанимают безработных служанок, и донья Констанция пообещала найти мне место в обмен на два реала.

– Сколько тебе лет?

– Пятнадцать, сеньор.

– Хорошо, пятнадцатилетняя Кандела Боуса. Отправляйся в сад и проверь, заперта ли калитка. Я там прошел и не помню, повесил ли замок. Боюсь, залезет какой-нибудь негодяй и напугает нас.

– Я не могу отлучиться. Если вам угодно, я доложу обо всем старшему лакею, и он пришлет кого следует.

– Тебя посылаю я, Энрике Валькарсель: мое имя и положение дают мне право указывать старшему лакею, а заодно и тебе.

– Так, значит, ваша милость… Простите, сеньор. Я еще не знаю всех членов семьи.

– Принимаю твои извинения. А теперь проверь калитку, как я велел.

– Я мигом, дон Энрике, – кивнула Кандела и побежала исполнять приказ.

С целеустремленностью хищника и волчьим оскалом Энрике направился в свои покои на поиски подходящей одежды, которую не жаль было запятнать кровью. Когда Кандела подошла к садовой калитке, Маркес уже поджидал ее, притаившись в засаде. Он схватил девушку, нанес ей пару ударов, от которых она едва не потеряла сознание, вставил кляп ей в горло и заткнул рот другой тряпкой, еще зловоннее. Затем он набросил на девушку мешок и перекинул через седло, наподобие поклажи. Но та оправилась от предыдущих ударов и стала отчаянно извиваться, пытаясь позвать на помощь: тогда он без всяких церемоний ударил ее кулаком по голове так, что она лишилась чувств.

Маркес свернул на дорогу к Горелой мельнице и вскоре остановился. Через некоторое время показался Энрике. Он сменил нарядные туфли на походные сапоги и сидел верхом на коне, которого обычно не брал. Спрятав лицо за краем плаща и низко опустив на лоб широкополую шляпу, он протянул Маркесу темное покрывало и велел набросить его на себя.

Вооружившись должным образом и не произнеся ни слова, оба подстегнули лошадей и помчались прочь размашистым галопом.

* * *

Хуан де ла Калье жил вместе со своим отцом в хижине в конце улицы Леганитос, в квартале, расположенном к северо-западу от центра, почти за пределами Мадрида, неподалеку от унылой пустоши, тянувшейся по обеим сторонам дороги к Горелой мельнице. То была чрезвычайно ухабистая и узкая дорога, которая огибала обрыв и заканчивалась возле одного из рукавов Мансанареса, где люди обычно прохлаждались в августовскую жару. Рядом с мостиком через реку стояла мельница, давшая название этому месту и построенная еще во времена католических королей, но так и не восстановленная после пожара.

С марта по октябрь дорога изобиловала купальщиками и гуляющими. Однако с наступлением холодов она становилась пустынной: обрыв и скользкая, покрытая инеем земля не располагали к прогулкам. Мало кто осмеливался пользоваться ею в зимнее время. Исключением были мукомолы, которым во время разлива реки не приходилось выбирать – они грузили свою продукцию на тартаны и плыли к ближайшим мельницам, – да искатели приключений, точнее безрассудные гуляки, которые отправлялись туда ради удовольствия поиграть со смертью. Среди последних был и Хуан. Живя неподалеку, он частенько посещал неприглядную пустошь, шатаясь в тех местах и летом, и в зимние месяцы, полные опасностей.

Он смело разгуливал вдоль оврага, а иной раз бросал вызов закону, таская съестное на великолепных угодьях, которыми в этих уединенных окрестностях Мадрида владели аристократы. Именно так появилось название «Леганитос», произошедшее от арабского «аль-ганнет» – «фруктовые сады» на языке добрых христиан. Его присвоили главной улице предместья, поскольку при мусульманах вдоль нее тянулись сады, щедро орошаемые многочисленными ручьями. Сады Флориды, Буйтреры, Горелой мельницы, Минильяс… Их было много, один наряднее и пышнее другого, поскольку они снабжались водой в изобилии. Все были обнесены изгородями для защиты от грабителей и мелких воришек, но Хуан обнаружил в них лазейки и свободно ими пользовался.

Он особенно любил Флориду, огромный сад, расположенный на холме под названием Лос-Альтос-де-Сан-Бернардино. Иногда он взбирался на вершину холма и любовался великолепными закатами: по его словам, они придавали небу Мадрида красоту, которую нищета не позволяла человеку созерцать на земле.

Как ни нравился Хуану сад, заходил он туда редко: сад находился в частном владении, а за посягательство на чужую собственность полагался немалый штраф. К счастью, это не имело большого значения, поскольку в окрестностях было полно других таких же холмов, не имевших ни имени, ни хозяина, и открывавшиеся с них виды тоже не разочаровывали.

В тот ноябрьский вечер, на редкость холодный, Хуан сидел на вершине одного из безымянных холмов. С ним были Матео и Антонио, братья-сироты, которых, как выяснил дон Мартин, юноша взял под свою опеку.

Тринадцатилетний Матео, которому можно было дать лет десять, поскольку он не рос ни в ширину, ни в высоту, владел тачкой и зарабатывал на жизнь перевозкой товаров, заодно обвешивая и обсчитывая клиентов. На нем были дырявые штаны и эспадрильи, лопнувшие спереди и обнажавшие черные от грязи пальцы. Единственной приличной вещью в его гардеробе была сальтамбарка, которую он накануне стянул в сушильне на берегу Мансанареса. Это была просторная накидка с откидными рукавами, какую носили лодочники, и, должно быть, раньше она принадлежала одному из членов этой гильдии, – по всей видимости, такому же тщедушному, как и Матео, поскольку она сидела на нем как влитая.

Густая шевелюра, украшавшая его голову, как бы возмещала смехотворно малое количество плоти в теле. Шафранового оттенка, вспыхивавшая на солнце медными искорками, эта копна была бы очень красива, если бы не топорщилась во все стороны и не была страшно грязной; вдобавок из нее там и сям торчали неопрятные клочья – когда волосы отрастали до плеч, Матео сам кромсал их ножом. В оливково-зеленых глазах искрились хитреца, обаяние и ум; вздернутый нос был таким же крохотным, как и он сам, а улыбка, говорившая об искреннем оптимизме, появлялась на его лице лишь изредка, поскольку губы не находили особых причин изгибаться кончиками кверху. Достававшаяся им пища была скудна, к тому же не было ни матери, ни отца, которых они могли бы поцеловать, а от постоянного болезненного воспаления и разрушительного воздействия ненастной погоды они шелушились и изобиловали кровоточащими язвами и незаживающими корками, потому что мальчик постоянно их тревожил, пытаясь рассмеяться, чтобы не заплакать.

Антонио, от рождения немому, к тому же страдавшему умственной отсталостью, исполнилось семь лет. У него были пухлый рот, карие глаза, такие же рыжеватые, как у брата, волосы, но более гладкие и менее пышные; на носу пестрели веснушки, а щеки горели от холода. Он то и дело расчесывал голову, населенную легионом вшей, а также уши, воспаленные от беспрерывного зуда. Его одежду составляли кафтан, в котором уместились бы четверо мальчуганов его телосложения, конусообразная шляпа с широкими полями и тряпье, защищавшее ноги от холода.

Хуан познакомился с братьями однажды вечером, когда, бродя по лавкам Сан-Фелипе, увидел Антонио, державшего волчок, который Матео не мог купить, а если учесть неусыпную бдительность бакалейщика – и стянуть. Сжалившись над парнишкой, обиженно надувшим губы, он вытащил недавно украденный кошель, купил игрушку и вручил ее малышу, который не мог прийти в себя от радости.

Так завязалась дружба, облегчавшая участь всех троих: Хуан заботился о братьях, добывая им пропитание, а те отвечали ему любовью, которую он не получал от отца.

Колокола пробили девять вечера.

Сидя на вершине холма и кутаясь в толстые шерстяные одеяла, трое друзей подвергались нещадным нападкам пронзительного ветра. Возвышавшиеся в отдалении угловые башни богатых домов и колокольни прорезали темноту, очерчивая профиль Мадрида.

– Похоже, в одном из замков рядом с Маравильяс что-то празднуют, – заметил Матео, указывая на ярко освещенный особняк Валькарселей.

– Там радость, а здесь гадость, – мрачно проворчал Хуан, наблюдая за тем, как Антонио крутит свой обожаемый волчок, с которым не расставался ни на мгновение. – Ну, мне пора. Сегодня утром мы с моим стариком поругались, и этот козел запретил мне выходить на улицу.

– Плохо дело! За закрытыми дверями он сможет колотить вас сколько вздумается.

– Тем более сейчас, когда у него нет работы. Он отводит душу в вине, а заодно и на моей спине. Сегодня так нажрался, что рухнул замертво, а я отправился предупредить вас, что некоторое время вы меня не увидите. Но я должен поторопиться с возвращением. Если, прочухавшись, он обнаружит, что меня нет, мне не снести головы.

– Я слышал о злодеях, которые за несколько мараведи готовы пристукнуть кого угодно. Дайте мне знать, и мигом присоединитесь к братству сирот.

– Что вы мелете! Прикончить отца – смертный грех. Хотите отправить меня в ад?

– По моему скромному мнению, вы уже в нем. Если же будете упорствовать в своем христианском милосердии, то вскоре отправитесь в рай.

– Если бы это избавило меня от ежедневных оплеух, я бы просто сбежал, – грустно пробормотал Хуан.

– Как долго он будет держать вас взаперти?

– Понятия не имею. Я слышал, что для перестройки фонтана Буэн-Сусесо требуются каменотесы. Молю Бога, чтобы его туда взяли, в противном случае вашему покорному слуге придет конец.

– Мы будем по вам скучать, друг, – огорченно вздохнул Матео.

– Не печальтесь. Скоро мы снова будем вместе. А пока не забывайте о добыче, которую я оставил вам в тайнике, в церкви Сан-Андрес. Пару вечеров назад я отправился на улицу Викарио-Вьехо, зашел на постоялый двор Пейне и обчистил кладовку.

– Должно быть, вы воспользовались секретным туннелем, ведущим внутрь постоялого двора, – заметил Матео с видом знатока.

– Откуда вам, черт возьми, про это известно? – пробурчал Хуан, раздосадованный тем, что приятель знает Град вдоль и поперек и его никак нельзя обескуражить. – Ни один человек о нем не слышал.

– Ни один честный человек, братишка. Мы, охотники до чужого добра, прекрасно его знаем. Я сам когда-то туда лазил, а потом перестал: как оказалось, его посещают тайные любовники. Говорят, какой-то парень встречался там с девицей, которая остановилась на постоялом дворе, и оба застряли. Может, это всего лишь сказка, но я в нее верю, потому что проход и в самом деле весьма узок. Тощий пролезет, двое – нет, и тем более если они лягут друг с другом, объятые страстью.

– По-моему, никакая это не сказка. Пройдоха застрял между стенами монастырской пещеры и женской пещеры, и, поскольку они не могли шевельнуться, пришлось ждать, пока пыл не уляжется.

– Представляешь, как глашатаи выкрикивали эту новость? – захохотал Матео. – Дамский угодник чуть не отбросил копыта, застряв между двумя пещерами!

Оба захохотали и начали покачивать бедрами, подражая главным героям истории. Не уловив эротического подтекста шутки, Антонио тоже засмеялся и вскоре получил озадачивший его подзатыльник. Отсмеявшись, Хуан снова помрачнел.

– Мне пора, – неохотно буркнул он. – Держите свечу. Я знаю дорогу наизусть, и свет мне не нужен.

– Вряд ли она нам пригодится. Это уже не свеча, а огарок.

– Как только смогу выбраться из дома, сразу вас разыщу.

– Удачи, приятель.

Хуан исчез в темноте, и мгновение спустя свеча погасла. Все поглотил непроницаемый мрак.

Закутавшись в одеяла, Матео и Антонио любовались огромной полной луной, пытавшейся пробиться сквозь облака.

Внезапно тишину нарушил какой-то звук. Матео мигом вскочил на ноги, потащил Антонио за земляничные деревья и велел ему затаиться.

* * *

Энрике и Маркес остановились на лесной поляне у подножия холма, где прятались Матео и Антонио. Чиркнув огнивом о кресало, они затеплили два фонаря, и тьма расступилась.

Густая растительность скрывала поляну, по которой проходила тропа, но в свете зажженных гуляками фонарей притаившиеся на холме братья видели, что там происходит, и, хотя они не различали ни лиц, ни волос людей, кое-что им удалось разглядеть: один ловко соскочил с лошади, обнаружив отличную выправку; великолепный скакун, сбруя и властные манеры указывали на принадлежность к знати. Другой, старше его, выглядел не так внушительно, и, судя по алому плащу, был военным. Задыхаясь после скачки, он снял плащ, едва спешился, и ни Матео, ни Антонио не заметили украшавших его прядей. Зато заметили искалеченную руку, поскольку следом он снял и перчатки.

Увидев мешок, притороченный к седлу, Матео нахмурился; когда мешок зашевелился, он затаил дыхание; когда незнакомцы бросили мешок на землю и изнутри донесся приглушенный стон, почуял беду а когда мешок развязали и вытащили оттуда женщину со связанными руками, мигом сообразил, что здесь готовится нехорошее дело.

Так и вышло: в следующее мгновение несчастная Кандела стала жертвой извращенного варварства. Энрике и Маркес насиловали ее всеми возможными способами. Сначала девушка сопротивлялась и даже сумела сорвать с них шляпы, так что потрясенные свидетели ее мучений увидели белокурую шевелюру аристократа и облысевшую макушку солдата с седыми завитками вокруг нее.

Девушка плакала, визжала и умоляла о пощаде. Истязатели наносили ей удары, затем бросались на нее и делали то, чего не мог вообразить ни один здравомыслящий человек.

После этого наступила тишина, еще более зловещая, чем вопли и стоны.

Кандела лежала на шкуре, постеленной на мерзлой земле; они отряхивали свои шкуры от мерзлой земли. Она побагровела от побоев и покраснела от крови; они побагровели от ярости и покраснели от неистовства. Оба с ног до головы были перепачканы кровью. Кровь была повсюду. Ее кровь.

В то время как оцепеневший Антонио наблюдал за зверствами, вцепившись в волчок и выпучив глаза, Матео раздумывал над тем, как ему поступить – прийти на помощь девице или бросить ее на произвол судьбы. Он отлично понимал, что такому задохлику, как он, не одолеть взрослых дикарей, но наконец в нем возобладало милосердие.

– Я спугну их, иначе они ее убьют, – прошептал он, снимая одеяло и набрасывая его на плечи брата. – Не двигайся с места, Антонио. Что бы ни случилось, не вздумай высовываться из-за деревьев до моего возвращения. Ясно?

Испуганный малыш кивнул.

Матео сбежал с отвесного склона, углубился в чащу и спрятался за деревом.

– Остановитесь! – закричал он низким голосом, пытаясь запугать мужчин. – Я предупредил альгвасилов, и они вот-вот будут здесь.

Маркес и Энрике замерли.

– Кто это там? – солдат тут же вытащил шпагу. – А ну, выходи!

Матео понял, что уловка не подействовала, и по его спине пробежал холодок. Он-то полагал, злодеи, узнав, что их обнаружили и отряд альгвасилов вот-вот будет здесь, должны мигом исчезнуть, но те и не думали бежать – даже, наоборот, обнажили шпаги.

– Выходите, черт бы вас побрал! – крикнул Маркес. – Смелее, шайка болванов!

Матео взвесил все варианты. Если он отступит, его выдаст шорох сухих листьев, а если побежит, они вспрыгнут в седло и догонят его. Если он все же перехитрит их, что казалось маловероятным, то не сможет вернуться на холм за Антонио. Увидев, что его долго нет, мальчик может испугаться и выдать себя – тогда он окажется в их руках.

Значит, выбора нет. Он должен сразиться, вверившись провидению. Решение выглядело не лучшим: во-первых, битва наверняка обернется несчастьем, а во-вторых, небеса редко даровали ему удачу.

Мысль о том, что, занявшись им, они забудут о Канделе, придала ему достаточно мужества, чтобы сунуть руку в карман штанов, вытащить кинжал и отойти от дерева, дававшего укрытие.

– Вот он я. Повторяю, отмщение не заставит себя долго ждать.

Увидев перед собой Матео, Маркес и Энрике растерянно оглянулись в поисках более внушительного противника и, не обнаружив никого, успокоились. Сопляк не представлял никакой опасности, даже напротив, и судьба его была предрешена.

– Брось городить чепуху, никто тебе не поверит, – сквозь зубы процедил Энрике. – Как ты смеешь вмешиваться в наши дела?

Лицо негодяя было закрыто плащом, но, оказавшись перед ним, Матео вновь убедился в том, что он из благородных. Однако под дорогой одеждой угадывалось тщедушное, не закаленное в бою тело – возможно, Матео смог бы его побороть, в полной мере используя проворство и ловкость, приобретенные за годы бродячей жизни. Зато солдат, к сожалению, бывал в боях, и, когда он устремил взгляд на Матео, тот почувствовал дыхание смерти на своем затылке.

Сознавая, что скоро ему конец, он решил, что бояться не стоит. Он отбросил страх, и это было первое, чего он лишился.

– Хороши тут у вас дела, – произнес он безразличным тоном. – В вотчинах Создателя, должно быть, не безмерно гордятся вами.

– Не смей дерзить кабальеро, – вступился Маркес.

– О каком кабальеро вы говорите? По-моему, он такой же кровопийца, как и вы сами.

– Готов поклясться, что я именно таков, и сегодня я высосу твою кровь, вонючая мошка, – прорычал Маркес, затем поднял шпагу и бросился вперед. Матео пригнулся, юркнул между ног противника, снова выпрямился, и, когда Маркес приготовился повторить бросок, опять увернулся, отскочил вправо, и, полоснув кинжалом по рукаву, рассек ему руку.

Маркес был ошеломлен. Неужто презренный молокосос его ранил? Его, пикинера терций?

Сосредоточившись на борьбе, забыв осторожность и выпустив из поля зрения второго врага, Матео торжествующе посмотрел на солдата и снисходительно улыбнулся.

– Мошка, говорите? Лучше маленький задира, чем неуклюжий верзила, вам не ка?..

Внезапно он застыл, лицо его окаменело, глаза уставились в пустоту. Он закашлялся, изо рта хлынула кровь. Ухватившись за лезвие шпаги, торчавшей из его груди, Матео посмотрел на холм, попрощался с Антонио и испустил дух.

Внезапная развязка поразила Маркеса. Он тоже забыл об Энрике и теперь не понимал, что происходит, пока не увидел приятеля рядом с поверженным телом.

– Зачем вы вмешались? – злобно воскликнул он.

– Затем, что сопляк дважды улизнул от вас и повредил вам руку, – ответил Энрике, извлекая шпагу из недвижного тела Матео.

– Он пролил мою кровь, черт возьми! Расквитаться с ним должен был я, а не вы.

– Это был жалкий побирушка, солдат, а не фландрская армия. Кроме того, нам пора возвращаться, и его надлежало поскорее прикончить. Перестаньте кудахтать и добейте потаскуху.

Маркес нагнулся и с ловкостью человека, успевшего набить руку, перерезал Канделе горло. Несчастная вытаращила глаза, что-то прохрипела и через мгновение отправилась вслед за Матео.

– Экий пройдоха! – возмутился Энрике, когда Маркес отрезал у девушки прядь волос и приколол к плащу. – Реликвия принадлежит виновнику торжества.

– Как бы не так, – возразил довольный Маркес. – Кому повезло, того и серебро, а на этот раз повезло мне.

– Она моя, и нечего спорить, а теперь поторопимся. За теми кустами есть старая штольня. Отправим их туда.

Они перенесли тела в укромную лесную чащу, которая не просматривалась ни с подножия, ни с вершины холма, бросили в глубокую яму и забросали землей, снегом, грязью и даже камнями. Убедившись в том, что снаружи тел не видно и никто не сможет их отыскать, они пустили коней в галоп.

На рассвете маленький Антонио все еще сидел под земляничными деревьями, где велел ему прятаться брат: парализованный ужасом, он вцепился в волчок и выпучил глаза.

Душу его разрывали двое убитых; память терзали два демона; на щеках застыли две ледяные слезинки.