Их было шестеро. Персонажей столь зловещего бандитского вида почти невозможно было себе представить, не говоря уже о том, чтобы найти. Все они странным образом походили друг на друга – чуть выше среднего роста, худощавые и широкоплечие, одетые в одинаковые, заправленные в сапоги штаны цвета хаки, подпоясанные ремнем куртки цвета хаки поверх рубашек цвета опять же хаки и пилотки того же цвета. На них не было никаких нашивок и знаков различия. Вооружены тоже были все одинаково – пистолеты-пулеметы в руках, револьверы на поясе и охотничьи ножи в ножнах на правом сапоге. Лица их были мрачны и бесстрастны, взгляды спокойны и настороженны. Это явно были опасные люди.

Их появление всех застигло врасплох, и о сопротивлении, пусть даже символическом, не могло быть и речи. Та же компания, что собралась у Харрисона накануне, пребывала все там же в том же составе, когда за несколько минут до восьми вечера входная дверь распахнулась и, прежде чем хоть кто-нибудь успел среагировать, вошли трое с оружием наготове. Теперь их насчитывалось уже шестеро, а дверь была заперта. Один из них, чуть пониже и пошире в плечах, чем остальные, шагнул вперед.

– Мое имя Црни. – (По-сербохорватски это слово значило «черный».) – Всем по очереди достать оружие и положить на пол. – Он кивнул Метровичу. – Начнем с вас.

Минуту спустя все имеющееся в помещении оружие – по крайней мере, то, что было на виду, – лежало на полу. Црни подозвал к себе Лорен.

– Соберите оружие и положите его на тот стол. Надеюсь, вам не придет в голову такая глупость, как пытаться из него стрелять.

Лорен и в мыслях этого не держала – у нее настолько дрожали руки, что и оружие-то ей удалось собрать с великим трудом. Когда оно оказалось на столе, Црни спросил:

– А у вас есть оружие, дамы?

– Нет, – ответил за них Петерсен. – Могу гарантировать. Если найдете оружие при них или в их багаже, можете меня пристрелить.

Бросив на него насмешливый взгляд, Црни полез под куртку и достал лист бумаги.

– Фамилия?

– Петерсен.

– Ага! Майор Петр Петерсен. В самом верху списка. Что у них нет при себе оружия, я и так вижу. А в багаже?

– Я проверял.

На мгновение забыв о страхе, девушки негодующе переглянулись. Црни слегка улыбнулся:

– Я был обязан спросить. Ладно, верю. Если у кого-нибудь из присутствующих осталось что-нибудь при себе и я об этом узнаю, то пристрелю на месте. В сердце, – сухо, но с неприятной решительностью добавил Црни.

– Можно обойтись без всех этих дурацких угроз, – недовольно заметил Джордже. – Если нужно, то я готов. – Он достал из глубин одежды пистолет и ткнул под ребра Алекса. – Давай без глупостей. Вряд ли у этого Црни есть хоть какое-то чувство юмора.

Нахмурившись, Алекс бросил свой пистолет на стол.

– Спасибо. – Црни сверился со своей бумагой. – Вы, как я понимаю, тот самый ученый профессор, номер второй в списке. – Он перевел взгляд на Алекса. – А вы, видимо, третий номер. Тут говорится: «Алекс, в скобках „наемный убийца“». Не слишком подробная характеристика. Будем иметь в виду. – Он повернулся к одному из своих людей. – Эдвард, обыщи одежду, которая там висит.

– Незачем, – сказал Петерсен. – Только пальто слева. Это мое. В правом кармане.

– Вижу, вы готовы сотрудничать, майор?

– Я тоже профессионал.

– Знаю. Я многое о вас знаю. Вернее, мне много о вас рассказывали. – Он посмотрел на принесенный Эдвардом пистолет. – Не знал, что в королевской армии Югославии есть на вооружении «люгеры» с глушителем.

– Их там нет. Мне его подарил друг.

– Ну да, конечно. У меня еще пять имен в списке. – Он взглянул на Харрисона. – Вы, как я понимаю, капитан Джеймс Харрисон?

– Почему именно я?

– В Югославии кто-то еще из офицеров носит монокль? А вы, надо полагать, Джакомо? Человек без фамилии? Просто Джакомо?

– Снова тот же вопрос.

– Судя по описанию.

– Неужели оно настолько лестное? – улыбнулся Джакомо.

– Нет, просто точное. – Он посмотрел на Михаэля. – А вы, методом исключения, Михаэль фон Караян. И две дамы. – Он взглянул на Лорен. – Лорен Чемберлен?

– Да, – слабо улыбнулась она. – У вас есть и мое описание?

– Зарина фон Караян удивительно похожа на своего брата-близнеца, – терпеливо проговорил Црни. – Все восемь, пойдете со мной.

– Можно вопрос? – поинтересовался Джордже.

– Нет.

– На мой взгляд, это откровенное варварство, – горестно произнес Джордже. – И несправедливость. Что, если мне захотелось в туалет?

– Как я понимаю, вы тут играете роль местного шута, – холодно сказал Црни. – Надеюсь, вам хватит чувства юмора на ближайшие дни. Майор, я намерен возложить на вас персональную ответственность за поведение вашей группы.

– Если кто-то попытается сбежать, я получу пулю? – улыбнулся Петерсен.

– Я бы не стал выражаться столь грубо, майор.

– «Майор то, майор это…» Майор Црни? Капитан Црни?

– Капитан, – коротко отозвался тот. – Предпочитаю просто Црни. Мне что, обязательно быть офицером?

– Чтобы доставить столь опасных преступников, не посылают мальчика на побегушках.

– Никто не говорил, что вы преступники. Пока. – Он посмотрел на офицеров-четников. – Ваши фамилии?

– Майор Метрович, – сказал Метрович. – А это майор Ранкович.

– Слышал про вас. – Он повернулся к Петерсену. – Забирайте с собой весь ваш багаж.

– Мило, – заметил Джордже.

– В смысле?

– Ну, – рассудил Джордже, – раз мы забираем багаж с собой, вряд ли вы собираетесь расстрелять нас на месте.

– Да вы не просто шут, а неисправимый фигляр. – Он снова обратился к Петерсену: – Здесь весь ваш багаж? И мужчин, и женщин?

– Нет, только пятерых. Еще у троих вещи в бараке метрах в пятидесяти отсюда – мои и этих двух джентльменов.

– Славко, Сава! – бросил Црни своим людям. – Алекс покажет вам, где тот барак. Принесите оттуда вещи, но сперва их обыщите. И будьте осторожнее с этим парнем. У него кошмарное прошлое. – На лице Алекса на долю секунды промелькнуло выражение, вполне подтверждающее слова Црни. – Не спешите, ничего не упускайте. – Он взглянул на часы. – У нас есть сорок минут.

Меньше чем за двадцать минут весь багаж был упакован и собран. Джордже сказал:

– Раз вопросы мне задавать не позволено, могу я сделать заявление? Хотя это тоже вопрос. Я желаю сделать заявление.

– Какое?

– Я хочу пить.

– Не возражаю.

– Спасибо. – Джордже почти молниеносно откупорил бутылку и осушил бокал вина.

– Попробуйте вон из той бутылки, – предложил Црни. Джордже моргнул, нахмурился, но с готовностью согласился. – Похоже, в норме. Моим людям пригодится средство от холода.

– «Похоже, в норме»? – Джордже уставился на него. – Хотите сказать, я мог отравить содержимое бутылок, как будто знал заранее, что вы придете? Невероятная логика! Отравить! Я? Декан факультета? Выдающийся ученый? И…

– Некоторые ученые ученее других. Вы на моем месте поступили бы так же.

Трое из команды Црни взяли по бокалу, двое остальных продолжали держать всех под прицелом. В словах и действиях Црни чувствовалась некая обескураживающая уверенность – он предпринимал мельчайшие меры предосторожности на случай любых непредвиденных обстоятельств, включая самые невероятные, как говорил Джордже.

– А что с майором Ранковичем и со мной? – спросил Метрович.

– Останетесь здесь.

– Мертвые?

– Живые. Связанные, с кляпами во рту, но живые. Мы не четники. Мы не убиваем беспомощных солдат, а тем более беспомощных гражданских.

– Мы тоже.

– Как же, конечно! Тысячи мусульман, погибших на юге Сербии, сами покончили с собой. Разве не трусы?

Метрович не ответил.

– И сколько еще тысяч сербов – мужчин, женщин и детей – были вырезаны в Хорватии со зверской жестокостью, какой еще не знали Балканы, лишь из-за их религии.

– Мы не имели к этому отношения. Усташи – не солдаты, а никому не подчиняющиеся террористы.

– Усташи – ваши союзники. Как и немцы. Майор, помните Крагуевац, где партизаны убили десять немцев, после чего немцы согнали и расстреляли пять тысяч югославских граждан? Вывели детей из школ и расстреливали их целыми группами, пока даже расстрельные команды не выдержали и взбунтовались? Ваши союзники. Помните отступление из Ужице, когда немецкие танки раскатывали поля, пока не раздавили всех лежавших там раненых партизан? Ваши союзники. Вина ваших друзей-убийц – и ваша вина. Но как бы нам ни хотелось поступить с вами так же, мы не станем этого делать. У меня есть приказ, к тому же вы, по крайней мере формально, наши союзники. – В голосе Црни звучало неподдельное презрение.

– Вы партизаны, – сказал Метрович.

– Боже упаси! – На лице Црни промелькнуло неподдельное отвращение. – Мы что, похожи на этот сброд? Мы десантники из дивизии Мурдже. – (Дивизия Мурдже была лучшим итальянским подразделением, действовавшим в Юго-Восточной Европе.) – Как я уже говорил – ваши союзники. – Црни показал на восьмерых пленных. – Вы приютили целое змеиное гнездо. Вы не в состоянии опознать в них врагов и уж тем более не знаете, как с ними поступить. Зато мы умеем и то и другое.

Метрович посмотрел на Петерсена:

– Похоже, я должен перед тобой извиниться, Петр. Вчера я не знал, верить ли мне твоим словам или нет. Мне это казалось фантастикой. Но теперь я понимаю, что ты был прав.

– И сильно мне это помогло? В смысле, мои пророчества? Меня уже сутки как не должно тут быть.

– Связать их, – приказал Црни.

Сразу после того, как они вышли за дверь, к ним присоединились еще двое солдат, что, впрочем, никого не удивило: Црни был не из тех, кто мог провести почти час внутри помещения, не выставив снаружи охрану. В том, что это элитные войска, можно было не сомневаться. Несмотря на густой снег, пронизывающий ветер и нулевую видимость, Црни и его люди не только спокойно воспринимали непогоду, но, похоже, реально ею наслаждались.

Метрович прошлой ночью ошибся, заявив, что никто не полезет в горы в такую погоду в ближайшие дни. Црни со своими людьми доказали его неправоту.

Как только они оказались поодаль от лагеря, Црни и его солдаты достали фонарики. Пленников построили так, чтобы они шли колонной по одному в глубоком, доходившем почти до колен снегу, в то время как по сторонам от них двигались четверо охранников. Вскоре Црни дал команду остановиться.

– Боюсь, здесь придется вас связать, – сказал он. – Руки за спину.

– Удивительно, что вы не сделали этого раньше, – заметил Петерсен. – И еще удивительнее, что вы хотите сделать это сейчас. Не собираетесь ли вы нас прикончить?

– Выражайтесь яснее.

– Мы в начале тропы, что ведет по склону в долину?

– Откуда вы знаете?

– Ветер со вчерашнего дня не менялся. У вас есть пони?

– Только два, для женщин. Вчера вам этого хватило.

– Вы хорошо информированы. А у остальных из нас будут связаны за спиной руки на случай, если у нас возникнет искушение столкнуть вас или кого-то из ваших людей в пропасть. Ошибка, капитан Црни, ошибка. Совершенно не в вашем духе.

– В самом деле?

– По двум причинам. Камни здесь разбитые и скользкие ото льда и слежавшегося снега. Если кто-то поскользнется, то как он со связанными руками сумеет за что-либо ухватиться, чтобы не упасть с обрыва? Да и как он вообще сможет удержать равновесие? Для этого нужно иметь возможность расставить руки в стороны, что должно быть вам хорошо известно. Это то же, что посылать людей на верную смерть. Вторая причина – вашим людям вовсе незачем идти рядом с пленными. Четверо впереди, четверо сзади, пленные посредине, может, с парой фонариков. Что смогут сделать пленные, кроме как покончить с собой, прыгнув в пропасть? Могу вас заверить, что ни у кого из нас нет склонности к самоубийству.

– Я не альпинист, майор Петерсен. Но я с вами согласен.

– Еще одна просьба, если можно. Позвольте мне и Джакомо идти рядом с пони. Девушки побаиваются высоты.

– Не хочу вас видеть! – При одной лишь мысли о спуске по обледеневшей тропе в голосе Зарины послышались истерические нотки. – Не хочу!

– Она не хочет вас видеть, – сухо заметил Црни.

– Она сама не понимает, что говорит. Это всего лишь ее личное мнение. Она всерьез страдает от страха высоты. Мне-то какая от этого выгода?

– Пожалуй, никакой.

Когда они выстроились у вершины, Джакомо, ведший пони в поводу, вполголоса бросил:

– Неплохо сыграно, майор.

Он скрылся в снегу. Петерсен задумчиво посмотрел ему вслед.

Крутой спуск в непогоду всегда сложнее и опаснее, чем крутой подъем, что подтвердилось и в этот раз. К тому же он много медленнее, и им потребовалось целых сорок минут, чтобы добраться до дна долины, но, по крайней мере, без происшествий.

– Мы внизу? – впервые заговорила Зарина с тех пор, как они покинули плато.

– Целые и невредимые, как всегда.

Она протяжно, с дрожью вздохнула:

– Спасибо. Вам больше незачем держать мою лошадь.

– Пони. Как скажешь. Хотя я уже успел привязаться к старушке.

– Простите, – быстро сказала Зарина. – Я вовсе не хотела… Просто вы… так ужасны. И вместе с тем так добры. Нет, это я ужасная. Это ведь вас преследуют, не меня.

– Так и должно быть. Я старший по званию.

– Вас ведь хотят убить?

– Убить? С чего ты взяла? Зачем? Разве что слегка допросить.

– Вы же сами говорили, что генерал Гранелли злодей.

– Генерал Гранелли в Риме. Ты не задумывалась о том, что будет с тобой?

– Нет, – ответила она грустно. – Вряд ли меня вообще волнует, что со мной будет.

– На этом, как известно, заканчиваются любые разговоры, – заметил Петерсен.

Дальше они шли молча. Снег теперь сыпался им на спину. Наконец Црни велел всем остановиться, направив луч фонарика на итальянский армейский грузовик, угнанный Петерсеном два дня назад.

– Весьма предусмотрительно с вашей стороны, майор, что вы так удобно оставили наготове транспорт.

– Если мы хотим помочь нашим союзникам… Желаете им воспользоваться?

– Неплохая идея, но в этом нет нужды. – Црни повел лучом, осветив другой грузовик, побольше, припаркованный рядом. – Все в ту машину. Эдвард, идем со мной.

Пленников посадили в грузовик на пол кузова возле кабины. Следом за ними на боковые скамейки уселись пятеро солдат, направив вперед лучи фонариков, в свете которых виднелись пять нацеленных в ту же сторону стволов. Затарахтел двигатель, и машина тронулась с места, спустя пять минут свернув направо, на главную дорогу, идущую вдоль Неретвы.

– Ага! – сказал Харрисон. – Как я понимаю, они направляются в сторону огней Ябланицы.

– По этой дороге только туда – куда же еще? – пожал плечами Петерсен. – Дальше дорога разветвляется, и мы можем поехать куда угодно, но подозреваю, что в Ябланице наше путешествие закончится. Уже поздно. Даже Црни и его людям нужно поспать.

Вскоре водитель остановил грузовик и заглушил двигатель.

– Не вижу никаких огней, – сказал Харрисон. – Что задумали эти черти?

– Ничего такого, что могло бы нас волновать, – ответил Петерсен. – Водитель просто ждет, когда Црни и его приятель Эдвард сядут к нему в кабину.

– Зачем? У них есть своя машина.

– Была. Она теперь в Неретве. Парень, который встречал нас вчера, – помнишь, Доминик, водитель в темных очках, – наверняка запомнил марку и номер нашего грузовика. Когда – и если – Ранковича и Метровича найдут и освободят – что, возможно, случится очень не скоро, – может подняться пресловутый крик «держи злодея!». Я говорю «может», но сомневаюсь. Полковник не из тех, кто афиширует пробелы в безопасности своих войск. Но Црни не производит впечатления человека, готового хоть сколько-нибудь рисковать.

– У меня есть возражение, – сказал Джакомо. – Если за этим стоит твой друг Чиприано, ему уже известно, как выглядит грузовик. Какой смысл избавляться от машины?

– Джакомо, ты вгоняешь меня в тоску. Мы не знаем, стоит ли за этим Чиприано, но если да, он вряд ли захочет оставлять улики, указывающие на его связь с нашим похищением. Не забывай, что официально он и полковник – преданные до гроба союзники.

Из кабины послышались голоса, хлопнула дверца, снова заработал двигатель, и грузовик двинулся вперед.

– Да, скорее всего, – согласился Джакомо, ни к кому конкретно не обращаясь. – А машину жаль.

Они тряслись в кузове, продолжая движение сквозь снежную ночь, все так же под прицелом стволов и фонариков охранников, когда Харрисон вдруг сказал:

– Наконец-то цивилизация. Давно я не видел огней большого города.

Харрисон, по своей привычке, преувеличивал. В открытой задней части грузовика иногда мелькали тусклые огоньки, но вряд ли их хватало, чтобы создать впечатление поездки через большой город. Вскоре грузовик свернул на боковую дорогу, слегка поднялся в гору и остановился. Охранники, похоже, знали маршрут и не стали дожидаться распоряжений. Спрыгнув на землю, они вновь направили на пленных оружие и свет фонариков, после чего к ним присоединился Црни.

– Выходите, – сказал он. – Сегодня дальше не поедем.

Сойдя на землю, пленники огляделись. Насколько можно было понять в свете фонариков, здание, стоявшее перед ними, было расположено на отшибе, смутно напоминая загородный дом. Но в темноте и снегу это могло быть чем угодно.

Црни повел всех внутрь. Коридор приятно контрастировал с холодной и ветреной ночью за стенами. Обстановка была достаточно скромной – стол, комод и несколько стульев, но в помещении было тепло от небольшого камина. Тепла добавляли не ярко горящие подвесные керосиновые лампы – электричество до этой части Ябланицы еще не добралось.

– Туалет слева за дверью, – подсказал Црни. – Можно пользоваться в любое время. Само собой, – на всякий случай добавил он, – в коридоре будет постоянно находиться охрана. Другая дверь слева ведет в главную часть дома, и вас она не касается. Как и лестница. – Он подвел их к открытой двери справа и втолкнул внутрь. – Тут вы расположитесь на ночь.

Подобную комнату можно было найти лишь в загородном доме в горах – длинную, широкую, с низкими потолочными балками, суковатыми сосновыми стенами и дубовым паркетным полом. Вдоль обеих ее сторон тянулись выложенные подушками лавки, имелись также стол, несколько кресел, объемистый комод, несколько шкафов и полок, а также, что больше всего обрадовало, роскошный дровяной камин, в несколько раз превосходивший размерами тот, что в коридоре. Единственную несообразность, сразу бросающуюся в глаза, вносили несколько походных коек с одеялами и подушками, аккуратно сложенными на них. Другую несообразность, не столь заметную, естественно, обнаружил Джордже. Отдернув на одном из двух окон занавеску, он внимательно изучил массивные решетки снаружи.

– Типичная болезнь современности, – с грустью произнес он. – С началом войны падение морали стало столь же быстрым, как и неизбежным. Законы чести и приличия, как и общепринятые нормы поведения, летят в пропасть, и на смену им поднимает свою уродливую голову моральное вырождение. – Он задернул занавеску. – Что ж, мудрая предосторожность, весьма мудрая. Можно не сомневаться, что улицы Ябланицы кишат грабителями, взломщиками, разбойниками и прочим подобного рода криминальным контингентом.

Не обращая внимания на Джордже, Црни посмотрел на Петерсена, осматривавшего постельные принадлежности.

– Да, майор. Я тоже умею считать. Шесть коек. Для молодых дам у нас есть комната наверху.

– Весьма любезно с вашей стороны. А вы, смотрю, были вполне уверены в себе, капитан Црни?

– С чего бы? – встрял язвительно Джордже. – Даже слепой на четверке с бубенцами смог бы проехать через кордон Михайловича.

Црни в очередной раз не обратил на него внимания, вероятно решив, что иного отношения тот не заслуживает.

– Может, двинемся завтра дальше, а может, нет. Но уж точно не с самого ранья. Все зависит исключительно от погоды. Идти придется в основном пешком. Если проголодаетесь, еда в том шкафу. А содержимое вон того буфета может в большей степени заинтересовать нашего профессора.

– Ага! – Джордже открыл дверцы, с видом знатока изучая что-то наподобие мини-бара, и весьма неплохого. – В таком случае решетки на окнах – лишнее, капитан Црни. Сегодня я точно не сдвинусь с места.

– Даже если бы и могли, куда бы вы пошли? Дамы, когда захотите спать, дайте знать охраннику, и я провожу вас в вашу комнату. Возможно, позже я устрою допрос, но сперва мне нужно кое с кем связаться.

– Вы меня заинтриговали. – Петерсен вскинул брови. – Я думал, телефонная связь не работает.

– По рации, естественно. Рация у нас есть. И не одна, а целых четыре, включая вашу и две весьма современные радиостанции фон Караянов. Полагаю, кодовые блокноты тоже будут полезны.

Когда Црни ушел, наступила глубокая и довольно долгая тишина, лишь единожды нарушенная звуком откупориваемой бутылки. Первым заговорил Михаэль.

– Радио, – мрачно проворчал он. – Кодовые блокноты. – Он бросил обвиняющий взгляд на Петерсена. – Вы хоть понимаете, что это значит?

– Да ничего. Црни просто развлекается. Вернее, это значит, что от нас потребуют новый код. Что еще, по-твоему, они станут делать, когда обнаружат, что никаких кодовых блокнотов нет? Естественно, они поступят так, чтобы защититься не от своих врагов, а от своих друзей. Немцы дважды взламывали код, которым мы пользуемся между собой. – Петерсен бросил взгляд на Харрисона, который сидел в кресле у камина, закинув ногу на ногу и задумчиво созерцая бокал вина, только что поданный ему Джордже. – Джейми, для человека, которого только что выгнали из дома или похитили, что по сути одно и то же, ты вовсе не выглядишь чересчур подавленным.

– Для этого нет никаких причин, – спокойно отреагировал Харрисон. – Я никогда не думал, что найду жилище получше, чем мое последнее, но я ошибался. Смотри, тут даже настоящий камин. На дровах. Carpe diem[10], как говорится. Как думаешь, Петр, что готовит нам будущее?

– Я не обучен смотреть в хрустальный шар.

– Жаль. Было бы неплохо, если бы у меня осталась надежда вновь увидеть белые утесы Дувра.

– Почему бы и нет? Никто не жаждет твоей крови. В смысле, ты ведь ничего такого не замышляешь, Джейми? Вроде отправки тайных радиограмм с неизвестным нам кодом людям, которые опять же нам неизвестны?

– Нет, конечно, – невозмутимо ответил Харрисон. – Я не тот человек, у меня нет никаких секретов, и в любом случае я не умею пользоваться радио. Значит, полагаешь, что я снова увижу белые утесы? Ну а мой старый дом на горе Прень, как думаешь, я увижу снова?

– А вот это маловероятно.

– Что ж… весьма ценное предсказание и без всякого хрустального шара.

– Хрустальный шар для этого мне не нужен. Того, кто занимал столь… гм… деликатную должность, никогда больше не наймут в той же роли, после того как он побывал в руках у врага. Пытки, промывание мозгов, превращение в двойного агента и все такое. Стандартная практика. Тебе никогда больше не будут доверять.

– Я бы сказал, это уже перебор. Для моей безупречной, незапятнанной репутации… Вряд ли в том, что я оказался в плену, есть моя вина. Этого бы не случилось, если бы вы получше за мной присматривали. Спасибо. Джордже, я выпью еще. Что ж, раз уж я счастливо оттуда вырвался, у меня нет больше никакого желания туда возвращаться, даже если меня потащат силой – буду орать и отбиваться ногами, как принято в таких случаях. – Он поднял бокал. – Твое здоровье, Петр.

– Тебе так ненавистны стали люди? Четники, полковник, я сам?

– Глубоко ненавистны. К тебе это не относится, хотя, должен признать, меня не слишком заботит то, что можно назвать твоей военной политикой. Ты для меня полная загадка, Петр, но я предпочту, чтобы ты был на моей стороне, а не на противоположной. Что касается прочих – я их презираю. Довольно необычная позиция для союзника, как думаешь?

– Думаю, что я тоже выпью вина. Джордже, будь так любезен. Что ж, Джейми, ты и впрямь пусть осторожно, но иногда выказывал неудовольствие – я бы сказал, даже неприязнь, – но я считал, что это всего лишь неотъемлемое право каждого солдата – громко и пространно жаловаться по поводу любых проявлений армейской жизни. – Петерсен задумчиво глотнул из бокала. – Надо так понимать, что имелось в виду нечто большее?

– Нечто большее? Намного большее. – Харрисон пригубил вина и расслабленно уставился на горящие поленья. – Несмотря на то что будущее выглядит несколько неопределенным, в каком-то смысле я могу даже поблагодарить капитана Црни. Он всего лишь предвосхитил мое решение, мое намерение покинуть Прень и ее жалких обитателей при первой же удобной возможности. Если бы не неожиданные события последних часов, ты бы узнал, что я уже подал рапорт об официальном отзыве меня с этого поста. Но, естественно, до появления капитана Црни я не собирался никому об этом говорить.

– Возможно, я составил о тебе неверное мнение, Джейми.

– Воистину. – Он огляделся вокруг, словно пытаясь понять, не составил ли о нем неверное мнение кто-то еще, но, похоже, такие мысли не приходили никому в голову. Подобно притягивающему железные опилки магниту, он владел безраздельным вниманием всех присутствующих.

– Значит, мы тебе не понравились… не нравимся?

– Разве я не в полной мере дал это понять? Возможно, я не солдат, и, ведает бог, так оно и есть, но я и не клоун, хотя все указывает на обратное. Все дело в моем образовании – практически в любой интеллектуальной области, имеющей хоть какое-то значение, обычный солдат, по сути, безграмотен. Я не настолько образован, как Джордже, – не витаю в облаках и не блуждаю в садах Академа. – (Бросив на него глубоко оскорбленный взгляд, Джордже потянулся к бутылке.) – Я получил образование более практического плана. Согласна, Лорен?

– Вполне. – Она улыбнулась и перечислила: – Бакалавр-инженер, магистр-инженер, АЧИИЭ, АЧИИМ. Образование у него хоть куда. Я в свое время была секретаршей Джеймса.

– Ну и ну, – покачал головой Петерсен. – Мир становится все теснее.

Джакомо прикрыл лицо рукой.

– Бакалавр, магистр – это все понятно, – сказал Джордже. – Остальное звучит как диагноз какой-нибудь смертельной болезни.

– Ассоциированный член Института инженеров-электриков, – объяснила Лорен. – Ассоциированный член Института инженеров-механиков.

– Не важно, – раздраженно бросил Харрисон. – Суть в том, что меня учили наблюдать, оценивать и анализировать. Я пробыл тут меньше двух месяцев, но мне хватило лишь небольшой доли этого срока и минимума наблюдений, оценок и анализа, чтобы понять, что Британия поставила в Югославии не на ту лошадь. Я говорю это как британский офицер. Не хочу излишне драматизировать, но Британия в буквальном смысле сцепилась в смертельной схватке с Германией. Как нам победить немцев? Сражаясь с ними и убивая их. Как нам оценить наших союзников или потенциальных союзников, какую мерку использовать? Одну-единственную. Сражаются ли они с немцами, убивая их? Например, Михайлович? Черта с два! Он сражается вместе с немцами, на стороне немцев. Тито? Каждый немецкий солдат, попавший в прицел партизана, – труп. Но все эти дураки, болваны и идиоты в Лондоне продолжают поддерживать Михайловича, по сути их заклятого врага. Мне стыдно за мой собственный народ. Единственная причина – но, ведает бог, не оправдание – в том, что войну Британии, по крайней мере на Балканах, ведут политики и солдаты, а политики почти столь же наивны и безграмотны, как солдаты.

– Ты весьма нелицеприятно высказываешься о своих соотечественниках, Джеймс, – покачал головой Джордже.

– Да заткнись ты! Прости, Джордже, не хотел тебя обидеть, но вопреки твоему обширному образованию, а может, вследствие его, ты столь же наивен и безграмотен, как и любой из них. Нелицеприятно, но верно. Как вообще дошло до столь экстраординарной ситуации? Михайлович – гений международной дипломатии уровня Макиавелли. У Тито попросту нет на это времени, поскольку он слишком занят убийством немцев. Еще в сентябре сорок первого Михайлович и его четники, вместо того чтобы сражаться с немцами, занялись установлением контактов с вашим драгоценным роялистским правительством в Лондоне. Да, Петр Петерсен, я сказал «драгоценным», хотя вовсе так не считаю. Им полностью плевать на невообразимые страдания югославского народа – им хочется лишь вернуть королевскую власть, и если для этого потребуются трупы одного или двух миллионов их соотечественников, тем хуже для соотечественников. И естественно, Михайлович, контактируя с королем Петром и его так называемыми советниками, вряд ли мог не связаться и с британским правительством. Двойная выгода! И естественно, он в то же самое время вступил в контакт с британскими войсками на Ближнем Востоке. Кто знает, возможно, тупоголовые военные шишки в Каире до сих пор воспринимают полковника как великую белую надежду для Югославии. – Харрисон махнул рукой в сторону Зарины и Михаэля. – Собственно, в этом можно не сомневаться. Взгляните на эту легковерную юную пару, специально обученную британцами, чтобы прийти на помощь доблестным четникам…

– Мы вовсе не легковерны! – сдавленно сказала Зарина, нервно сплетая пальцы; похоже, она была готова то ли разозлиться, то ли расплакаться. – Нас обучали не британцы, а американцы. И мы приехали вовсе не для того, чтобы помогать четникам.

– В Каире нет американских школ по подготовке радистов, только британские. Если вас готовили американцы, то лишь потому, что так хотели британцы. – Тон Харрисона был столь же холодным и обескураживающим, как и выражение его лица. – Полагаю, вы легковерны, вы лжете и вы приехали помогать четникам. И еще я думаю, что ты прекрасная актриса.

– Браво, Джейми, – одобрительно кивнул Петерсен. – Ты прав в одном – она в самом деле прекрасная актриса. Но она не легковерна и не лжет – ну, может быть, пару раз, слегка. И приехала она не для того, чтобы нам помогать.

Харрисон и Зарина ошеломленно уставились на него.

– Откуда ты можешь знать, черт побери? – спросил Харрисон.

– Интуиция.

– Интуиция? – с необычным для него сарказмом усмехнулся Харрисон. – Если твоя интуиция стоит столько же, сколько твоя проницательность, им давно место в нафталине. И не пытайся увести разговор в сторону. Тебе не показалось чересчур ироничным, что когда ты и твои драгоценные четники, – Харрисону очень нравилось слово «драгоценный», которое он эффектно использовал в уничижительном смысле, – получали оружие и деньги от немцев, итальянцев и коллаборационистского сербского режима Недича, вы одновременно получали оружие и деньги от западных союзников. Причем, заметь, в то же самое время, когда вы сражались вместе с немцами, итальянцами и усташами, пытаясь уничтожить партизан, единственных реальных союзников Британии в Югославии?

– Джейми, выпей еще вина.

– Спасибо, Джордже. – Харрисон покачал головой. – Честно скажу, я был полностью сбит с толку, причем во всех отношениях. Мне задурили голову ваши четники и мои собственные люди. Неужели все и впрямь настолько слепы, что ничего не видят? Неужели вас настолько лишает дара речи и ослепляет ваше всепоглощающее и полностью ошибочное чувство патриотизма? Неужели вы настолько преданы дискредитировавшей себя короне, что в силу своей близорукости видите лишь десять процентов окружающей действительности, не имея ни малейшего представления об остальных девяноста? Неужели то же самое произошло и с моими людьми в Лондоне? Наверняка, наверняка, ибо как еще объяснить непостижимый идиотизм, с которым они продолжают снабжать Михайловича, имея при этом неопровержимые доказательства его сотрудничества с немцами?

– Могу поспорить, вряд ли ты сумел бы повторить это еще раз, – восхищенно проговорил Петерсен. – В смысле, все эти напыщенные слова. Как ты сам сказал, Джейми, все, вероятно, сводится к точке зрения, а она находится в глазах смотрящего. – Петерсен встал, подошел к камину и сел рядом с Зариной. – На самом деле никто не уводит разговор в сторону, речь все о том же. Как тебе понравилась твоя встреча наедине с полковником этим утром? – спросил он у Зарины.

– Наедине? У меня не было с ним никаких встреч наедине. Мы с Михаэлем просто доложили ему о нашем прибытии. Как вы сами велели. Или уже забыли?

– Я ничего не забыл. Но, похоже, забыла ты. У стен есть уши. Не оригинально, но тем не менее верно.

Зарина быстро посмотрела на Михаэля, затем снова на Петерсена:

– Не понимаю, о чем вы.

– У стен также есть глаза.

– Хватит издеваться над моей сестрой! – выкрикнул Михаэль.

– Издеваться? Задать простой вопрос – значит издеваться? Если ты называешь это издевательством, возможно, мне стоит поиздеваться и над тобой. Ты, естественно, тоже там был. Тебе есть что мне сказать? А ведь есть. И я уже знаю, какой должен быть твой ответ. Правдивый ответ.

– Мне нечего вам сказать! Нечего! Вообще нечего!

– Актер из тебя паршивый. К тому же ты переигрываешь как минимум в полтора раза.

– Я уже сыт вами по горло, Петерсен! – Дыхание Михаэля участилось и стало неровным. – Хватит донимать мою сестру и меня! – Он вскочил на ноги. – Если вы думаете, будто я стану…

– Ты не станешь, Михаэль. – Джордже подошел к нему сзади и положил ладони на плечи. – Ты сядешь. – (Михаэль сел.) – Если ты не успокоишься, мне придется тебя связать и вставить кляп в рот. Сейчас вопросы задает майор Петерсен.

– Господи! – возмущенно, а может, лишь только изображая возмущение, подал голос Харрисон. – Это уже чересчур, Джордже. Злоупотребление властью, я бы сказал. Петр, вряд ли ты вправе…

– А если и ты не успокоишься, – слегка устало сообщил Джордже, – мне придется проделать то же самое и с тобой.

– Со мной? – На этот раз возмущение Харрисона было неподдельным. – Со мной? С офицером? Капитаном британской армии? Господи! Джакомо, ты же англичанин. Апеллирую к твоему…

– Апелляция отклоняется. Я не стал бы оскорблять чувства офицера, приказывая ему заткнуться, но, думаю, майор пытается кое-что выяснить. Возможно, тебе не по душе его военная философия, но, по крайней мере, тебе стоило бы хранить беспристрастность. И Зарине, думаю, тоже. Полагаю, вы оба ведете себя глупо.

Харрисон дважды пробормотал: «Господи!» – и затих.

– Спасибо, Джакомо, – поблагодарил Петерсен. – Зарина, если ты считаешь, будто я пытаюсь тебя оскорбить или задеть, то ты, как уже говорил Джакомо, ведешь себя глупо. Мне это вовсе ни к чему. Я хочу помочь. У вас с полковником состоялся личный разговор или нет?

– Да, мы с ним говорили, если вы про это.

– Естественно, говорили. Прошу простить, если я слегка раздражаюсь. О чем вы говорили? Обо мне?

– Нет. Да. В смысле, в числе прочего.

– В числе прочего, – повторил Петерсен. – Чего именно?

– Просто прочего. Вообще.

– Ложь. Вы говорили только обо мне и, возможно, немного о полковнике Лунце. Не забывай, у стен могут быть как уши, так и глаза. И конечно, ты уже забыла, что говорила, когда сдала меня с потрохами, из-за чего я оказался там, где нахожусь сейчас? Сколько сребреников заплатил тебе добрый полковник?

– Я ничего не говорила! – Дыхание ее стало прерывистым, на щеках выступили красные пятна. – Я не предавала вас! Не предавала!

– И все это ради клочка бумаги. Надеюсь, ты получила причитающуюся плату. Ты заслужила свои тридцать сребреников. Ты ведь не знала, что я потом подобрал бумажку? – Он достал из кармана листок и развернул. – Вот эту.

Зарина тупо уставилась на бумагу, затем столь же тупо на Петерсена. Опершись локтями о колени, она закрыла лицо руками.

– Не понимаю, что происходит, – глухо проговорила она. – Вообще ничего не понимаю. Я знаю, что вы плохой и злой человек, но я вас не предавала.

– Я тоже знаю, что ты меня не предавала. – Он мягко коснулся ее плеча. – Но я понимаю, что происходит. Понимал с самого начала. Прости, если я сделал тебе больно, но мне было нужно услышать это от тебя. Почему ты сразу не сказала? Или ты уже забыла, что я тебе говорил вчера утром?

– Забыла о чем? – Она отняла руки от лица и посмотрела на него. В ее карих глазах стояли слезы.

– Что ты слишком добра и кристально честна, чтобы действовать тайно. Бумаг было три. Та, которую я отдал Михайловичу, вот эта, которую я приготовил перед отъездом из Рима, – я ничего не подбирал с пола после вашего разговора, – и та, которую дал вам полковник Лунц.

– А вы и впрямь умны. – Зарина утерла слезы, и в ее взгляде проснулась злость.

– Уж точно поумнее тебя, – весело сказал Петерсен. – По какой-то необъяснимой причине Лунц подумал, что я могу оказаться кем-то вроде шпиона или двойного агента и поменять сообщение, сфальсифицировав приказ. Но ведь я этого не сделал? Я отдал полковнику Михайловичу именно то сообщение, которое получил, и оно совпало с копией, которую дал тебе Лунц. Естественно, тебя, как женщину, это парадоксальным образом раздосадовало. Будь я шпионом, неким перебежчиком, перешедшим на другую сторону, ты ведь была бы вне себя от радости? Возможно, ты стала бы меня уважать, даже слегка бы полюбила. Что ж, я остался все тем же четником. Ты, конечно же, знала, что если бы я подменил приказы, Михайлович велел бы меня расстрелять?

Зарина слегка побледнела и прижала ладонь ко рту.

– Естественно, ты не знала. Ты не только не в состоянии вести двойную игру и мыслить ее категориями, ты даже не в состоянии подумать о последствиях для игрока, пошедшего на подобный риск. Как столь умная во всех иных отношениях девушка… ладно, не важно. Как я уже говорил, в омерзительном мире шпионажа мыслить должны те, кто на это способен. Зачем ты это сделала, Зарина?

– Что сделала? – Взгляд ее вдруг стал полностью беззащитным. – В чем вы теперь меня обвиняете?

– Ни в чем, моя дорогая. Обещаю. Ни в чем. Мне просто было интересно, хотя я наверняка знаю и сам, как так вышло, что ты согласилась на эту тайную сделку с Лунцем – поступок, настолько чуждый твоей натуре. Все потому, что для тебя это был единственный способ попасть в Югославию. Если бы ты отказалась, он запретил бы тебе въезд. Так что я ответил на свой собственный вопрос. – Петерсен встал. – Вина, Джордже, вина. После таких разговоров всегда хочется выпить.

– Мало кому известно, – заметил на это Джордже, – что если не говорить, а слушать, то пить хочется еще больше.

Подняв наполненный бокал, Петерсен повернулся к Харрисону.

– За твое здоровье, Джейми. Как британского офицера, естественно.

– Да-да, естественно. – Харрисон с трудом поднялся на ноги, хватая бокал. – Естественно. За твое здоровье. Что ж… смягчающие обстоятельства, старина. Откуда я мог…

– И как джентльмена.

– Естественно, естественно… – Он все еще пребывал в замешательстве. – Джентльмена.

– Вел ли ты себя по-джентльменски, Джейми, когда назвал ее легковерной лгуньей, помогающей нам скрасить уныние? Эта симпатичная и очаровательная девушка не только не заслужила подобных эпитетов – она из тех, кого ты всегда искал, из тех, кто может порадовать твою патриотичную душу, не роялистка, но истинная патриотка Югославии в лучшем смысле этого слова. Столь преданная всей душой партизанам, как только может быть предан тот, кто никогда в жизни не видел ни одного партизана. Именно потому она и ее брат вернулись в страну, преодолев множество тягот, чтобы – как бы ты наверняка высокопарно выразился, Джейми, – предложить свои услуги родине, то есть партизанам.

Поставив бокал, Харрисон подошел к сидевшей Зарине и, наклонившись, поцеловал ей руку:

– Ваш верный слуга, мадам.

– Это извинение? – спросил Джордже.

– Для английского офицера, – ответил Петерсен, – это, как бы выразился английский офицер, весьма галантное извинение.

– Он не единственный, кому следовало бы извиниться. – Казалось, еще немного – и Михаэль начнет переминаться с ноги на ногу. – Майор Петерсен, я бы хотел…

– Никаких извинений, Михаэль, – поспешно остановил его Петерсен. – Никаких извинений. Будь у меня такая сестра, я бы не стал даже разговаривать с ее мучителем, в данном случае со мной, а с ходу врезал бы ему по башке. Так что если я не извиняюсь перед твоей сестрой за то, как я с ней поступил, то и ты не извиняйся передо мной.

– Спасибо, майор. – Михаэль поколебался. – Могу я спросить, как давно вы поняли, что мы с Зариной… в общем, как вы говорили?

– Сразу же, как только вас увидел. Вернее, скажем так, у меня возникло подозрение: что-то здесь не так, когда я встретился с вами в тех апартаментах в Риме. Вы оба были напряжены, неловки, замкнуты, даже несколько агрессивны. Ни улыбки на губах, ни песни в душе, никакой страсти и юношеского энтузиазма, свойственного тем, кто отправляется навстречу славному будущему. Чрезмерно осторожны, чрезмерно подозрительны. Странное поведение. Вам не требовалось размахивать красным флагом, чтобы дать понять, что вас что-то тяготит. Ваше прошлое было безупречно, так что вас явно заботили некие будущие проблемы – например, как, прибыв в нашу штаб-квартиру, перебраться в партизанский лагерь. Твоя сестра выдала себя почти сразу – в горной таверне, когда пыталась меня убедить в своих роялистских симпатиях, рассказав, что дружила с королем Петром – когда он был еще князем.

– Никогда не было такого! – не слишком убедительно возмутилась Зарина. – Просто встречалась с ним несколько раз.

– Зарина… – мягко упрекнул ее Петерсен. Она промолчала. – Сколько раз мне тебе говорить…

– Ну ладно, ладно, – смутилась Зарина.

– Она никогда в жизни с ним не встречалась. Зарина вместе со мной сокрушалась по поводу его хромоты, но парень на самом деле здоров как бык. Он даже не знает, что значит ходить, хромая. Что ж, все это очень интересно, но, боюсь, лишь с академической точки зрения.

– Ну, не знаю, – сказал Джакомо. – Для меня это представляет больше чем академический интерес. – Он, как всегда, улыбался, но в данных обстоятельствах трудно было понять причину его улыбки. – Однако с точки зрения академического интереса я полностью согласен с ребятами – простите, с Зариной и Михаэлем. Мне вовсе не хочется сражаться, в смысле – сражаться в этих проклятых горах, потому как Эгейское море и королевский флот меня вполне устраивают, спасибо. Но если придется, я буду на стороне партизан.

– Ты вроде Джейми, – ответил Петерсен. – Если уж ты станешь сражаться, то с немцами?

– Думаю, я достаточно ясно дал это понять еще в отеле «Эдем».

– Да. Так что интерес по-прежнему остается лишь академическим. И что ты собираешься делать? Как ты намерен вступить в ряды своих друзей-партизан?

– Подожду, пока мы не вырвемся отсюда.

– Можешь ждать вечно.

– Петр. – В голосе Харрисона прозвучали умоляющие, почти отчаянные нотки. – Я знаю, что ты ничем нам не обязан и больше за нас не отвечаешь. Но должен же быть какой-то способ! Как бы ни различались наши взгляды, мы все вместе угодили в ловушку. Ну же, Петр! Все эти споры мы можем отложить на потом. Пока же… имея в распоряжении такие ресурсы, какие есть у тебя…

– Джейми, – мягко произнес Петерсен, – неужели ты не видишь стену, что разделяет эту комнату? Джордже, Алекс и я по одну ее сторону, вы пятеро – по другую. Во всяком случае, ты, фон Караяны и Джакомо. Насчет Лорен не знаю. Эта стена высотой в милю, Джейми, и она неприступна.

– Я понимаю, о чем он, капитан Харрисон, – кивнул Джакомо. – Стена действительно неприступна. К тому же моя гордость не позволила бы мне пытаться ее преодолеть. Должен заметить, майор, что ты не объяснил всего до конца, а это на тебя не похоже. Что насчет Лорен? Вписывается ли она в какую-то из групп? Просто для нашего сведения.

– В какую-то из групп? Не знаю. И не в обиду тебе, Лорен, но мне на самом деле все равно. Это не имеет значения. Теперь уже нет.

Он сел с бокалом в руке и больше не произнес ни слова. Насколько можно было понять, майор Петерсен впервые в жизни погрузился в задумчивое молчание. Тишина, которую нарушало лишь периодическое бульканье наполняемых Джордже бокалов, неприятно затягивалась.

– Что не так? – вдруг резко нарушила тишину Лорен. – Скажите, что не так?

– Ты ко мне обращаешься? – спросил Петерсен.

– Да. Вы все время на меня пялитесь. Глаз не сводите.

– Даже если человек по другую сторону стены, это не мешает ему иметь хороший вкус, – заметил Джакомо.

– Я даже не задумывался, что смотрю на тебя, – улыбнулся Петерсен. – К тому же, как сказал Джакомо, в этом нет ничего неприятного. Извини. Я просто был где-то очень далеко отсюда, только и всего.

– И кстати, – весело добавил Джакомо, – Зарина тоже не сводила с тебя взгляда с того момента, как ты обрел позу роденовского «Мыслителя». Знаешь, что я решил? Что она тоже о чем-то думает.

– Да замолчи ты, Джакомо! – разозлилась Зарина.

– Полагаю, все мы временами о чем-то думаем, – сказал Петерсен. – А подумать нам, видит бог, есть о чем. Джейми, я гляжу, ты пребываешь в весьма мрачных раздумьях. О чем тоскуешь? О ярких огнях? Нет. О белых утесах? Нет. Ага! О родном доме? – (Харрисон молча улыбнулся.) – Какая она, Джейми?

– Какая? – Харрисон снова улыбнулся, пожал плечами и посмотрел на Лорен.

– Дженни чудесная, – негромко сказала Лорен. – Думаю, самая чудесная в мире. Она моя лучшая подруга, Джеймс ее не заслуживает. Она стоит десятерых таких, как он.

В очередной раз удовлетворенно улыбнувшись, Харрисон потянулся к бокалу. Если он и почувствовал себя оскорбленным, то тщательно это скрыл.

Небрежно посмотрев на Джакомо, на что тот едва заметно кивнул, Петерсен с легкой усмешкой отвел глаза.

Через двадцать минут, прошедших то в молчании, то в отрывочных разговорах, открылась дверь и явился Эдвард:

– Майор Петерсен?

Петерсен встал. Джакомо хотел что-то сказать, но Петерсен его опередил:

– Можешь не говорить. Мне будут ломать пальцы.

Через пять минут он вернулся. Джакомо разочарованно взглянул на него:

– Что, пальцы целы?

– Целы. Меня так и подмывало сказать, что сейчас принесут тиски и ты следующий на очереди. Нет, никаких тисков. Но ты действительно следующий.

Джакомо вышел.

– И как оно? – спросил Харрисон. – Чего они хотели?

– Вполне гуманно и цивилизованно. Как и следовало ожидать от Црни. Много вопросов, часть их – весьма личного характера, но я им назвал лишь имя, звание и подразделение, что разрешено по закону. Настаивать они не стали.

Джакомо вернулся еще быстрее, чем Петерсен.

– Они меня разочаровали, – заявил он. – Крайне разочаровали. Испанская инквизиция из них не получится никогда. Теперь они желают видеть вас, капитан Харрисон.

Харрисон отсутствовал чуть дольше их обоих, но не особо. Вернулся он в состоянии крайней задумчивости.

– Ты следующая, Лорен.

– Я? – Она встала, поколебавшись. – Что ж… если я не пойду сама, они все равно за мной явятся.

– Это было бы крайне неподобающе с твоей стороны, Лорен, – напутствовал ее Петерсен. – Мы же остались живы. Что значит логово льва для такой юной англичанки, как ты?

Кивнув, она вышла, хотя и с неохотой.

– Как там, Джейми? – спросил Петерсен.

– Весьма изысканные манеры, я бы сказал. Похоже, им удивительно много обо мне известно. И никаких вопросов с военным подтекстом, – во всяком случае, я ничего такого не заметил.

Лорен не было с четверть часа. Вернулась она побледневшая, и, хотя на ее щеках следы слез отсутствовали, ясно было, что она плакала. Взглянув на Петерсена, Харрисона и Джакомо, Зарина покачала головой и обняла Лорен за плечи.

– До чего же они галантны – верно, Лорен? Рыцарственны и заботливы. – Она метнула в их сторону испепеляющий взгляд. – Может, они просто стесняются. Кто следующий?

– Больше никого не звали.

– Что они с тобой сделали, Лорен?

– Ничего. Если ты про… нет-нет, они ко мне не прикасались. Просто они задавали такие вопросы… – Она замолчала. – Зарина, прошу тебя… мне не хотелось бы сейчас об этом говорить.

– Мараскин, – авторитетно заявил Джордже. Взяв Лорен за руку, он усадил ее и подал рюмку. Она благодарно улыбнулась, но ничего не сказала.

Вошел Црни в сопровождении Эдварда, впервые за все время благодушный и улыбающийся.

– У меня для вас кое-какие новости. Надеюсь, они вам понравятся.

– Вы даже без оружия, – удивился Джордже. – Откуда вам знать, что мы не переломаем вам кости? Или, еще лучше, возьмем вас в заложники и сбежим? В отчаянии мы готовы на все.

– Вы в самом деле готовы так поступить, профессор?

– Нет. Вина?

– Спасибо, профессор. Хорошая новость – по крайней мере, я считаю ее хорошей – для фон Караянов, капитана Харрисона и Джакомо. Прошу простить за небольшой обман, но в данных обстоятельствах это было необходимо. Мы не состоим в дивизии Мурдже. Мы, слава небесам, даже не итальянцы. Мы всего лишь обычные рядовые члены партизанской разведывательной группы.

– Партизаны… – В голосе Зарины не слышалось радости, лишь сдобренное примесью недоверия непонимание.

– Да, это правда, – улыбнулся Црни.

– Партизаны, – покачал головой Харрисон. – Черт побери! Партизаны! Ну да… – Он покачал головой и повторил уже на октаву громче: – Партизаны!

– Это правда? – Зарина схватила Црни за руки и встряхнула. – Правда?

– Конечно правда.

Она заглянула ему в глаза, будто ища в них правду, а потом вдруг крепко его обняла. На мгновение замерев, она отпустила его и отступила на шаг.

– Простите, – сказала она. – Мне не следовало…

– Нет никаких правил, запрещающих юному новобранцу женского пола обнимать офицера, – ответил Црни весело. – Естественно, не стоит возводить это в привычку.

– Ну и это тоже, само собой… – неуверенно улыбнулась Зарина.

– Тоже? Есть что-то еще?

– В общем, нет. Мы страшно рады вас видеть.

– Рады? – повторил Харрисон. – Еще как рады! – После того как миновал первый шок, он пребывал в состоянии, близком к эйфории. – Воистину, нам послало вас милосердное Провидение!

– Вовсе не Провидение, капитан Харрисон, а радиосообщение. Когда мой командир говорит «действуй», я действую. Насчет «чего-то еще», о чем вы не хотите говорить, госпожа фон Караян, – ваши опасения беспочвенны. Военный устав не позволяет мне стрелять в собственного начальника.

– Начальника? – Она посмотрела на Црни, потом на Петерсена, потом снова на Црни. – Не понимаю.

– Ты совершенно прав, Петр, – вздохнул Црни. – И ты, Джакомо, тоже. Среди этой компании бессмысленно искать агентов врага. Иначе им не пришлось бы вдалбливать в голову очевидное. Мы оба партизаны. Мы оба разведчики. Я младший офицер. Он заместитель начальника. Теперь, полагаю, все ясно.

– Более чем. – Джордже протянул Црни бокал. – Твое вино, Иван. – Он повернулся к Зарине. – На самом деле он не любит, когда его называют Црни. И не сжимай кулаки. Ладно, ладно, – по сути, такова жизнь. Решения, решения. Поцеловать его или ударить? – Джордже внезапно сменил шутливый тон на деловой. – Если ты злишься из-за того, что тебя одурачили, значит ты сама дура. Иначе и быть не может. Все твоя уязвленная гордость. Ты получила своих партизан, и его не ждет расстрельная команда. Ты что, не умеешь радоваться, девочка моя? Или в ваших умишках избалованных аристократов нет места таким предметам, как облегчение и благодарность?

– Джордже! – Зарину потрясли не столько слова, сколько тон, которого она никогда прежде не слышала. – Джордже! Я что, настолько эгоистична?

– Вовсе нет. – К нему тут же вернулось прежнее добродушие, и он сжал ладонями ее плечи. – Просто я подумал, что ты могла бы испортить подобающий моменту настрой, если бы поставила Петру под глазом синяк. – Он бросил взгляд на Харрисона, который, опустив голову на руки, бил кулаком по столу и что-то бормотал себе под нос. – Вам плохо, капитан Харрисон?

– Господи, господи, господи! – Тот продолжал стучать кулаком.

– Сливовицы? – предложил Джордже.

Харрисон поднял голову:

– Самое чудовищное в том, что моим проклятием всегда была идеальная память. Именно потому я всегда с ходу сдавал любые экзамены. Я помню каждое слово, которое произнес в той воодушевляющей речи о патриотизме, долге, преданности, близоруком идиотизме… не могу продолжать, просто не могу.

– Тебе не в чем себя упрекать, Джейми, – сказал Петерсен. – Только представь, как это подняло наш дух.

– Будь в мире хоть какая-то справедливость, хоть какое-то сочувствие, – простонал Харрисон, – земля разверзлась бы подо мной прямо в это мгновение. Британский офицер! Так я себя называл, подразумевая тем самым, что других поблизости нет. Выдающийся наблюдатель, способный оценивать и анализировать ситуацию. Боже милостивый! Идеальная память – это и есть настоящий ад!

– Очень сожалею, что не слышал эту речь, – сказал Црни.

– Жаль, – кивнул Петерсен. – Но ты же знаешь теперь про идеальную память Джейми. Он может повторить свою речь дословно, когда захочешь.

– Пощади поверженного, – умоляюще проговорил Харрисон. – Я слышал, что ты говорил Зарине, Джордже, но мне по-прежнему больно. Меня одурачили, одурачили, одурачили. И вдвойне больно оттого, что Петр мне не доверял. Но ты ведь доверял Джакомо? Он все знал.

– Я ничего не говорил Джакомо, – возразил Петерсен. – Он догадался сам. Он солдат.

– А я – нет? Что ж, похоже на то. Как ты догадался, Джакомо?

– Я слышал то же, что и все. Я слышал, как майор говорил или, скорее, намекал капитану Црни, что связывать нас перед тем, как спускаться с утеса, может быть опасно. Капитан Црни не из тех, кому кто-то может приказывать или даже намекать. И тогда я понял.

– Ну конечно. Это я как-то упустил из виду. Значит, ты никому из нас не доверял, Петр?

– Да. Мне нужно было знать, с кем я имею дело. Слишком много странного случилось в Риме и после нашего отъезда из Рима. Мне нужно было знать. На моем месте ты поступил бы так же.

– Я? Прежде всего, я вообще не заметил бы ничего странного. Когда ты решил, что можно обо всем рассказать? И почему ты так решил? Господи, если так подумать, то когда ты вообще мог говорить свободно? Воистину, не могу представить, просто не могу. А ты можешь, Зарина? Постоянно жить во лжи, в окружении врагов? Одна ошибка, один случайный промах, одно неосторожное слово – и бах! А ведь он почти половину времени провел с нами!

– Ага, зато другую половину я провел среди своих. Можно сказать, устроил себе отпуск.

– Отпуск? Боже милостивый! Я знал – хотя и не настолько долго был с тобой знаком, – что ты в чем-то не такой, как все, но это… это недоступно моему пониманию. А ведь ты всего лишь заместитель начальника. Хотел бы я встретиться с тем, кого ты называешь начальником.

– Я не называю его начальником. По-всякому, но не так. Что касается встречи с ним – можешь не беспокоиться. Ты с ним уже знаком. Собственно, ты сам его описал. Большой толстый клоун, наивный и невежественный, который постоянно витает в облаках. Или блуждает в садах Академа? Не помню.

Харрисон пролил содержимое бокала на стол.

– Не верю, – ошеломленно проговорил он.

– Никто не верит. Я всего лишь его правая рука, ответственный за оперативную работу. Как тебе известно, он редко меня сопровождает. На этот раз было иначе, но, с другой стороны, речь идет о задании особой важности, которое нельзя доверить растяпам вроде меня.

Михаэль недоверчиво и даже с легким испугом посмотрел на Джордже.

– Но в Мостаре вы говорили, что вы старший сержант.

– Всего лишь крошечное отклонение от истины, – пренебрежительно отмахнулся Джордже. – В нашем деле подобное неизбежно – в смысле, немного отклоняться от истины. Но я говорил, что это лишь мое временное звание. На самом деле я генерал-майор.

– Господи! – вырвалось у Михаэля. – В смысле, господин генерал…

– Это уже чересчур. – Харрисон даже не заметил, когда Джордже вновь учтиво наполнил его бокал. – Воистину чересчур для моего помутившегося рассудка. Может, я вообще уже ничего не соображаю? Скажите мне сейчас, что я Адольф Гитлер, и я всерьез задумаюсь над такой возможностью. – Он посмотрел на Джордже, тряхнул головой и осушил бокал сразу наполовину. – Вы видите перед собой человека, пытающегося найти путь назад к реальности. Так… на чем я остановился? Ах да. Я спрашивал, когда ты решил, что можешь говорить свободно.

– Когда ты рассказал мне – ты или Лорен – о своей Дженни.

– Ну да, конечно. Дженни. – Ясно было, что Харрисон полностью сбит с толку. Внезапно он содрогнулся. – При чем тут Дженни, черт побери?

– Напрямую – ни при чем.

– Дженни… Лорен, у меня до сих пор не выходит из головы вопрос, который мне задал капитан Црни.

– Какой вопрос, Джеймс? – удивилась Лорен.

– Он спросил меня, знаком ли я с Джанкарло Тремино – ну, с Карлосом то есть. Естественно, я ответил, что знаю его прекрасно. – Он посмотрел в свой бокал. – Возможно, мне не следовало отвечать. В смысле, никто меня не пытал. Может, я в самом деле плохо соображаю.

– Ты ни в чем не виноват, Джеймс, – сказала Лорен. – Ты не мог знать. К тому же это никому не повредило.

– Лорен, откуда ты знаешь, что не повредило? – резко спросила Зарина. – Я понимаю, что в том нет вины капитана Харрисона. И на самом деле вопрос задал не капитан Црни. Ты что, не знаешь, что майор Петерсен всегда выясняет то, что ему требуется? Нам все еще следует считать себя пленниками, капитан Црни?

– Господи, нет! Дом в полном вашем распоряжении. В любом случае спрашивать нужно не меня. Старший здесь майор Петерсен.

– Или вы, Джордже? – едва заметно улыбнулась Зарина. – Простите, еще не привыкла называть вас генерал-майором.

– Честно говоря, я тоже не привык. Меня вполне устраивает Джордже. – Он улыбнулся и пригрозил ей пальцем. – Не пытайся вносить раздор в наши ряды. За пределами моей штаб-квартиры, какой в данный момент является заброшенная пастушья хижина в окрестностях Бихача, единственный ваш начальник – Петр. Я всего лишь задаю основное направление, а потом не вмешиваюсь. Тот, кто понимает, что не в состоянии его превзойти, – а мне хватает ума это понять, – не станет вставать на пути лучшего в своем деле профессионала.

– Майор, можно мне с вами поговорить? – спросила Зарина. – В коридоре.

– Звучит зловеще. – Петерсен поднял бокал. – Весьма зловеще. – Он вышел следом за ней в коридор и закрыл за собой дверь. – Ну?

Зарина поколебалась:

– Не знаю даже, как сказать. Я думаю…

– Если не знаешь, что сказать, и все еще сомневаешься, к чему столь мелодраматично тратить впустую мое время?

– Это не глупости и не мелодрама! И у вас не получится меня разозлить. То, что я от вас только что услышала, полностью вас характеризует. Вы высокомерны, язвительны, всех презираете, не терпите ничьих ошибок и слабостей и в то же время можете быть самым внимательным и любезным человеком из всех, кого я знаю. Дело не просто в том, что вы несносны, – вы непостижимы. Будто Джекил и Хайд. Мне нравится та ваша часть, что подобна доктору Джекилу. Вы отважны. Джордже считает вас человеком выдающегося ума, вы совершаете крайне рискованные поступки, которые оказались бы гибельными для кого-то вроде меня, и, что лучше всего, вы умеете заботиться о других. Так или иначе, я уже вчера вечером поняла, что вы не один из них.

– Чтобы не давать тебе шанса в очередной раз заявить, насколько я отвратителен, – улыбнулся Петерсен, – не стану говорить, что задним умом всякий крепок.

– Ошибаетесь, – спокойно возразила она. – Когда майор Метрович говорил вчера про ахиллесову пяту Тито – отсутствие мобильности, три тысячи раненых, – я поняла одно. В любой цивилизованной войне – если такое понятие вообще существует – этих людей оставили бы противнику, который бы лечил их в госпиталях. Но это не цивилизованная война. Их всех перебили бы. И вы никогда не смогли бы в этом участвовать.

– У меня есть свои положительные стороны. Но не для того же ты меня сюда вытащила, чтобы на них указывать?

– Нет. Это все та ваша часть, что подобна мистеру Хайду… не хочу читать лекции, но мне она не нравится, причиняет мне боль и сбивает с толку. Как такой милый и добрый человек может быть настолько холоден, отстранен и бесстрастен, что почти утрачивает человеческие черты?

– О господи! Или, как выразился бы Джейми, – как же, как же!

– Но это правда. Чтобы достичь своих целей, вы способны на безразличие, граничащее с жестокостью.

– Ты про Лорен?

– Да, про Лорен.

– Ну-ну… а я-то считал аксиомой, что две симпатичные женщины автоматически питают друг к другу неприязнь.

Зарина схватила его за руки:

– Не уходите от темы.

– Мне стоит рассказать об этом Алексу.

– О чем? – настороженно спросила она.

– Он считает, что вы друг друга ненавидите.

– Скажите Алексу, что он дурак. Лорен прекрасная женщина. А вы терзаете ее душу.

– Ты права, ей терзают душу, – кивнул Петерсен. – Но не я.

Она пристально взглянула ему в глаза, будто надеясь увидеть в них истину.

– Тогда кто?

– Если я тебе скажу, ты пойдешь и расскажешь ей. – (Зарина молчала, все так же не сводя взгляда с его лица.) – Она знает, кто это. Но я не хочу, чтобы она думала, будто об этом знают все.

Зарина отвела взгляд.

– Может, где-то в глубине души у вас еще остались утонченные чувства. – Она снова посмотрела ему в глаза и слегка улыбнулась. – Но вы мне не доверяете.

– Мне бы очень хотелось вам доверять.

– Попробуйте.

– Она честный, добропорядочный, патриотично настроенный британский гражданин, который работает на итальянскую разведку – а конкретно на майора Чиприано. И вполне возможно, Лорен ответственна, пусть и косвенно, за гибель множества моих соотечественников.

– Не верю! Не верю! – Зарина широко раскрыла полные ужаса глаза, голос ее дрожал. – Нет! Нет! Нет!

– Знаю, что не веришь, – мягко ответил Петерсен. – Потому что не хочешь верить. Я сам не хотел в это верить. Но теперь верю. И могу доказать. Думаешь, я настолько глуп, чтобы утверждать, что могу доказать то, чему у меня нет никаких подтверждений? Или мне ты тоже не веришь?

– Не знаю, чему и верить, – выдохнула она. – Нет, знаю. Знаю. Я знаю, чему верить. Я не верю, что Лорен может быть такой.

– Потому что она слишком приятная, слишком честная, слишком добрая, слишком преданная?

– Да! Да! Вот во что я верю.

– Я тоже верил. И верю до сих пор.

Она крепче сжала его руки, почти умоляюще глядя ему в глаза:

– Пожалуйста… пожалуйста, не надо надо мной издевайтесь.

– Ее шантажировали.

– Шантажировали? Шантажировали?!! Как кто-то мог шантажировать Лорен? – Она отвела взгляд, немного помолчала и снова посмотрела на Петерсена. – Это как-то связано с Карлосом?

– Да. Косвенно. – Он с любопытством посмотрел на нее. – Как ты поняла?

– Потому что она его любит, – раздраженно ответила Зарина.

– А это ты как поняла? – на этот раз с неподдельным удивлением спросил Петерсен.

– Потому что я женщина.

– А, ну да. Полагаю, это все объясняет.

– И потому, что вы велели капитану Црни спросить ее насчет Карлоса. Но я догадалась раньше. Любой мог это заметить.

– Похоже, кроме меня. – Он задумался ненадолго. – Что ж, если посмотреть, так сказать, в ретроспективе, то, пожалуй, да. Но как я сказал – лишь косвенно. Никто не стал бы действовать настолько глупо, используя Карлоса как орудие шантажа. В их руках в итоге оказалось бы нечто вроде обоюдоострого меча. Но да, он наверняка частично в этом замешан.

– Частично? – Зарина дошла уже до такого состояния, что начала в буквальном смысле трясти Петерсена, что было непросто при его телосложении. – А кто еще?

– Я знаю – или думаю, что знаю, – кто еще. Но у меня нет доказательств.

– Тогда скажите, что вы думаете.

– Ты считаешь, что поскольку Лорен честная, добропорядочная и преданная, то она вела безупречную жизнь и у нее не могло быть никаких позорных тайн?

– Продолжайте.

– Я тоже не думаю, что у нее имелись какие-то позорные тайны. Если ты не считаешь подобной тайной наличие незаконнорожденного ребенка. Лично я не считаю.

Убрав правую ладонь с его руки, Зарина прижала ее к губам, потрясенная не столько его словами, сколько тем, что из них следовало.

– Карлос – врач, – устало произнес Петерсен. Сам он тоже выглядел устало, впервые с тех пор, как Зарина его увидела. – Диплом он получил в Риме. Лорен жила с ним, когда работала секретаршей у Джейми. У них есть сын, два с половиной года. Насколько мне известно, его похитили. Я наверняка это выясню, когда приставлю нож к горлу Чиприано.

Зарина молча уставилась на него. По ее щекам медленно стекли две слезинки.