Когда Петерсен проснулся, часы показывали полчетвертого утра. Часов он видеть не мог, потому что, когда ложился, погасил свет. Странно, но свет горел, хотя его разбудил не свет, а что-то твердое и холодное, приставленное к его правой скуле. Стараясь не поворачивать голову, Петерсен перевел взгляд на сидевшего на стуле рядом с кроватью человека с пистолетом в руке. Тридцать лет с небольшим, ладно скроенный серый костюм, аккуратно подстриженные черные усы в стиле Рональда Колмана[9] довоенных времен, обворожительная улыбка и очень светлые, ледяные голубые глаза. Медленно протянув руку, Петерсен мягко отвел в сторону приставленный ствол.

– Обязательно нужно тыкать этой штукой мне в голову? Когда с вами трое таких же, как вы, вооруженных бандитов?

В номере действительно были еще трое. В отличие от их предводителя, выглядели они неряшливо и зловеще, в чем-то смутно напоминавшем военную форму. Впрочем, внешность мало что значила, учитывая, что каждый держал в руке пистолет.

– Таких же? – Человек на стуле обиженно поморщился. – Меня вы тоже считаете бандитом?

– Только бандиты приставляют пистолет к голове спящего.

– Да бросьте, майор Петерсен. У вас репутация крайне опасного и весьма жестокого человека. Откуда нам знать, что вы не держите заряженный пистолет под одеялом?

Петерсен медленно вытащил правую руку из-под одеяла и показал пустую ладонь.

– Он у меня под подушкой.

– Ах вот как. – Незнакомец убрал оружие. – Уважаю профессионала.

– Как вы вошли? Дверь была заперта.

– Синьор Пияде оказал нам все возможное содействие.

Пияде – это была фамилия Йосипа.

– Что, правда?

– В наше время никому нельзя доверять.

– Это я уже выяснил.

– Начинаю верить тому, что о вас говорят. Вы ведь совсем не взволнованы. Вам что, не интересно, кто я такой?

– Зачем мне это? Вы мне не друг. Все остальное не имеет значения.

– Может, я и не друг. А может, наоборот. Если честно, пока не знаю. Я майор Чиприано. Возможно, вы обо мне слышали.

– Слышал. Вчера. Впервые. Мне жаль вас, майор, воистину жаль, но я предпочел бы сейчас оказаться где-нибудь в другом месте. Я из числа тех чувствительных душ, что чувствуют себя неуютно в больничных палатах. В смысле, рядом с больными.

– Больными? – слегка удивился Чиприано, продолжая улыбаться. – Я – больной? Да я здоров как конь.

– Физически – не сомневаюсь. Во всех остальных отношениях вы, увы, скорее похожи на старую клячу. Любой, кто берется за грязную работу для такого злобного садиста, как генерал Гранелли, явно болен душой, а любой, кто нанимает для грязной работы психопата-отравителя Алессандро, сам наверняка садист и кандидат в психушку строгого режима.

– Ах вот оно что! Алессандро… – Чиприано либо не так-то легко было сбить с толку, либо он хорошо умел это скрывать. – Он кое-что просил вам передать..

– Вы меня удивляете. Я думал, ваш друг-отравитель не в состоянии кому-либо что-то передавать. Значит, вы с ним виделись?

– Увы, нет. Он до сих пор сидит в заваренной носовой каюте «Коломбо». Должен заметить, майор Петерсен, что вы не из тех, кто ограничивается полумерами. Но я с ним говорил. Он заявил, что, когда снова с вами встретится, ваша смерть будет медленной.

– Вряд ли. Я пристрелю его как бешеного пса. Не желаю больше обсуждать вашего друга-психопата. Что вам от меня нужно?

– Пока точно не уверен. Скажите, почему вы постоянно называете Алессандро отравителем?

– Вы не знаете?

– Возможно, и знаю, но пока я понятия не имею, о чем вы.

– Вам известно, что при нем были гранаты с одурманивающим газом?

– Да.

– Полагаю, вам точно так же известно, что при нем имелся небольшой набор со шприцами и жидкостями, вызывающими потерю сознания, – видимо, какая-то разновидность скополамина?

– Да.

– Вам известно, что при нем также были капсулы с инъекциями, приводящими к мучительной смерти?

– Это ложь. – Чиприано перестал улыбаться.

– Могу я встать?

Чиприано кивнул.

Петерсен подошел к своему рюкзаку, достал металлическую коробочку, которую он забрал у Алессандро, и протянул ее Чиприано. – Заберите это с собой в Рим, или еще куда, и отдайте содержимое капсул на анализ. На вашем месте я не стал бы его пить или вкалывать себе. Я угрожал сделать вашему другу укол из отсутствующей здесь капсулы, и он от страха лишился чувств.

– Я ничего об этом не знаю.

– Верю. Где Алессандро раздобыл столь смертоносный яд?

– Этого я тоже не знаю.

– А вот тут я не верю. Так что́ вам от меня все-таки нужно?

– Просто пойдемте с нами. – Чиприано направился в обеденный зал, где уже сидели шестеро спутников Петерсена под бдительным присмотром молодого итальянского офицера и четырех вооруженных солдат. – Оставайтесь здесь. Я знаю, что вы как профессионал вряд ли способны на глупости. Мы скоро вернемся.

Джордже, как обычно, расслаблялся в кресле с кружкой пива в руке. За внешне спокойным обликом Алекса явно таились мысли об убийстве. Джакомо задумчиво смотрел в пол. Зарина сидела бледная, плотно сжав губы, в то время как лицо Лорен, что было для нее весьма странно, не выражало никаких чувств.

– Что ж, – покачал головой Петерсен, – хороши же мы оказались. Майор Чиприано только что назвал меня профессионалом. Будь я…

– Это был майор Чиприано? – спросил Джордже.

– Так он говорит.

– Может, ему и хватает сообразительности, но что-то он не похож на майора Чиприано.

– И разговаривает он не похоже. В общем, я собирался сказать, Джордже, что, будь я профессионалом, я бы выставил пост, часового. Моя вина. Я думал, здесь нам ничего не угрожает.

– Не угрожает, как же! – в высшей степени презрительно фыркнула Зарина.

– Что ж, будем надеяться, с нами не произойдет ничего плохого.

– Ничего плохого?

Петерсен развел руками:

– Все, что ни делается, к лучшему. Тебе, да и Лорен тоже, хотелось увидеть меня, скажем так, в невыгодном свете. Что ж, теперь видите. И как вам? – (Ответа не последовало.) – Есть два вопроса. Удивлен, что они застигли тебя врасплох, Алекс. Мимо тебя и мышь не проскочит.

– Они приставили пистолет к голове Зарины.

– Ах вот как? А где наш добрый друг Йосип?

– Ваш добрый друг, – едко проговорила Зарина, – наверняка сейчас помогает Чиприано и его людям найти то, что они ищут.

– Господи! До чего же ты низкого мнения о моем друге! И как быстро оно у тебя сложилось!

– Кто сообщил им, что мы здесь? Кто их впустил? Кто дал им ключи – или мастер-ключ – от номеров?

– Когда-нибудь, – спокойно ответил Петерсен, – для тебя это может плохо кончиться. У тебя слишком острый язык, и ты всегда готова кого-то судить и обвинять. Если бы тот солдат, что приставил пистолет к твоей голове, успел нажать на спуск, он был бы уже мертв. Ты, естественно, тоже. Но Алекс не хотел твоей смерти. Никто их не впускал – Йосип никогда не запирает входную дверь. А когда они оказались внутри, раздобыть ключи уже не представляло проблемы. Не знаю, кто им сообщил. Я выясню. Это можешь быть даже ты.

– Я?! – Она уставилась на него сперва ошеломленно, затем с яростью.

– Под подозрением может быть любой. Ты уже не раз говорила, что я тебе не доверяю. Наверняка у тебя есть причины считать, что у меня имеются в отношении тебя сомнения. Что это за причины?

– Да вы, похоже, с ума сошли. – Она даже уже не злилась, полностью сбитая с толку.

– Ты внезапно побледнела. Почему?

– Оставьте мою сестру в покое! – гневно крикнул Михаэль. – Она ничего не сделала! Оставьте ее в покое! Преступница? Изменница? Она права – вы, похоже, в самом деле сумасшедший. Хватит над ней измываться! Кем вы себя считаете, черт бы вас побрал?

– Я армейский офицер, который не колеблясь готов поучить зеленого новобранца – по сути, мальчишку – основам дисциплины. Учти, хоть ты наконец и проявил силу духа, но не в то время и не в том месте. Пока же довольствуйся тем, что лично ты вне подозрений.

– Я должен этому радоваться, в то время как вы подозреваете Зарину?

– Мне все равно, радуешься ты или нет.

– Послушайте, Петерсен…

– Петерсен? Кто тут Петерсен? К офицеру положено обращаться «майор Петерсен». Или «господин майор». – (Михаэль не ответил.) – Ты вне подозрений, потому что после того, как ты вчера утром передал то сообщение в Рим, я вывел твой передатчик из строя. Сегодня ты мог воспользоваться рацией сестры, но вряд ли бы тебе хватило на это духу, после того как тебя поймали прошлой ночью. Знаю, ты не слишком умен, но вывод очевиден. Алекс, можно тебя на пару слов?

Пока брат и сестра смотрели друг на друга со смешанным чувством тревоги, непонимания и смятения, Алекс направился через зал к Петерсену, который начал ему что-то говорить.

– А ну прекратите! – резко бросил молодой итальянский офицер.

Петерсен терпеливо взглянул на него:

– Что прекратить?

– Разговаривать.

– С чего бы? Вы же не мешали мне говорить с этими молодым человеком и девушкой.

– Я понимал, о чем речь. Но я не понимаю по-сербохорватски.

– Ваш недостаток образования меня мало волнует. Чтобы подчеркнуть ваше невежество, добавлю, что мы говорим не по-сербохорватски, а на славянском диалекте, который понятен только этому солдату, тому толстому господину с пивом и мне. Возможно, вы думаете, будто мы замышляем самоубийственную атаку на вас – трое невооруженных людей против четырех автоматов и пистолета? Вряд ли вы настолько сошли с ума, чтобы считать настолько сумасшедшими нас. В каком вы звании?

– Лейтенант. – Он был крайне холоден, крайне корректен и очень молод.

– Лейтенанты не приказывают майорам.

– Вы мой пленник.

– Мне пока об этом не сообщали. Но даже если бы я им являлся – хотя это и незаконно, – то был бы пленником майора Чиприано, который считал бы меня крайне важной персоной, над которой не следует измываться и которую нужно оберегать, так что хватит поглядывать на ваших людей. Если кто-то из них попытается нам помешать или разделить нас, я заберу у него оружие и сломаю о его голову, после чего можете меня пристрелить. Вас отдадут под трибунал, разжалуют, а затем, в соответствии с Женевской конвенцией, поставят к стенке. Но вам, насколько я понимаю, и самому об этом известно. – Петерсен надеялся, что лейтенант в действительности ничего такого не знает, ведь он и сам не имел ни малейшего представления на этот счет, но, похоже, то же самое можно было сказать и о молодом офицере, поскольку он больше не пытался настаивать.

Поговорив с Алексом не больше минуты, Петерсен прошел за стойку, взял бутылку вина и бокал и сел за стол рядом с Джордже, на что молодой лейтенант, возможно размышлявший, из скольких человек могла бы состоять расстрельная команда, даже бровью не повел. Когда вернулся Чиприано вместе со своими солдатами, Йосипом и Марией, его женой, они все еще продолжали негромкий и, похоже, достаточно серьезный разговор. Чиприано уже не выглядел столь жизнерадостно и уверенно, как до этого, хотя по-прежнему улыбался, но скорее лишь по привычке – его улыбка была довольно мрачной.

– Рад видеть, что вы приятно проводите время.

– У нас есть полное право предъявить вам претензии за то, что вы прервали наш сон. – Петерсен наполнил бокал. – Но мы многое готовы простить, и наша совесть чиста, так что мы просто расслабляемся. Не хотите выпить вместе с нами бокал на сон грядущий? Уверен, это поможет вам изящнее сформулировать свои извинения.

– Нет, спасибо, но вы правы насчет извинений. Я только что кое-куда звонил.

– Надо полагать, умникам из штаб-квартиры вашей разведки?

– Да. Откуда вы знаете?

– Откуда же еще могла поступать вся эта дезинформация? Мы, как вам известно, занимаемся примерно одним и тем же, и что-то похожее случается с нами постоянно.

– Приношу искренние извинения за доставленные вам неудобства из-за дурацкой ложной тревоги.

– Что еще за тревога?

– В нашей штаб-квартире в Риме пропали некоторые документы. Какой-то гений из числа подчиненных генерала Гранелли – пока не знаю, кто именно, но выясню это еще до конца дня – решил, что они попали в руки либо к вам, либо к кому-то из вашей группы. Документы очень важные, крайне секретные.

– Все пропавшие документы крайне секретные. У меня есть с собой кое-какие бумаги, но, уверяю вас, они не краденые, и я не знаю, насколько они важны или секретны.

– Про эти бумаги я знаю, – улыбнулся Чиприано, пренебрежительно махнув рукой. – Да вы и сами наверняка знаете. Те, что пропали, куда важнее, они никогда не покидали сейфа в Риме. Но это просто недосмотр одного из служащих, ответственных за подобные документы, только и всего.

– Могу я поинтересоваться, что в них?

– Можете, и это все, что я могу ответить на ваш вопрос. Я этого не знаю, а даже если бы знал, то не сказал бы. Желаю спокойной ночи – или того, что от нее осталось. Еще раз мои извинения. До свидания, майор Петерсен.

– До свидания. – Петерсен пожал протянутую руку. – Передавайте привет полковнику Лунцу.

– Передам. – Чиприано нахмурился. – Хотя я его едва знаю.

– В таком случае от меня привет Алессандро.

– Одним приветом я не ограничусь. – Он повернулся к Йосипу и пожал ему руку. – Большое вам спасибо, синьор Пияде. Вы очень помогли. Мы этого не забудем.

После того как Чиприано и его люди ушли, первой нарушила молчание быстрее всех пришедшая в себя Зарина:

– «Спасибо, синьор Пияде. Вы очень помогли, синьор Пияде. Мы этого не забудем, синьор Пияде».

Озадаченно взглянув на нее, Йосип повернулся к Петерсену:

– Это она мне?

– Полагаю, она обращается ко всем присутствующим.

– Не понимаю.

– Вряд ли она сама понимает. У этой юной дамы сложилось странное впечатление, будто ты сообщил майору Чиприано – скорее всего, она так считает, по телефону – о нашем приезде, а затем устроил ему и его людям экскурсию по отелю, выдавая при необходимости ключи. Возможно, впрочем, что она пытается отвести от себя подозрение, в то время как именно она всему этому виной.

Зарина попыталась что-то сказать, но разгневанная Мария не дала ей шансов. Сделав три быстрых шага, она оказалась перед внезапно испугавшейся Зариной, уперев в бока кулаки с побелевшими костяшками пальцев. В глазах ее бушевала буря.

– До чего же у тебя симпатичное личико, дорогуша, – прошипела она сквозь зубы. – До чего же нежный цвет кожи. А у меня ох какие острые ногти. Мне разодрать тебе физиономию за то, что ты оскорбила честь моего мужа? Или для такой твари, как ты, достаточно нескольких пощечин, крепких пощечин – чтобы в полной мере выразить свое презрение к тебе? – Марии Пияде не требовались подсказчики в таких случаях.

Зарина молчала. Страх на ее лице сменился подобием шока.

– Какой-то солдат – не майор, он цивилизованный человек, и его тут не было – наставил на меня пистолет. Вот так. – Мария театральным жестом взмахнула правой рукой, ткнув указательным пальцем в шею. – Не просто наставил – надавил. Сильно надавил. Он сказал, что у меня есть три секунды, чтобы мой муж отдал ему мастер-ключ. Вряд ли бы он выстрелил, но Йосип сразу же отдал ключ. Ты готова его в этом обвинить? – (Зарина медленно, с ошеломленным видом покачала головой.) – Но ты все еще считаешь, будто Йосип тебя предал?

– Нет. Не знаю даже, что и думать, но я больше так не считаю. Я просто не знаю. Простите, Мария. В самом деле, простите. – Она слабо улыбнулась. – Мне тоже угрожал оружием военный. Он приставил мне пистолет к уху. Может, потому я не слишком хорошо соображаю?

Полный холодной ярости взгляд Марии несколько смягчился. Порывисто шагнув вперед, она обняла девушку и стала гладить ее по волосам.

– Вряд ли кто-то из нас сейчас хорошо соображает. Джордже! – крикнула она через плечо Зарины. – О чем ты задумался?

– О сливовице, – решительно заявил Джордже. – Универсальное средство. Если прочесть этикетку на бутылке «пеллегрино»…

– Джордже!

– Сейчас.

Йосип потер небритый подбородок:

– Если мы с Зариной не виноваты, то это нисколько не приближает нас к ответу. Кто проговорился? У тебя есть подозрения, Петр?

– Никаких. Они мне ни к чему. Просто я знаю кто.

– Знаешь? – Повернувшись к бару, Йосип взял бутылку сливовицы с подготовленного Джордже подноса, наполнил рюмку, осушил ее в два глотка и, кашляя и отплевываясь, спросил: – Кто?

– Я пока не готов сказать. Не потому, что намерен продлить тревогу, поднять напряжение, дать злодею достаточно веревки, чтобы он мог сам повеситься, и тому подобные глупости. Дело в том, что я пока не могу этого доказать. Я даже не уверен, что хочу доказать. Возможно, тот, кого я имею в виду, заблуждался или действовал непреднамеренно, по неосторожности или даже из лучших побуждений – естественно, с его собственной точки зрения. В отличие от Зарины, я избегаю преждевременных суждений и обвинений.

– Петр! – В голосе Марии прозвучали предупреждающие, почти не терпящие возражений нотки. Рука ее все еще лежала на плече Зарины.

– Прости, Мария. Прости, Зарина. Порой всплывают наружу не самые лучшие черты моей натуры. Кстати, если хотите спать – конечно, идите. Спешить теперь некуда. Планы меняются. Мы уедем завтра за час-два до полудня, не раньше. Джакомо, можно тебя на пару слов?

– А у меня есть выбор?

– Само собой. Ты всегда можешь сказать «нет».

Широко улыбнувшись, Джакомо встал и сунул руку в карман:

– Йосип, могу я купить бутылку этого превосходного красного вина?..

– Друзья Петра Петерсена в моем отеле ни за что не платят, – со слегка оскорбленным видом ответил Йосип.

– А если я ему не друг? В смысле, если он мне не друг. – Джакомо, похоже, весьма позабавила эта мысль. – В любом случае спасибо. – Взяв из бара бутылку и два бокала, он прошел к дальнему столу, налил вина и восхищенно проговорил: – Ну и матерая эта Мария женщина! Такой палец в рот не клади. Хотя не слишком ли быстро она меняет свое мнение?

– В смысле, переменчивая натура?

– Именно. Похоже, она знает тебя прекрасно. Давно вы знакомы?

– Давно, – слегка прочувствованно ответил Петерсен. – Двадцать шесть лет, три месяца и несколько дней. Со дня ее рождения. Она моя двоюродная сестра. А почему ты спросил?

– Из любопытства. У меня начинает возникать мысль, что ты знаешь все в этой долине. Ладно, допрашивай, инквизитор. Должен по случаю заметить, что мне льстит роль главного подозреваемого, а может, даже обвиняемого.

– Ты не подозреваемый и не обвиняемый. Так что с ролью ты ошибся. Если бы ты хотел, скажем, избавиться от Джордже, Алекса или меня либо прибрать к рукам нечто, по твоему мнению у нас имеющееся, ты бы использовал средства потяжелее. Тайные телефонные звонки или секретные наводки не в твоем духе. Хитроумные ходы никогда не были частью твоей профессии.

– Что ж, благодарю. Хотя ты меня разочаровал. Как я понимаю, ты хочешь у меня что-то спросить?

– Если можно.

– Обо мне, естественно? Валяй. Нет, погоди. Давай я сам поведаю тебе свою биографию. За моей спиной – безупречное прошлое. Моя жизнь – открытая книга. Ты прав, я родился в Черногории. Мое имя Владимир, но я предпочитаю Джакомо. В Англии меня звали Джонни, но я все равно предпочитаю Джакомо.

– Ты жил в Англии?

– Я англичанин. Может показаться странным, но на самом деле ничего странного. До войны я был первым помощником капитана в торговом флоте – в смысле, в югославском. В Саутгемптоне я познакомился с прекрасной канадской девушкой и сошел на берег. – Он говорил так, будто это являлось чем-то совершенно естественным, и Петерсен сразу же понял, что для Джакомо так оно и было. – Сперва у меня возникли небольшие сложности с пребыванием в Англии, но я нашел превосходного и весьма понятливого босса, который работал водолазом по правительственному контракту и которому не хватало еще одного опытного ныряльщика. Лицензию водолаза я получил еще до того, как пришел на флот. Потом я женился…

– На той самой девушке?

– На той самой. В августе тридцать девятого я получил гражданство, а когда месяц спустя началась война, пошел служить. Поскольку у меня был диплом моряка дальнего плавания и лицензия водолаза, которая могла бы пригодиться для установки магнитных мин на корабли во вражеских портах, я не сомневался, что мое место во флоте. Но, как со всей неизбежностью оказалось, меня определили в пехоту. Я отправился в Европу, вернулся через Дюнкерк и в итоге попал на Ближний Восток.

– И с тех пор так там и оставался? Без отпуска?

– Без отпуска.

– То есть ты два года не видел жену? Дети есть?

– Девочки-близнецы. Одна родилась мертвой. Другая умерла в шесть месяцев. Полиомиелит, – коротко, почти небрежно сообщил Джакомо. – В начале лета сорок первого жена погибла во время налета люфтваффе на Портсмут.

Петерсен молча кивнул. Да и что было говорить? Оставалось лишь удивляться, что такой человек, как Джакомо, постоянно улыбается, – хотя удивляться на самом деле было нечему.

– Я был в Восьмой армии, в группе дальней разведки, в пустыне. Потом один умник раскопал, что я на самом деле моряк, а не солдат, и я поступил в Особую корабельную службу под командованием майора Джеллико в Эгейском море. – (Петерсен знал, что и туда и туда набирали добровольцев, но спрашивать Джакомо, почему он пошел добровольцем, не имело смысла.) – Потом тот же умник выяснил насчет меня еще кое-что, а именно что я югослав, и меня отозвали обратно в Каир, чтобы сопровождать Лорен к месту ее назначения.

– А что будет потом, когда ты доставишь ее к месту назначения?

– В смысле, когда ты доставишь ее туда? Моя ответственность закончилась, с этого момента я просто сижу, расслабляюсь и еду вместе со всеми. Кто-то решил, будто я лучше всего гожусь для этой работы, но откуда им было знать, что мне повезет встретиться с тобой? – Джакомо добавил себе вина, откинулся на стуле и широко улыбнулся. – У меня нет родных во всей Боснии.

– Если уж такое наше везение, надеюсь, что оно нас не покинет. Вернемся к моему вопросу, Джакомо…

– Конечно. Но дай мне еще минутку. Я с радостью бы вернулся уже сейчас, с чистой совестью, но я должен получить что-то вроде расписки от этого полковника Михайловича. Думаю, от меня хотят, чтобы я снова стал водолазом. Нетрудно догадаться почему – наверняка причина тому тот же умник, который выяснил, что я бывший моряк. Как там говорил Михаэль в той горной таверне? Странный старый мир? Я три года с лишним сражался с немцами и через пару недель буду заниматься тем же самым. И этот перерыв, когда я в той или иной степени сражаюсь вместе с немцами – хотя вряд ли увижу в Югославии пусть даже одного немца, – мне не по душе.

– Ты слышал, что Джордже говорил Михаэлю. Нет смысла излагать это же другими словами. Перерыв очень короткий, Джакомо. Попрощаешься со своей подопечной, проронишь слезу – только постарайся не улыбаться, – а потом вперед, в Эгейское море.

– «Постарайся не улыбаться»? – Джакомо задумчиво посмотрел на содержимое бокала. – Что ж, может быть. И да, и нет. Если это странный старый мир, то она – странная юная девушка на странной старой войне. Столь же переменчива, как и твоя двоюродная сестра. Темпераментна, с аристократической внешностью, но, увы, порой ей недостает аристократического хладнокровия. Секунду назад она холодна и неприступна, а в следующее мгновение дружелюбна и полна нежности.

– Насчет нежности я пока что не замечал.

– Зато я заметил некоторое отсутствие взаимопонимания между вами. Она может быть очаровательна даже в гневе, что уже немалое достижение. Совершенно не по-английски. Полагаю, ты знаешь, что она англичанка? Похоже, тебе много чего о ней известно.

– Я знаю, что она англичанка, потому что мне сказал об этом Джордже. Еще он сказал мне, что ты родом из Черногории.

– Ах, наш профессор-лингвист…

– Выдающийся лингвист с выдающимся слухом. Вероятно, он мог бы назвать даже твой домашний адрес.

– По ее словам, ты знаешь того капитана Харрисона, с которым ей предстоит работать?

– Знаю, и очень хорошо.

– Она тоже. Работала с ним раньше. До войны, в Риме. Он был управляющим итальянского филиала английской компании по производству шарикоподшипников, а она – его секретаршей. Именно там она выучила итальянский. Похоже, Харрисон ей весьма нравится.

– Похоже, ей вообще весьма нравятся мужчины. Ты еще не угодил в ее сети, Джакомо?

– Нет. – Он снова широко улыбнулся. – Но я над этим работаю.

– Что ж, спасибо. – Петерсен встал. – Прошу меня извинить. – Он направился к месту, где сидела Зарина. – Мне хотелось бы с тобой поговорить. Наедине. Знаю, это звучит зловеще, но на самом деле нет ничего такого.

– О чем?

– Дурацкий вопрос. Если я хочу поговорить с тобой наедине, я не стану сообщать об этом всем.

Она встала. Михаэль тоже.

– Я не позволю вам разговаривать с ней без меня, – заявил он.

Вздохнув, Джордже устало поднялся на ноги, подошел к Михаэлю, положил тяжелые ладони на плечи парня и с легкостью, будто ребенка, усадил его на стул.

– Михаэль, ты всего лишь простой солдат. В американской армии ты был бы рядовым второго класса. Я – старший сержант, пусть временно, но тем не менее. Не понимаю, с чего майору с тобой заморачиваться. И не понимаю, зачем заморачиваться с тобой мне. Какое нам до тебя дело? Ты уже не мальчик. – Протянув руку назад, он взял со стола рюмку мараскина и подал ее Михаэлю. Тот с мрачным выражением взял рюмку, но пить не стал. – Если Зарину похитят, мы все будем знать, кто это сделал.

Петерсен повел девушку в ее номер. Оставив дверь открытой, он оглядел помещение с таким видом, будто не ожидал ничего найти, и принюхался. Зарина холодно взглянула на него.

– Что вы ищете? Что вынюхиваете? Все, что вы делаете и говорите, – неприятно, отвратительно, невыносимо, оскорбительно, унизительно…

– Да перестань. Я твой ангел-хранитель, а с ангелами-хранителями так не разговаривают.

– Ангел-хранитель, как же! Вы еще и врете. Вы врали там, в столовой. Вы до сих пор думаете, будто я передавала что-то по радио.

– Я так не думал и не думаю. Ты просто не способна действовать за чужой спиной. – Он положил руки ей на плечи, и она настороженно, почти с испугом взглянула на него, но даже не попыталась отстраниться. – Ты умна и сообразительна – в отличие от твоего брата, но это не его вина, – и я не сомневаюсь, что ты можешь быть хитрой и коварной, поскольку по твоему лицу многого не понять. Есть лишь одно, что мешает тебе стать шпионкой, – ты чересчур… как бы это сказать… кристально честна.

– Довольно-таки сомнительный комплимент, – заметила Зарина.

– Сомнительный или нет, но так оно и есть. – Опустившись на колени, Петерсен пошарил под не слишком хорошо подогнанной дверью, потом извлек из замка ключ и внимательно его осмотрел. – Ты запирала дверь прошлой ночью?

– Конечно.

– Куда ты дела ключ?

– Оставила в замке, повернув на пол-оборота. Чтобы тот, у кого есть дубликат ключа или мастер-ключ, не смог протолкнуть ключ внутрь или на подложенную под дверь бумагу. Нас этому учили в Каире.

– А, перестань. Вашим инструктором, вероятно, был десятилетний школьник. Видишь два маленьких блестящих следа по обе стороны черенка ключа? – (Зарина кивнула.) – Их оставил инструмент, крайне ценимый профессионалами высшего класса, которые чересчур изысканы, чтобы взламывать дверь кувалдой. Пара очень тонких щипцов из нержавеющей стали с добавкой карборунда или титана. С их помощью можно повернуть в замке любой ключ. У тебя ночью побывали гости.

– Кто-то позарился на мое радио?

– Кто-то наверняка им воспользовался. Может быть, прямо здесь.

– Ерунда. Я вчера устала, но сплю я не крепко.

– А вчера, возможно, спала. Как ты себя чувствовала, когда проснулась – в смысле, когда тебя разбудили?

– Ну… – Зарина замялась. – На самом деле меня немного тошнило. Но я думала, что это от усталости, или от недосыпа, или от страха, – я не особая трусиха, но не такая уж и отважная, и на меня впервые в жизни наставили пистолет… а может, я просто не привыкла к незнакомой еде.

– Иными словами, ты чувствовала себя… слегка одурманенной?

– Да.

– Вероятно, так оно и было. Вряд ли кто-то тайно пробрался в номер и прижал тебе к носу тряпку с хлороформом или чем-то подобным, поскольку запах от него не выветривается часами. Скорее, какой-то газ, впрыснутый в замочную скважину из баллончика, который вполне может быть из той же химической лавки, где Алессандро покупает свои игрушки. В любом случае могу обещать, что сегодня ночью никто тебя не потревожит. Можешь спокойно отдыхать, зная, что ты не находишься ни в чьем черном списке. Тебя ни в чем не осуждают, не обвиняют и даже не подозревают. Можешь теперь по крайней мере не сомневаться, что я вовсе не такое чудовище, как ты себе представляла.

Зарина выдавила улыбку:

– Возможно, вы вообще не чудовище.

– Ну что, пойдешь спать?

Она кивнула. Петерсен пожелал ей спокойной ночи и вышел, закрыв за собой дверь.

Прошел почти час, прежде чем Петерсен, Джордже и Йосип остались в столовой одни. Остальные не спешили уходить. Ночные события не способствовали скорому отходу ко сну, к тому же все знали, что завтра рано вставать не нужно.

Джордже, вновь налегший на красное вино, приканчивал очередную из бесконечных бутылок, но выглядел и разговаривал при этом так, будто все это время употреблял лишь минеральную воду. Увы, нельзя было того же сказать по поводу сигар – под потолком висела густая пелена вонючего сизого тумана.

– Твой друг майор Чиприано не стал задерживаться, – заметил Йосип.

– Он мне не друг, – ответил Петерсен. – Я никогда его раньше не видел. Внешность, конечно, мало что значит, но человек он с виду вполне разумный. В смысле, для агента разведки. А ты его давно знаешь?

– Он дважды здесь бывал. Как обычный постоялец. Мне он тоже не друг. А его благодарность за мою помощь – всего лишь попытка отвлечь подозрения от того, кто его навел. Наверняка он знал, что попытка окажется тщетной, но, вероятно, не смог придумать ничего лучше. Какая у него была цель?

– В этом нет никакой тайны. Ко мне относятся с подозрением как немцы, так и итальянцы. Я должен доставить сообщение командиру четников. На корабле из Италии один из агентов Чиприано, неприятный тип по имени Алессандро, пытался выведать у меня это сообщение. Ему хотелось знать, совпадает ли оно с имевшейся у него копией. У него ничего не вышло, и Чиприано, забеспокоившись, отправился в Плоче. Ему сообщили, где мы находимся, и он явился сюда – наверняка на легкомоторном самолете, – а потом, когда всех нас собрали здесь, обыскал наши вещи, вскрыл паром конверт с моим сообщением, выяснил, что оно не изменилось, и снова его заклеил. После чего Чиприано покинул сцену, сбитый с толку, но удовлетворенный – по крайней мере, пока.

– Что с Зариной? – спросил Джордже.

– Кто-то сегодня утром проник к ней в номер, одурманил ее какой-то дрянью и воспользовался ее передатчиком, чтобы вызвать Чиприано. Зарина сказала, что теперь мне доверяет. Я ей не верю.

– Как всегда, – печально проговорил Джордже. – Все против нас – и мужчины, и женщины.

– Одурманил? – недоверчиво переспросил Йосип. – В моем отеле? Как можно кого-то одурманить в моем отеле?

– А как вообще можно кого-то одурманить?

– И кто был этот злодей?

– Злодейка. Лорен.

– Лорен? Эта прекрасная девушка?

– Возможно, душа ее не столь прекрасна, как все остальное.

– Зарина, теперь Лорен, – с грустью покачал головой Джордже. – Чудовищный женский полк.

– Но как ты догадался? – спросил Йосип.

– Простая арифметика. Методом исключения. Лорен вечером пошла прогуляться и быстро вернулась. Она ходила не на прогулку, а за чем-то еще. За информацией. Ты ходил с ней, Йосип. Не помнишь, она не делала или не говорила ничего странного?

– Она ничего не делала, просто шла. И почти ничего не говорила.

– В таком случае легко было запомнить.

– Ну… ей показалось странным, что у меня нет вывески с названием отеля. Я ответил, что пока не собрался ее повесить и что отель называется «Эдем». Еще ей показалось странным, что нигде нет уличных табличек, и я сказал ей, как называется улица. Ага… так она что, выяснила таким способом название отеля и адрес?

– Да. – Петерсен встал. – Пойду лягу. Надо полагать, ты не собираешься сидеть здесь до утра, Джордже?

– Нет, конечно. – Джордже взял из-за стойки новую бутылку. – Но нам, ученым, порой требуется время помедитировать.

В полдень Петерсен и шесть его спутников все еще оставались в отеле, сидя за обедом, на котором настоял Йосип и который оказался вполне под стать вчерашнему ужину. Но одно место за столом пустовало.

– Где профессор? – спросил Йосип.

– Джордже нездоров, – ответил Петерсен. – Не встает с постели. Острая боль в желудке. Он полагает, что съел вчера что-то не то.

– Что-то не то?! – возмущенно возразил Йосип. – Он ел вчера в точности то же самое, что и остальные, – не считая, естественно, количества, – и никто больше не заболел. Так что моя еда тут ни при чем! Я знаю, в чем причина нездоровья профессора. Когда я спустился сюда рано утром, примерно через два часа после того, как вы пошли спать, профессор все еще сидел здесь и, как он выразился, медитировал.

– Что ж, это многое объясняет.

Однако это никак не объясняло появления Джордже минут через десять после того, как все приступили к еде. Он попытался слабо улыбнуться, хотя особо измученным не выглядел.

– Простите за опоздание. Майор наверняка сказал вам, что я плохо себя чувствую. Спазмы, впрочем, немного прошли, и я решил попробовать чего-нибудь перехватить. Так сказать, чтобы успокоить желудок.

К часу дня желудок Джордже, похоже, успокоился в полной мере. За пятьдесят минут, прошедших с тех пор, как он присоединился к остальным, он съел вдвое больше всех прочих, без особых усилий осушив две большие бутылки вина.

– Мои поздравления, Джордже, – сказал Джакомо. – Только что ты пребывал на смертном одре, а теперь поражаешь всех своим аппетитом.

– Ничего особенного, – скромно ответил Джордже. – Я во многих отношениях поразительная личность.

Петерсен присел на кровать в номере Джордже.

– Ну?

– Неплохо, хотя в каком-то смысле не совсем. Мне попались два предмета, которые вряд ли кто-то стал бы искать в багаже столь аристократичной юной дамы. Один из них – маленький кожаный футляр с весьма профессиональным воровским инструментом. Другой – небольшая металлическая коробочка, внутри пакетики с какой-то жидкостью, которая, когда пакетик сжимаешь, превращается в газ. Я его понюхал совсем чуть-чуть, но это явно какое-то снотворное. Интересно, что эта коробочка, хотя и меньше той, что была у Алессандро, сделана из того же материала и тем же материалом выложена внутри. Что будем делать с нашей юной обольстительницей?

– Ничего. Она не опасна. Иначе она не совершила бы такую дилетантскую ошибку.

– Ты говорил, что знаешь, кто злоумышленник. Ей наверняка станет интересно, почему ты не назвал его по имени.

– Пусть. Что она сможет сделать?

– Верно, – согласился Джордже. – Верно.