Энрике Валькарсель де Лосойя-и-Кабрера де Монтилья был не просто «распущенным, ленивым и безответственным», как описывал его дон Пелайо. Он был своенравным, подлым и порочным, хотя это никому бы не пришло в голову: глядя на его ангельскую внешность, сложно было догадаться, какая тьма окутывает его душу.

Без малого восемнадцати лет от роду, он был сложен пропорционально и гармонично: стройный, не слишком высокий и не слишком низкий. Белокурый, с прямым носом, мощной челюстью, выступающими скулами и ярко-голубыми глазами – его привлекательность порождала немало томных вздохов.

Только рот наводил на мысль о коварстве. Несмотря на частично скрывавшие его элегантные усики, губы были тонкими, едва видными. Обычно они представляли собой узкую полоску, если же он их сжимал, то исчезали вовсе, и, хотя великолепные зубы делали улыбку весьма обаятельной, ему не удавалось скрыть природную жестокую гримасу.

Наследник огромного состояния, он жил безбедно и занимался тем же, чем занимается всякий молодой человек со сравнимым достатком: лодырничал, проматывал деньги, резвился напропалую. По крайней мере, так он выглядел в глазах общества, но кое-чего общество не знало: получая удовольствие от чужих страданий, он избивал, пытал и даже убивал.

У себя дома он истязал челядь. В присутствии наемных слуг, имевших право на него жаловаться, он подавлял свои низменные инстинкты и ограничивался тем, что обижал и унижал их. Зато рабы никаких прав не имели, и он отводил на них душу: жестоко избивал мужчин, зверски насиловал женщин и сулил тем и другим медленную и мучительную смерть, если они его выдадут.

Поскольку жертвы вынужденно молчали, а дон Пелайо надолго отлучался из дома, последний пребывал в неведении и не мог себе представить, что передаст титул Валькарселей поистине дьявольскому отродью.

Покидая дом, юноша пускался во все тяжкие. Особенно лютовал он в темное время суток, предаваясь порочным страстям под покровом мрака с особенной разнузданностью. Когда солнце оказывалось за горизонтом, а мадридцы в кроватях, он отправлялся на охоту за «грязным мясом», как он любил называть своих жертв, печальную братию обездоленных, которых он забивал до смерти, а случалось, предавал огню, и уличных проституток: после жестокого изнасилования они испускали дух в каком-нибудь безымянном уголке.

Но больше всего он ненавидел Мигеля Валькарселя, привезенного из Валенсии кузена, которого винил в семейном разладе. С самого начала дон Пелайо часто сравнивал их друг с другом, что всегда заканчивалось похвалами племяннику и насмешками в адрес сына. В пылу одной из бесчисленных размолвок дон Пелайо даже заявил, что Мигель с честью продолжит их род, не то что Энрике, и, если бы существовали законные средства, он без колебаний назначил бы его своим преемником. Энрике готов был в тот же миг перерезать папаше горло, но, посчитав излишним добавлять отцеубийство ко множеству своих прегрешений, хлопнул дверью и ушел, полный решимости поклясться на крови – разумеется, чужой. Затем он отправился в район Лавапьес и разыскал мальчонку, похожего на Мигеля. Поймав его во дворе одной из корралей[25], которыми изобиловал этот квартал, он посулил ему деньги, если тот проведет его в уединенное место за пределами города. Выпуская бедному ребенку кишки, он кричал, что, получив наследство, вышвырнет проклятого самозванца из своего дома и из своей жизни.

Совершаемые им злодеяния не омрачали его духа и не вызывали у него раскаяния. Скорее наоборот. Совершив одно, он с наслаждением предвкушал следующее. Именно этим он и занимался серым ноябрьским утром, когда, прихлебывая из кружки горячий шоколад, глазел в окно. В своей рассеянности он даже не заметил, как в комнату вошла супруга дона Пелайо и его мать, донья Франсиска Кабрера де Монтилья.

Вышитый жемчугом темно-зеленый бархат, белоснежные кружева, баснословно дорогие украшения – на донье Франсиске было все, что только может быть на женщине. Ее наряд, скромный, изящный и роскошный, был безупречным. Он выгодно подчеркнул бы черты любой хоть сколько-нибудь привлекательной особы, но, поскольку во внешности этой дамы нельзя было найти ни малейших следов красоты, ни дорогие ткани, ни бесценные украшения не шли ей на пользу.

Из своих редких темных кудрей она ежеутренне требовала изобразить некое подобие «густого пшеничного поля под солнцем», что превосходило умение обычной парикмахерши и граничило с мастерством фокусника. Нужная густота волос достигалась путем вплетения в них прядей, срезанных у покойниц, причем в таком количестве, что, по сути, голова у хозяйки была скорее мертвой, нежели живой. Пшеничный оттенок достигался путем добавления отбеливателя в средство для мытья, однако золотистого сияния добиться не удавалось, и вместо него волосы приобретали унылую морковную рыжину.

Закрепив шелковыми лентами четыре родных локона и четыреста взятых у мертвецов, парикмахерша-волшебница оставляла на свободе три пряди: одну закручивала на лбу, а двумя другими прикрывала уши. Затем она собирала передние локоны, составляла из них кок и прикрепляла его к проволочной основе, удерживавшей его в вертикальном положении. Далее из задних локонов делался шиньон в виде улитки, убиравшийся в кружевную поднизь, к которой крепились броши и цепочки. Наконец, сооружение покрывалось золотыми или серебряными цветами, посыпалось сверкающей пудрой и сбрызгивалось розовой водой.

Все это слабо напоминало «густое пшеничное поле под солнцем», но, по крайней мере, могло называться изысканной прической. Правда, ее цвет сбивал с толку, а обилие «мертвецких» прядей навевало некоторую тревогу, но остальное беспокоило еще сильнее, а потому все эти мелочи не вызывали ни сожалений, ни жалоб.

Из-под сомнительной волосяной башни выглядывали маленькие, карие, косоватые глазки, которые донья Франсиска приказывала нещадно подводить. Брови обильно чернили, нанося на них сурьму, но этот траурный цвет плохо сочетался с оранжевым сиянием волос. Веки покрывал толстый слой зеленой краски, которая ей откровенно не шла, что, впрочем, не имело значения, поскольку травянистые тона были в моде, а она пристально следила за последними веяниями.

Огромный орлиный клюв не доставлял ей беспокойства. В отличие от других дам, она не мечтала о точеном носике, вздернутом или плоском, поскольку первый, по общепринятому мнению, указывал на венерические заболевания, а второй напоминал следы увечий, наносимых ворам, которым за их преступления отрезали носы. Кроме того, эта выдающаяся особенность позволяла обходиться без неприглядных гитарных струн, при помощи которых очки обычно крепились к ушам: стоило водрузить их на переносицу, и они садились на горбинку как влитые, а когда она склоняла голову, не двигались с места. Впрочем, она могла бы обойтись и без них, поскольку они служили не более чем украшением: она видела одинаково, где бы ни находились очки – на носу или в шкатулке. Но очки придавали элегантный вид, и многие знатные люди охотно их носили.

Если нос вполне устраивал ее, то рот удручал. В то время ценились крошечные рты в форме сердечка, и она пыталась заполучить что-то в этом роде, складывая сочные губы в куриную гузку. Это не уменьшало их размеров и к тому же мешало нормально говорить, однако имелись и плюсы: крупный рот прикрывал гнилые зубы, редкие и желтоватые, которые не вписывались ни в один канон красоты, что бы ни служило его прообразом: клюв щегла или драконья пасть.

Вся плоть, которой наградила ее природа, сосредоточилась в губах и носу, а вот тело выглядело на редкость тщедушным. Весьма этим опечаленная, она пыталась скрыть рахитичный силуэт при помощи юбок с такими широкими фижмами, что они застревали в дверях, а заодно набирала вес, уминая сладости. К сожалению, обе уловки не принесли ожидаемого результата. В своих задорных баскиньях она напоминала неуклюжий бочонок, разгуливающий сам по себе, а сладкие кушанья, так и не округлив талию, лишили ее зубов.

Руки ей тоже не нравились, и не без причин. Костлявые, жилистые, безжизненного пергаментно-желтого цвета, они безмерно ее раздражали, и она старательно прятала их под чрезмерно пышными кружевными манжетами. Ложась спать, она смазывала кисти миндальным маслом и надевала на ночь перчатки. Но это не помогало, и каждое утро она неизменно испытывала разочарование, обнаруживая, что уродливые клешни по-прежнему являют собой полную противоположность хрупким, изящным пальчикам, предмету ее вожделения.

Короче говоря, донья Франсиска представляла собой сплошную нелепость. Все это понимали, и она тоже. Все делали вид, что этого не замечают, – и она тоже.

Но ее досадное стремление игнорировать очевидное уравновешивалось двумя важными качествами: состоянием, весьма округлым, в отличие от ее форм, и острым умом.

Учитывая, что деньги красят дурнушку, стоило предположить, что именно богатство, а вовсе не ум доньи Франсиски побуждали бесчисленных кабальеро делать ей предложение. Она же отдала предпочтение единственному, кто на нее не претендовал: дону Пелайо.

Представители знатных родов часто заключали браки по расчету, и этот не был исключением. Кабрера де Монтилья породнились с прославленным семейством Валькарселей, а последнее, будучи обладателями звучного имени и скромного состояния, поправили свои финансы благодаря приобретенным в результате брака обширным владениям.

Дон Пелайо честно пытался полюбить донью Франсиску, но это требовало сильной любви, а не любви через силу, и у него ничего не вышло. И не потому, что дама была неприглядной, – хотя дело обстояло именно так, – а потому, что ее извращенный, надменный, эгоистичный и капризный нрав делал его труд бессмысленным.

Донья Франсиска, напротив, поначалу боготворила дона Пелайо. Безответное чувство переродилось в досаду, а затем и в смертельную ненависть, когда он привез из Валенсии омерзительного Мигеля. Она догадывалась, что ненавистный мальчишка – плод прелюбодеяния, но решила не давать волю унизительным подозрениям. Если ее опасения подтвердятся, она с головой уйдет в печаль, а ей больше не хотелось лить слезы по тому, кто их не заслуживал.

Расстроенная супруга нашла утешение в материнстве и с головой ушла в воспитание Энрике. Безоговорочно преданная своему детенышу, она, подобно львице, нападала на всякого, кто причинял ему страдания, и, отбросив благочестивые предрассудки, вцеплялась когтями и клыками. Поскольку, по ее мнению, дон Пелайо постоянно очернял ее любимца, а Мигель стал причиной внутрисемейной вражды, она ежедневно показывала львиные клыки им обоим. В этом сомнительном предприятии принимал участие и Энрике, также погрязший в ревности и злобе. Мать и сын плели против дяди и племянника бесконечные интриги, которые зачастую не только делали невыносимой обстановку в доме, но и приносили вред ни в чем не повинным людям.

– Доброе утро, сокровище мое, – произнесла донья Франсиска и, поцеловав Энрике в лоб, уселась в кресло перед камином. – Мы должны поговорить о том, как пройдет твой день рождения.

– Как раз этим я и занимаюсь, – отозвался тот, торопливо допивая шоколад. – С раннего утра пытаюсь объяснить слугам, что и как следует делать, но все бесполезно. Эти болваны только и знают, что сплетничать и лентяйничать.

– Не переживай. Я прикажу выпороть какого-нибудь раба на глазах у остальных и предупрежу, что, если они не одумаются, наказание повторится.

– С языка сняли. Я как раз собирался предложить вам заняться Хоселильо. Раз мы не можем снять шкуру с Мигеля, отделаем его черномазого дружка.

– Хоселильо будет наказан, – заключила донья Франсиска, обнажая зубы в зверином оскале. – Прикажу как следует его выпороть, а затем облить кипящим жиром. Когда к обожженной коже поднесут зажженные свечи, он испытает невыразимые страдания.

– Мигель получит свое, – мечтательно добавил Энрике.

– Уж я об этом позабочусь. Пусть помнит, что рабы нужны для работы, а не для приятельства с хозяевами: эта дружба и привела пакостника к истязанию. Так мы проучим слуг, а заодно помучаем Мигеля.

– Но желание приструнить прислугу и поставить на место Мигеля не оправдывают поливание раба кипящим жиром. Такое суровое наказание требует веских оснований.

– Рабы принадлежат хозяину, и тот обращается с ними по своему усмотрению. Мне не нужны поводы для битья, обливания жиром и даже казни принадлежащих мне слуг.

– Спросите маркизов де Каньете. Они отколошматили какого-то слугу, и вскоре к ним нагрянули альгвасилы.

– Ты путаешь понятия, дружок. Они вздули наемного работника, и, каким бы гадким он ни был, у него имеются определенные права. А у рабов их нет вовсе. Не задумывался ли ты о значениях буквы «es» и гвоздя в форме буквы «i», которые выжигают у них на щеке? «Sine iure», что на латыни означает «без прав». Отсюда и наше христианское слово «esclavo»[26], раб.

– Я владею и латынью, и кастильским, матушка, – пробормотал раздосадованный Энрике. – Мне не нужен перевод, как и твои доморощенные этимологические штудии.

– Как я счастлива, сынок. Твой развитой ум позволяет вести с тобой ученые беседы. К сожалению, вне нашего круга их можно услышать весьма редко.

– Зря вы углубляетесь в эти дебри. Вам, потомкам Евы, недостает остроты ума, ваш удел – заурядность. Недаром древние называли женский пол sexus imbecilitas[27].

– Благодаря этому заурядному уму ты появился на свет, обалдуй, – сердито возразила донья Франсиска. – И я требую от тебя уважения.

– Требуйте его от классиков, которых вы усердно цитируете, – усмехнулся Энрике. – Это они так отзываются о женщинах. Обратите внимание, что упомянутое рабское клеймо великолепно подходит и вам, женщинам. Те же «es» и «i», соответствующие «sine iure», могут относиться и к sexus imbecilitas. Следовало бы пометить этими инициалами каждую женскую щеку, чтобы вы помнили о своей недальновидности.

– Прекрасно, – пробормотала донья Франсиска и встала. – Итак, я ухожу. Живи и дальше на вершинах мудрости, а я по своей недалекости делаю вывод, что тебе не нужен праздник, которым ты докучал мне несколько недель.

– Не сердитесь, матушка, я просто пошутил, – примирительно произнес Энрике, сдерживая смех. – Вы знаете, как высоко я ценю ваши советы.

– В таком случае прислушайся еще к одному, – сказала донья Франсиска и снова села.

– Что вы имеете в виду?

– Солдата с искалеченной рукой, который всюду тебя сопровождает. Того, что вечно закутан в вонючий плащ, облепленный волосами.

– Маркеса?

– Его самого. Ты зачем-то позвал этого Маркеса на свой праздник, что мне кажется совершенно неуместным. Его нелепый облик и дерзкие манеры не соответствуют торжественному событию.

Энрике посмотрел на мать озадаченно и в то же время возмущенно. С Маркесом он познакомился несколькими месяцами ранее в борделе на улице Аве-Мария. После ночи, полной возлияний в обществе жриц любви, они хорошенько выспались на площади Лавапьес, прислонившись спиной к фонтану, и закончили оргию, как следует подкрепившись жареными пирожками в одной из самых известных забегаловок квартала.

Это так понравилось обоим, что они повторяли свои вылазки раз за разом, пока между ними не завязалась дружба, отмеченная безмятежными днями и кровавыми ночами; охочие до чужой крови, они частенько возвращались домой, запятнанные смертью то забияки, который сам полез на рожон, то воришки, который, пытаясь стащить у них кошелек, в итоге пропал сам, то какой-нибудь проститутки или нищенки, которую они насиловали и убивали, срезая под конец прядь волос и разыгрывая ее между собой. Если выигрывал Маркес, он прикреплял прядь к лацкану своего плаща. Если же побеждал Энрике, он прятал добычу: сержант Сальседо, их товарищ по забавам, рассказал ему о происхождении коллекции Маркеса, и юный ученик Люцифера мечтал его превзойти.

– Это чучело испортит вечер, – заявила донья Франсиска. – Прошу тебя, отзови приглашение.

– Это будет неучтиво. Маркес – мой друг.

– Мы должны подыскать тебе жену, и этот прием – отличная возможность выбрать достойную невесту. Явится вся мадридская знать, и будет неловко, если тебя увидят рядом с оборванцем, увешанным волосами, чье происхождение только Богу известно.

– Я не позволю вам поносить Маркеса. Храбрецы, подобные ему, рискуют жизнью на поле боя, и благодаря их подвигам ваша милость наслаждается мирной жизнью.

– Моя мирная жизнь омрачается, стоит мне представить тебя в обществе этого шута. Сделай одолжение, выполни мою просьбу.

– Мне очень жаль, но я даже не подумаю.

– Неужто ты упустишь возможность породниться с аристократией из ребяческой гордости? Ни одна знатная дама не приблизится к тебе, если рядом будет вертеться этот презренный подхалим.

– Мне не нужно, чтобы ко мне приближалась какая-то дама: к той, которая покажется мне достойной, я приближусь сам.

– К даме, которая покажется тебе достойной? – удивилась донья Франсиска. – Боже правый! Такого я не ожидала! Кто же это?

– Исабель Саласар-и-Эрнандес де Сомоса Агуадо де Аларкон, – заносчиво объявил Энрике.

– Дочь герцогов Вильясолано? – воскликнула донья Франсиска с язвительной гримасой. – Что ж, у тебя отличный вкус! Прямо как у Бельтрана Сото де Армендия… ее суженого. Желаю удачи, дорогой! Верный и очень практичный выбор.

– Впереди у меня много препятствий, но я их преодолею.

– Где же это произойдет? В настоящей жизни или в твоих мечтах?

– Вы что, издеваетесь надо мной?

– Наоборот, это ты надо мной издеваешься. Исабель Саласар – не только красавица, но и единственная дочь кастильского гранда, наследница состояния, затмевающего сокровища Алькасара. Повторяю, у тебя отменный вкус. Однако девица уже много лет помолвлена с первенцем близкого друга своего отца, тоже влиятельного аристократа, которого не следует оскорблять. Это препятствие кажется мне непреодолимым.

– Я привык добиваться своих целей, матушка. Сейчас моя цель – жениться на Исабель Саласар, и я добьюсь ее, независимо от того, с кем она обручена, с Армендия или королем Испании.

– А что думает об этом предмет твоих вожделений? Она отвечает тебе взаимностью?

– Я давно к ней присматриваюсь. Непростое положение, в котором она оказалась, вынуждает ее быть неприступной, но она явно проявляет ко мне благосклонность.

– Возможно, ты принимаешь за благосклонность обычную вежливость, – скептически заметила донья Франсиска.

– Она смотрит на меня, матушка, а ее улыбка кажется мне чуть нежнее, чем того требует этикет. Если бы ей были неприятны мои ухаживания, она бы указала мне на это, но нет, моя настойчивость ей явно по душе. Думаю, я ей небезынтересен. Я сделаю так, что она влюбится в меня, и вместе мы разорвем узы, связывающие ее с Бельтраном.

– Нет, сделай так, чтобы она была околдована. Клятва, которой суженые обмениваются во время помолвки, – закон для кабальеро, сынок. Ничто не в силах его изменить, кроме происков женщины, околдованной посредством любви.

– Я пущу в ход все свое искусство, и она будет моей. На празднике не дам ей ступить ни шагу.

– Если она начнет кокетничать с тобой за спиной у Бельтрана, тебе грозят неприятности.

– Мне ничто не грозит. Туда явятся все Сото де Армендия, кроме него. Он сражается в Неаполе. Так что путь свободен.

– Почему бы тебе не поухаживать за сестрой Бельтрана? Менсия Сото де Армендия еще ни с кем не помолвлена.

– Даже не заикайся! – фыркнул Энрике. – Терпеть ее не могу. Невыносимая язва, злая на язык.

– Эта прелестница откроет тебе двери в высшее общество, и ты никого не смутишь и не обидишь, а именно это произойдет, если ты попытаешься отбить Исабель у жениха.

– Но я не люблю Менсию, матушка. Я люблю Исабель.

– Тогда вместо удачи я пожелаю тебе чуда, – вздохнула, вставая, донья Франсиска. – А сейчас мне придется тебя покинуть. Духовник ждет меня на исповедь. Доброго дня.

Оставшись один, Энрике решительно выпрямился. Его не страшила непреодолимая стена, отделявшая его от Исабель. Он сломает эту преграду и вместе со своей избранницей поцелует алтарь.