После двух часов дня Петерсен уже был за рулем итальянского грузовика, который он угнал из Мостара. Шел густой снег, температура опустилась ниже нуля. Сидевшие рядом с ним девушки были подавлены и молчаливы, но это его нисколько не волновало. Он вел машину расслабленно и без особой спешки, как человек, которому принадлежит все время мира, а беспрепятственно миновав блокпост в Потоци, совсем сбавил скорость. Это было связано не столько со сменой настроения, сколько с состоянием дороги – узкой, извилистой и изрытой, явно нуждавшейся в услугах ремонтных бригад, давно тут не бывавших. Что важнее, дорога пошла на подъем, и довольно крутой, в то время как долина Неретвы сужалась с обеих сторон, уходя все ниже и ниже извилистой дороги, пока они не оказались над почти отвесным обрывом высотой в пару сотен метров, под которым бурлила и пенилась река. Учитывая убитое состояние скользкой дороги, отсутствие каких-либо ограждений и тот факт, что река постепенно исчезала в сгущающейся снежной пелене, вряд ли поездка могла поднять настроение впечатлительным или нервным натурам. Судя по стиснутым пальцам и крайне встревоженным лицам спутниц Петерсена на переднем сиденье, они явно относились к вышеназванной категории. Петерсен не пытался как-либо их успокоить или развеселить, не из черствости или безразличия, а потому, что они все равно не поверили бы ни единому его слову.

Девушки облегченно вздохнули, когда Петерсен свернул с дороги в узкое ущелье, каким-то чудом открывшееся в отвесной стене справа. Дорога превратилась в извилистую колею, в которой постоянно пробуксовывали задние колеса, но, по крайней мере, свалиться в пропасть с нее было невозможно – по обеим сторонам тянулись высокие скалы. Минут через пять Петерсен остановился, заглушил двигатель и спрыгнул на землю.

– Дальше не поедем, – сообщил он. – Во всяком случае, не на этой машине. Оставайтесь здесь.

Обойдя грузовик кругом, он раздвинул брезент, повторил то же самое тем, кто оставался внутри, и скрылся в клубах снега. Через несколько минут он вернулся, сидя рядом с водителем странной открытой машины, – когда-то это вполне мог быть небольшой грузовик, с которого срезали верх и заднюю половину. Водитель, одетый в толстую шерстяную шинель цвета хаки, мог быть любой национальности: надвинутая на лоб меховая шапка, роскошная черная борода с усами и темные очки в роговой оправе не позволяли разглядеть черт его лица, за исключением носа. Машина остановилась, и Петерсен вышел из кабины.

– Это Доминик, – сказал он. – Он нам поможет. Его машина с полным приводом и способна добраться туда, куда наша не доберется, но даже она далеко не уедет, пару километров от силы. Доминик довезет наших дам, все наши вещи и одеяла – уверяю вас, сегодня они нам понадобятся – докуда получится, потом вернется за нами. Пока мы пойдем пешком.

– Хотите сказать, вы знали, что этот ваш друг нас тут встретит? – спросила Зарина. – И именно в это время?

– Плюс-минус несколько минут. Какой бы из меня был проводник, если бы я не мог вовремя встретиться со связным?

– А что с грузовиком? – поинтересовался Джакомо. – Ты же не собираешься его тут оставить?

– Почему бы и нет?

– Я думал, у тебя есть привычка сбрасывать ненужные итальянские грузовики в Неретву. Я видел несколько подходящих мест в том чертовом ущелье, через которое мы только что проехали.

– Пустая трата времени. К тому же он еще может нам пригодиться. А самое главное, нашему другу майору Чиприано уже известно, что грузовик у нас.

– Откуда он мог это узнать?

– Скорее, почему бы ему это не знать? Тебе не приходило в голову, что информатор, от которого он узнал, что мы в отеле «Эдем», сообщил ему также все подробности нашего путешествия после схода на берег с торпедного катера, в том числе и про этот грузовик? По радио, а может, еще до того, как его выволокли из номера отеля, – не важно. Мы проехали блокпост в Потоци около часа назад, и нас даже не пытались остановить. Может показаться странным, если не считать, что там уже получили описание нашей машины, сразу же ее опознали и, в соответствии с приказом, пропустили. Давайте побыстрее вытаскивайте вещи. Становится еще холоднее, чем я думал.

Действительно похолодало всерьез. Юго-восточный ветер, от которого они укрывались в долине Неретвы, усиливался с каждой минутой. Ему не положено было быть холодным, но, похоже, метеорологические нормы ничего для него не значили, и казалось, будто он дует прямиком из Сибири. Забрав вещи и пассажирок, Доминик тут же уехал; можно было не сомневаться, что его темные очки в первую очередь предназначались для защиты от снега.

Пятеро мужчин двинулись в путь пешком, и уже через пятнадцать минут их забрал вернувшийся Доминик. Поездка по еще более ухабистой и разбитой дороге, вдобавок вверх по склону и по глубокому снегу, оказалась лишь немногим приятнее и быстрее, чем пеший марш. Никто из пассажиров особо не жалел, когда машина остановилась в конце дороги возле полуразвалившегося деревянного строения, оказавшегося гаражом. Внутри прятались от снега обе девушки. Они были не одни – им составляли компанию трое мужчин или, скорее, юношей в полувоенной форме, и пять пони.

– Где мы вообще? – спросила Зарина.

– Почти на месте, – ответил Петерсен. – Еще часа полтора спокойной езды, и все. Это гора Прень, вернее горный массив. Неретва здесь делает крутой поворот и обтекает Прень с трех сторон, и это делает гору идеальным местом с точки зрения обороны. Реку пересекают лишь два моста, один на северо-западе, в Ябланице, другой на северо-востоке, в Коньике, и оба их легко защищать и оборонять. На юго-востоке естественных преград нет, но с той стороны нам ничего не грозит.

– Спокойной езды, говорите? Эти лошади идут рысью или скачут галопом? Не люблю лошадей.

– Это пони, а не лошади, и нет, они не скачут галопом. Во всяком случае, не сейчас. Им вполне хватает ума. Дорога идет вверх по склону, и довольно-таки круто.

– Вряд ли мне это понравится.

– Что тебе точно понравится, так это окружающий вид.

Прошло полчаса, а Зарине не нравился ни подъем в гору, ни окружающий вид. Подъем, хотя и не настолько крутой, был достаточно труден, а вид, хоть и действительно впечатляющий, вызывал у нее нечто среднее между восторженным страхом и парализующим ужасом. Тропа, шириной всего в пару метров, а местами и того меньше, была выбита в отвесном, походившем на обрыв склоне и поднималась по нему казавшимся бесконечным серпантином. С каждым шагом пони дно узкой долины, едва видимое сквозь снежную пелену, казалось все более далеким. Верхом ехали лишь они с Лорен – остальные маленькие лошадки несли весь их надежно навьюченный багаж и одеяла. Через какое-то время Лорен спешилась, вцепившись в руку Джакомо так, будто это была ее самая последняя слабая надежда.

– Боюсь, – заметил шедший рядом с пони Зарины Петерсен, – что все это тебе не настолько нравится, как мне бы хотелось.

– «Нравится»? – Она невольно вздрогнула, и вовсе не от холода. – Я тогда вам говорила в отеле, что я вовсе не такая уж большая трусиха. Так вот, это неправда! Мне страшно! Я пытаюсь себя убедить, что бояться глупо, но ничего не могу поделать.

– Ты не трусиха, – сухо ответил Петерсен. – У тебя это с детства.

– Что именно? В каком смысле?

– Страх высоты, вот что. От него может страдать любой. Я знаю самых смелых людей, самых бесстрашных бойцов, которые не могут даже ступить на стремянку или сесть в самолет.

– Да-да, со мной всегда так. Вам это тоже знакомо?

– Я не боюсь высоты, но слишком часто это наблюдал у других. Головокружение, потеря равновесия, почти неудержимое желание броситься с обрыва или, как в данном случае, уверенность, что твой пони в любой момент может прыгнуть в бездну. Я прав?

Зарина тупо кивнула. Петерсен предпочел не говорить, что, если она знала о своих проблемах и о югославских горах, ей следовало оставаться в Каире. Обойдя ее лошадь со стороны головы, он взял поводья.

– Эти пони куда увереннее, чем мы, передвигаются по горам. Даже если у твоей лошадки вдруг закружится голова, чего никогда не бывает, я первым свалюсь в пропасть. И даже если тебе покажется, что ты падаешь, ничего не случится – я между тобой и обрывом и, будь уверена, сумею тебя подхватить. И после каждого поворота буду идти с другой стороны. Так мы точно доберемся до вершины. Я не настолько глуп, чтобы предлагать тебе расслабиться и ни о чем не думать: могу лишь сказать, что через четверть часа ты почувствуешь себя намного лучше.

– Мы к тому времени уйдем с этого утеса? – Голос ее все еще дрожал.

– Уйдем, уйдем.

Петерсен знал, что это неправда, но к тому времени уже должно было настолько стемнеть, что Зарина не смогла бы разглядеть долину внизу.

Уже сильно стемнело, когда они миновали границу чего-то напоминающего постоянный лагерь. Множество хижин и палаток, расположившихся близко друг к другу, почти все были освещены, хотя и не слишком ярко, – на такой высоте отсутствовало централизованное электроснабжение, а единственный маленький генератор был зарезервирован для штабной зоны. Для большинства остальных, как солдат, так и неизбежных примкнувших пришлых, основным источником света были керосиновые лампы, сальные свечи и коксовые горелки. Проехав еще метров триста по почти безлюдному пологому склону, малочисленная кавалькада Петерсена остановилась перед большим строением с металлической крышей и двумя ярко светившимися окнами.

– Вот мы и на месте, – объявил Петерсен. – Можно сказать, дома, пока не найдется более подходящего слова. – Подставив руки, он помог дрожащей девушке сойти на землю. Она вцепилась в него так, будто боялась упасть, и наверняка бы упала, если бы Петерсен ее не поддержал.

– Меня ноги не держат, – хрипло проговорила она, но, по крайней мере, голос ее уже не дрожал.

– Не сомневаюсь. Могу поспорить, ты никогда раньше не ездила верхом.

– Вы выиграли, но не в этом дело. Я так вцепилась в эту несчастную лошадь… – Она попыталась рассмеяться, но попытка вышла неудачной. – Удивлюсь, если у бедного пони не останутся на много дней синяки на боках.

– Ты прекрасно справилась.

– Прекрасно? Да мне за себя стыдно! Надеюсь, вы никому не станете рассказывать, что встретили самую трусливую радистку на всех Балканах?

– Не стану. Не стану, потому что не собираюсь лгать. Думаю, ты самая отважная девушка из всех, кого я знал.

– После такого?

– Особенно после такого.

Она все еще цеплялась за него, явно боясь потерять равновесие.

– Думаю, вы самый добрый мужчина из всех, кого я встречала.

– Господи помилуй! – искренне удивился Петерсен. – Похоже, это все из-за нервного перенапряжения. После всего, что ты про меня наговорила?

– Особенно после того, что я про вас наговорила.

Зарина продолжала держаться за майора, хотя в этом уже не было нужды. Внезапно послышался удар тяжелого кулака в деревянную дверь и грохочущий голос Джордже:

– Открывайте, именем закона, милосердия к ближнему или чего там еще! Мы пересекли пылающие пески и умираем от жажды!

Дверь почти сразу же распахнулась, и на пороге в прямоугольнике света появился высокий худой человек. Спустившись по двум ступенькам, он протянул руку.

– Не может быть… – проговорил он с едва заметным оксбриджским акцентом.

– Может. – Джордже пожал его ладонь. – Хватит формальностей. На кону само священное понятие британского гостеприимства.

– Боже милостивый! – Мужчина вставил в правый глаз странной формы овальный монокль и, шагнув к Лорен, с изысканной галантностью поцеловал ей руку. – Боже милостивый! Лорен Чемберлен! – Можно было подумать, будто он собирается разразиться пространной речью, но тут он заметил Петерсена и направился к нему. – Петр, мой мальчик! Вновь все твои беды и испытания позади! Воистину, я не в силах поведать, как тут было уныло и тоскливо те две недели, пока тебя не было. Просто ужасно, скажу я тебе. Ужаснее некуда.

– Привет, Джейми, – улыбнулся Петерсен. – Рад тебя снова видеть. Дела теперь должны пойти получше. Джордже – естественно, не вполне законно – привез тебе кое-какие подарки, целую кучу, которая едва не сломала хребет одному из пони. Подарки, которые щелкают. – Он повернулся к Зарине. – Позволь представить тебе капитана Харрисона. Капитан Харрисон, – бесстрастно добавил он, – англичанин. Джейми, это Зарина фон Караян.

Харрисон энергично пожал ей руку:

– Очень приятно, очень приятно. Если бы вы только знали, как нам не хватает самых обычных радостей цивилизации в этих богом забытых краях. Нет, я вовсе не считаю вас кем-то обычным, – поспешно добавил он. – Господи, ни в коем разе. – Он посмотрел на Петерсена. – И вновь меня преследует злой рок Харрисонов. Мы родились под несчастливой, проклятой всеми звездой. Как я понимаю, тебе выпало великое счастье, немалая честь и радость сопровождать двух этих прекрасных дам из самой Италии?

– Ни та ни другая не считают это счастьем, честью или радостью. Не знал, что ты имел удовольствие быть знакомым с Лорен.

С Джакомо случился внезапный, хотя и весьма кратковременный, приступ кашля, который Петерсен проигнорировал.

– О да, воистину. Мы с ней старые друзья, очень старые. Когда-то работали вместе, ты не знал? Как-нибудь расскажу. А другие твои новые друзья?

Петерсен представил Джакомо и Михаэля, которых Харрисон приветствовал в той же явно обычной для него восторженной манере, а затем сказал:

– Что ж, давайте-ка внутрь. Не хочу, чтобы все замерзли насмерть на этой жуткой погоде. А я займусь вашим имуществом. Заходите, заходите.

Внутри оказалось на удивление просторно, тепло, светло и, по партизанским стандартам, почти уютно. Вдоль стен стояли три койки, какая-то высокая мебель, которая могла быть шкафами для посуды или одежды, письменный стол, полдюжины деревянных стульев, неслыханная роскошь в виде двух довольно потрепанных кресел и даже два выцветших потертых ковра. По сторонам помещения имелись две двери, ведшие, вероятно, в другие жилые комнаты. Харрисон закрыл за собой входную дверь.

– Садитесь, садитесь. – Капитан, похоже, имел привычку повторяться. – Джордже, предлагаю тебе… Ну и дурак же я, следовало сообразить, что подобного рода предложения попросту излишни. – Джордже и впрямь не стал терять времени, взяв на себя уже привычную для него роль бармена. Харрисон с хозяйской гордостью огляделся вокруг. – Неплохо, очень даже неплохо, скажу я вам. Вряд ли в этой истерзанной войной стране найдется много подобных уютных мест. Вынужден с сожалением заметить, что в таких условиях нам доводится жить нечасто, но, когда есть возможность, мы используем ее в полной мере. Электричество – пожалуйста! У нас единственный генератор на базе, кроме командирского, – он необходим для работы наших больших радиостанций. – Харрисон показал на две шестидюймовые трубы, шедшие наискосок вдоль обеих стен и исчезавшие под потолком. – Само собой, центральное отопление. Собственно, это всего лишь трубы от наших коксовой и дровяной печей, которые находятся снаружи. Можно было бы поставить их и внутри, но мы бы все задохнулись через несколько минут. И что тут у нас, Джордже? – Он взглянул на содержимое поданного ему бокала.

– Ничего особенного, – пожав плечами, скромно ответил Джордже. – Шотландский виски.

– Шотландский виски! – Харрисон благоговейно оценил на просвет янтарную жидкость, сделал глоток и расплылся в восхищенной улыбке. – Где, ради всего святого, ты это раздобыл, Джордже?

– У меня есть друг в Риме.

– Благослови Господь твоих римских друзей. – Харрисон со столь же блаженным выражением лица сделал еще глоток. – Что ж, насчет современных удобств, пожалуй, все. Та дверь налево ведет в радиорубку. Аппаратура там не самая худшая, но всю ее с собой не возьмешь, а нам, увы, приходится большую часть времени проводить в пути. Другая дверь ведет в помещение, которое я зову моей спальней. Преувеличиваю, конечно. Оно размером с две телефонные будки, но там имеется пара коек. – Харрисон снова сделал из бокала глоток и галантно продолжил: – Естественно, я с радостью освобожу его на ночь для двух юных дам.

– Вы весьма любезны, – с сомнением проговорила Зарина. – Но мне… нам… нужно доложиться полковнику.

– Чушь. Даже не думайте. Вы устали с дороги после стольких страданий и лишений. Достаточно одного взгляда на вас, чтобы это понять. Уверен, полковник с радостью подождет до утра. Так ведь, Петр?

– Завтра будет в самый раз.

– Конечно. А пока – нам, пленникам горной вершины, не терпится узнать новости из внешнего мира. Что произошло за последние две недели, друг мой?

Петерсен поставил нетронутый бокал и встал.

– Джордже тебе расскажет. У него это получается куда лучше, чем у меня.

– Да уж, тебе всегда недоставало таланта все приукрасить. Дела?

Петерсен кивнул.

– Ага! Полковник?

– Кто же еще. Скоро вернусь.

Петерсен вернулся не один. С ним были еще двое, как и он, покрытые толстым слоем снега. Пока они отряхивались, Харрисон вежливо поднялся со своего места и представил вошедших.

– Добрый вечер, господа. Для нас это большая честь. – Он повернулся к новоприбывшим. – Позвольте мне представить вам майора Ранковича и майора Метровича, старших офицеров из штаба полковника. Однако, господа, вы рискнули выйти в весьма непогожую ночь.

– Вас, наверное, интересует, зачем мы пришли? – поинтересовался майор Метрович, среднего роста, смуглый, крепко сложенный и с приятной внешностью. – Из любопытства, само собой. Деятельность Петра всегда окутана тайной, и одному богу ведомо, когда мы еще увидим новые лица из внешнего мира.

– Петр не упоминал, что два из этих новых лиц принадлежат женщинам, молодым и – говорю, естественно, лишь как посторонний наблюдатель – очень даже привлекательным?

– Может быть, может быть. – Метрович снова улыбнулся. – Вы же знаете нас обоих. У нас голова постоянно занята военными проблемами. Верно, Марино?

Марино, он же майор Ранкович, высокий и худой, с темной бородой и довольно-таки мрачного вида – казалось, он уступил Метровичу право улыбаться за них обоих, – ничего не ответил. Похоже, что-то занимало его мысли, и этим «что-то», вне всякого сомнения, был Джакомо.

– Я пригласил их с собой, – сказал Петерсен. – Решил хоть чем-то скрасить их безрадостную жизнь.

– Что ж, добро пожаловать, добро пожаловать. – Харрисон взглянул на часы. – Ты говорил, что уходишь ненадолго. Что же тогда в твоем понимании означает «долго»?

– Я хотел дать Джордже возможность закончить его рассказ. К тому же меня задержали и назадавали кучу вопросов. И еще я забежал в радиорубку – взглянуть, удалось ли вам что-то сделать в мое отсутствие. Похоже, нет. Может, вы потеряли ключ?

– Радиорубку? – Зарина посмотрела на дверь в торце комнаты. – Но мы ничего не слышали. В смысле…

– Моя радиорубка в пятидесяти метрах отсюда. Никакой тайны. В лагере три радиостанции. Одна для полковника, одна для капитана Харрисона и одна для меня. Вас назначат к полковнику. Лорен будет работать здесь.

– Это вы так устроили?

– Я ничего не устраивал. Я выполняю приказ, как и любой другой. Так распорядился полковник. О назначении сюда Лорен было решено несколько недель назад. В этом нет никакого секрета. Полковник по вполне понятным для меня, хотя, возможно, неясным для вас причинам предпочитает, чтобы радист капитана Харрисона, как и сам капитан Харрисон, не говорил и не понимал по-сербохорватски. Система безопасности полковника основана на том, что никто не должен никому доверять.

– Похоже, у вас с полковником много общего.

– Мне кажется, это не вполне справедливо, – заметил Метрович, продолжая улыбаться. – Могу подтвердить слова майора. Я переводчик, своего рода посредник между полковником и капитаном Харрисоном. Как и майор, я какое-то время учился в Англии.

– Хватит, – сказал Харрисон. – Оставим недостойные мысли и сосредоточимся на более важных вещах.

– Вроде гостеприимства? – спросил Джордже.

– Именно. Вроде гостеприимства. Садитесь, прошу вас. Что желаете, господа, – ну и, конечно, дамы?

Все сказали ему, что они желают, за исключением майора Ранковича. Тот подошел к Джакомо и спросил:

– Могу я поинтересоваться вашим именем?

– Джакомо, – слегка озадаченно подняв брови, ответил тот.

– Это ведь итальянское имя?

– Да.

– Джакомо, а дальше?

– Просто Джакомо.

– Просто Джакомо, – резким, скрипучим голосом повторил Ранкович. – Вы всегда такой таинственный?

– Это вас не касается.

– В каком вы звании?

– Это тоже вас не касается.

– Я уже видел вас раньше, правда не в армии. Риека, Сплит, Котор или вроде того.

– Возможно. – Джакомо по-прежнему улыбался, но взгляд его посерьезнел. – Мир достаточно тесен. Я раньше был моряком.

– Вы югослав?

Петерсен знал, что Джакомо с легкостью мог бы подтвердить данный факт, но точно так же знал, что делать этого он не станет. Ранкович был способным солдатом, но отнюдь не психологом.

– Я англичанин.

– Лжете.

Шагнув вперед, Петерсен постучал Ранковича по плечу.

– Будь я на вашем месте, Марино, я бы оставил его в покое, пока не поздно. Хотя сомневаюсь, что у вас осталось много времени.

– В каком смысле? – Ранкович повернулся к нему.

– В том смысле, что вы пока целы и невредимы. Продолжайте в том же духе – и очнетесь на больничной койке, пытаясь сообразить, не угодили ли вы под поезд. Я могу поручиться за Джакомо. Он англичанин. У него такой долгий и такой почетный военный послужной список, что любого из здесь присутствующих он может посрамить. Пока вы болтались по горам, он сражался во Франции, Бельгии, Северной Африке и Эгейском море, выполняя настолько опасные задания, что вы даже представить себе не можете. Взгляните на его лицо, Марино. Взгляните на него, и вы поймете, что перед вами лицо войны.

Ранкович пристально посмотрел на Джакомо.

– Я не дурак и никогда не оспаривал его качеств как солдата. Мне просто было любопытно, и, возможно, как и вы с полковником, я не слишком склонен кому-либо доверять. Я вовсе не собирался кого-либо обидеть.

– А я вовсе не собирался обижаться, – ответил Джакомо, к которому вернулось прежнее хорошее настроение. – Вы подозрительны, я раздражителен. Нехорошее сочетание. Позвольте мне предложить вам сочетание получше или даже вообще ничего не смешивать. Шотландский виски ведь никогда ни с чем не мешают, верно, Джордже? Даже с водой.

– Это святотатство.

– Вы были правы в одном, майор. Я англичанин, но родился в Югославии. Давайте выпьем за Югославию.

– Тост, против которого никто не станет возражать, – произнес Ранкович. Обошлось без рукопожатий и заверений в вечной дружбе – в лучшем случае это было перемирие. У Ранковича, явно не обладавшего актерскими качествами, имелись свои сомнения насчет Джакомо.

Что до Петерсена, то у него не было никаких.

Ближе к вечеру общая атмосфера постепенно оттаяла, все расслабились. Некоторые решили отправиться поужинать в находившуюся в сотне метров столовую. Зарина и Лорен решительно – и, как выяснилось, вполне разумно – отказались совершать вылазку в бушевавшую снаружи снежную бурю. Михаэль, естественно, предпочел остаться с ними, а Джакомо, быстро переглянувшись с Петерсеном, заявил, что не голоден. Джакомо не требовались слова, чтобы понять, что Петерсен не доверяет практически никому даже среди своих.

По сравнению с обедом у Йосипа Пияде питание в лагере можно было назвать гастрономическим кошмаром. В том не было вины местных поваров – как и повсюду в этой разоренной войной стране, продуктов не хватало, и хорошая еда была практически недоступна. По сравнению с той роскошью, которую они видели в Италии и Мостаре, местная еда навевала тоску. Даже Джордже сумел осилить лишь две тарелки жирной баранины с бобами, составлявшей главное и единственное блюдо в тот вечер. Они ушли, как только позволили правила приличия.

Вернувшись в обитель Харрисона, они вскоре позабыли о своих относительных страданиях.

– В гостях хорошо, а дома лучше, – объявил Харрисон, ни к кому конкретно не обращаясь. Вряд ли справедливо было утверждать, что он пьян в стельку, но трезвым как стеклышко его тоже никто бы не назвал. – Нектар придает мне бодрости. – Он с признательностью посмотрел на бокал у себя в руке. – Джордже снабдил меня всесторонними сведениями о вашей деятельности за последние две недели. Однако он не рассказал мне, зачем вы поехали в Рим. Ты тоже не стал меня просвещать по поводу вашего возвращения.

– Потому что и сам не знал.

– Понятно, – глубокомысленно кивнул Харрисон. – Ты отправляешься аж до самого Рима, а потом обратно и не знаешь, зачем?

– Я просто доставлял сообщение. Его содержание было мне неизвестно.

– Позволено ли мне спросить, известно ли оно тебе теперь?

– Можешь. Да.

– Ага! А позволено ли мне спросить, в чем оно заключается?

– Говоря твоими же словами, Джейми, я не знаю, позволено или нет. Все, что я могу сказать: оно касается чисто военных дел. Строго говоря, я не военный, не командир подразделения. Я агент разведки. Разведчики не ведут сражений. Мы для этого чересчур умны. Или трусливы.

Харрисон взглянул на Метровича, затем на Ранковича:

– Вы военные. Если верить хотя бы половине того, что вы мне говорите, вам приходится сражаться.

– Мы не настолько умны, как Петр, – улыбнулся Метрович.

– Вы знаете содержание сообщения?

– Конечно. Осмотрительность Петра делает ему честь, но на самом деле в этом нет нужды. Через пару дней о новостях будет знать весь лагерь. Нам – немцам, итальянцам, нам самим и усташам – предстоит совершить полномасштабную атаку на партизан. Мы уничтожим вотчину Тито. Немцы назвали эту атаку операцией «Вайс», но партизаны наверняка назовут ее Четвертым наступлением.

На Харрисона его слова, похоже, не произвели никакого впечатления.

– Надо так понимать, – с сомнением произнес он, – что вы до этого уже наступали трижды? И видимо, без особого успеха?

– Знаю, говорить легко, – невозмутимо ответил Метрович, – но на этот раз все будет иначе. Они загнаны в угол. Они в ловушке. Им некуда бежать. У них нет ни одного самолета, истребителя или бомбардировщика. У нас целые эскадрильи. У них нет танков, нет даже ни одного действующего зенитного орудия. В лучшем случае у них есть пятнадцать тысяч человек, хорошо обученных и подготовленных. И наконец, последнее слабое место Тито, его, можно сказать, ахиллесова пята, – отсутствие мобильности: известно, что у него как минимум три тысячи раненых. Силы неравны. Не стану говорить, что мне не терпится, но это будет не сражение, а резня. Готов поспорить, Джеймс?

– При таком перевесе – нет, спасибо. Как и Петр, не стану причислять себя к военным – я даже военную форму впервые увидел лишь три года назад, – но если впереди подобная операция, то почему вы спокойно попиваете вино, а не склоняетесь над военными картами, втыкая в них флажки и составляя боевые планы, или что там положено делать в таких случаях?

– По трем причинам, – рассмеялся Метрович. – Во-первых, операция еще не скоро – до нее две недели. Во-вторых, все планы уже составлены и все войска уже на позициях или будут через несколько дней. В-третьих, основной штурм намечается в Бихаче, где на данный момент сосредоточены силы партизан, а это в двухстах с лишним километрах к северо-западу отсюда. Мы в этом не участвуем – мы остаемся на месте на случай, если партизаны окажутся чересчур глупы, чересчур оптимистичны или им настолько недорога жизнь, чтобы попытаться прорваться на юго-востоке. Помешать им пересечь Неретву, если вдруг кто-то из них сюда доберется, – чистая формальность. – Он помедлил, глядя в темное окно. – Вполне может быть и четвертая возможность. Если погода ухудшится или даже останется такой, как сейчас, самые идеальные планы верховного командования могут пойти прахом и операцию придется отложить. В такую погоду бегать по горам в ближайшие дни уж точно никто не собирается. И дни вполне могут превратиться в недели.

– Что ж, – кивнул Харрисон, – можно понять, почему у вас столь обреченный взгляд на будущее. Судя по тому, что ты говоришь, есть немалая вероятность, что вы вообще не будете в том участвовать. Что касается меня, надеюсь, что твой прогноз верен – как уже было сказано, я не военный и уже успел привыкнуть к этому довольно-таки уютному жилищу. А ты, Петр? Собираешься залечь в спячку вместе с нами?

– Нет. Если полковник завтра ничего для меня не найдет – а сегодня на это не было никаких намеков, – отправлюсь на следующее утро в дорогу. Если, конечно, мы по уши не увязнем в снегу.

– И куда же ты собрался, если…

– Позволено спросить? Да. Мною очень интересуется один офицер итальянской разведки. Он пытается либо меня дискредитировать, либо мне помешать. Вернее, пытался. Мне хотелось бы выяснить, с какой целью.

– И каким же образом он пытался, Петр? – спросил Метрович.

– Он и банда его головорезов задержали нас в отеле в Мостаре – это было сегодня утром. Полагаю, они что-то искали. Нашли или нет – не знаю. Незадолго до этого на пути из Италии его приспешники пытались ночью напасть на нас на корабле. У них ничего не вышло, но при них имелись шприцы и яды, которыми они были готовы воспользоваться.

– Господи, – потрясенно проговорил Харрисон. – И чем все кончилось?

– Все прошло вполне безболезненно, – удовлетворенно сообщил Джордже. – Мы заварили их в каюте на корабле. Последнее, что я слышал, – они все еще там.

Харрисон укоризненно посмотрел на Джордже:

– И ты опустил столь животрепещущую подробность в своем драматическом повествовании?

– Из благоразумия и осторожности.

– Этот офицер итальянской разведки, – заметил Метрович, – естественно, наш союзник. Как известно, с некоторыми союзниками и враги не нужны. Что ты собираешься делать с этим союзником, когда с ним встретишься? Допросить или убить? – Майор, похоже, считал подобный вопрос вполне обычным.

– Убить? – потрясено посмотрела на него Зарина. – Такого приятного человека? Убить? Я думала, он вам понравился.

– Понравился? Он рассудителен, хорошо сложен, улыбчив, с открытым лицом, у него крепкое рукопожатие, он не отводит взгляд, смотрит прямо в глаза – любой сразу же скажет, что он из криминальных кругов. Он готов был меня убить – убить руками своего приспешника Алессандро, отчего его намерения выглядят еще отвратительнее. С чего бы мне не быть готовым к тому, чтобы с ним разделаться? Но я не стану этого делать – по крайней мере, не сейчас. Я просто хочу задать ему несколько вопросов.

– Но… но, возможно, вы даже не сумеете его разыскать.

– Сумею.

– А если он откажется отвечать?

– Ответит, – все с той же холодной уверенностью сказал Петерсен.

Зарина прижала ладонь ко рту и замолчала.

– Ты не из тех, кто задает вопросы, пока не уверен заранее в ответах, – задумчиво проговорил Метрович. – Тебе требуется подтверждение или что-то в этом роде. Разве ты не мог получить это подтверждение в том самом отеле?

– Конечно мог. Но я не хотел усеивать отель трупами, не все из которых могли принадлежать врагам. Я обещал, что доставлю эту компанию целой и невредимой. Всему свой черед. Подтверждение? Мне требуется подтверждение, что Италия намерена выйти из этой войны, в чем я ни на мгновение не сомневаюсь. Итальянский народ никогда не хотел войны, как не хотели ее армия, флот и военно-воздушные силы. Помните, как войска Уэвелла в Северной Африке разгромили итальянцев? Есть фотография, сделанная сразу после завершающего сражения, которая облетела весь мир. На ней около тысячи итальянских пленных идут к своим клеткам из колючей проволоки под конвоем трех британских солдат. Стояла такая жара, что солдаты отдали свое оружие пленным, чтобы те его несли. Вполне можно сделать вывод об отношении итальянцев к войне. Если цель близка их сердцу, они умеют сражаться столь же отважно, как и любой другой народ. Но эта цель им не близка, скорее даже очень далека. Это война Германии, и итальянцы не хотят воевать для Германии, поскольку в большинстве своем не любят немцев. И итальянцы, и британцы не раз заявляли, что первые в глубине души на стороне вторых. На самом же деле они на стороне Италии. Никто не знает этого лучше, чем итальянское высшее командование. Но дело, естественно, не только в патриотизме. В итальянском высшем командовании хватает первоклассных умов, и, как мне кажется, они даже сейчас убеждены, что немцы проиграют войну. – Петерсен окинул взглядом присутствующих. – Вы можете в это не верить, я тоже, но это не имеет значения. Важно то, что они в это верят и даже сейчас ищут способ прийти к соглашению – за неимением лучшего слова – с британцами и американцами. Это соглашение, естественно, станет выглядеть как полная капитуляция, но, естественно, не будет иметь с ней ничего общего. Оно будет включать полномасштабное сотрудничество со стороны итальянцев с британскими и американскими войсками, за исключением участия их войск в боевых действиях на линии фронта.

– Похоже, ты слишком в этом уверен, Петр, – сказал Метрович. – С чего бы?

– С того, что у меня есть доступ к источникам и информации, какого нет ни у кого из вас. Я нахожусь в постоянном контакте как с итальянскими, так и с германскими войсками в этой стране, а также, как вам известно, часто бываю в Италии и беседовал там в буквальном смысле с сотнями итальянцев, как военными, так и штатскими. Я не слеп, не глух, и я не дурак. Мне, например, известно, что итальянская и германская разведки практически не общаются и, со всей определенностью заявляю, не доверяют друг другу. Генерал Гранелли, глава итальянской разведки и начальник Чиприано – того самого майора разведки, о ком идет речь, – весьма неприятная и опасная личность, но ума ему не занимать. Он знает ситуацию и возможные варианты не хуже любого другого, нисколько не сомневается, что немцы будут разбиты в пух и прах, и вовсе не собирается разделять их судьбу. Он также более чем уверен, что я вполне представляю истинное положение дел и, если я начну озвучивать свои сомнения – вернее, свою уверенность – вслух, это может стать для него угрозой. Думаю, он дважды был готов меня ликвидировать и дважды отказывался от своих намерений в последний момент. Я знаю, что наверняка будет и третий раз, и это одна из причин, по которой я хочу отсюда убраться, прежде чем явится Чиприано или кто-то еще, естественно, под личиной преданного союзника и устроит мне несчастный случай. Но главная причина моего отъезда: мне нужно добраться до их связного, прежде чем он доберется до меня.

– Связного? – Харрисон озадаченно покачал головой. – Связного? Ты говоришь загадками, Петр.

– Загадка, ответ на которую по-детски прост. Если немцы потерпят поражение, то вместе с кем?

– Ага!..

– Как ты только что сказал – «ага». Со всеми, кто сражался на их стороне, вот с кем. Включая нас. Будь ты на месте генерала Гранелли с его проницательным взглядом в будущее, какую из противоборствующих сил в Югославии ты бы поддержал?

– Господи помилуй! – слегка ошеломленно проговорил Харрисон, окинув взглядом остальных. Те были в глубокой задумчивости, в том числе Ранкович с Метровичем. – Ты хочешь сказать, что Гранелли и этот майор Чиприано работают рука об руку с партизанами и Чиприано – ловкий двойной агент?

Петерсен потер подбородок, коротко глянул на Харрисона, вздохнул и налил себе вина, не удостоив его ответом.

Отведенное Петерсену жилище не шло ни в какое сравнение с роскошью апартаментов Харрисона, которые они покинули раньше остальных, поскольку в разговоре наступила чересчур затянувшаяся пауза. Харрисон и двое офицеров-четников погрузились в глубокую задумчивость, Зарина и Лорен, судя по выражениям их лиц, не скрывали еще более сильного, чем прежде, отвращения к Петерсену, а Алекс и Михаэль молчали, как молчали всегда. Лишь двое мастеров по части вести беседы, Джордже и Джакомо, сражались отважно, но недолго. В конце концов сдались и они.

Судя по размерам, барак мог бы сгодиться в качестве гаража для одной машины, причем достаточно небольшой. Всю его обстановку составляли три койки, стол, три стула и кухонная печь; радиорубка располагалась в крошечном помещении по соседству.

– Я встревожен и опечален, – сообщил Джордже. – Крайне встревожен. – Он налил себе большой бокал вина и осушил его наполовину одним глотком, показывая этим, насколько глубоко он встревожен. – Хотя, пожалуй, лучше сказать – опечален. Осознание, что вся твоя жизнь и дело всей твоей жизни пошли прахом – чересчур горькая пилюля. Непоправимый удар по гордости и самолюбию. В конечном счете – сокрушительный эффект.

– Понимаю, о чем ты, – сочувственно кивнул Петерсен. – Я чувствовал себя точно так же.

Джордже, похоже, его не слушал.

– Ты не забыл те времена, когда был моим студентом в Белграде?

– Как я могу их забыть? Ты же сам говорил сотню раз как минимум, что прогулка в твоем обществе по усаженным розами садам Академа – незабываемый опыт.

– Помнишь заповеди, которые я проповедовал, вечные истины, которые я лелеял? Достоинство, честь, прямота, чистота помыслов, открытое сердце, искреннее презрение к обману, предательству, бесчестию? Помнишь, как мы собирались шагать сквозь тьму этого мира, ведомые лишь светом бессмертного огня истины?

– Да, Джордже.

– Я сломлен.

– Прости, Джордже.