Шли часы, нескончаемые, напряженные часы под голубым безветренным небом и нещадным тропическим солнцем, а шлюпка номер один по-прежнему монотонно продвигалась на юг и по-прежнему тянула за собой вторую лодку. Как правило, запасов топлива в спасательной шлюпке достаточно лишь на сто миль при скорости около четырех узлов, поэтому двигатель используют исключительно в экстренных случаях, вроде буксировки других плавсредств на безопасное расстояние от тонущего корабля, курсирования в поисках спасшихся на воде, оказания немедленной помощи или удержания шлюпки носом против ветра при сильном волнении на море. Однако Маккиннон предусмотрительно загрузил на борт дополнительные канистры с бензином, так что даже с учетом возможной непогоды горючего у них было достаточно, и даже более чем достаточно, чтобы достичь Лепара, островка размером примерно с английский Шеппи, на правой стороне канала Маклсфилд. Капитан Файндхорн, водивший корабли по Малайскому архипелагу на протяжении пятнадцати лет, знал, где на Лепаре можно раздобыть топливо, причем в большом количестве. Единственной неизвестной величиной являлись японцы: существовала вероятность, что они уже захватили остров, хотя при столь широком рассредоточении их сухопутных сил, неизбежно обернувшемся нехваткой личного состава, представлялось маловероятным, что у них нашлось время или достаточное основание для взятия под контроль такого незначительного местечка. А с большим запасом горючего и пресной воды, кто знает, как далеко удастся уплыть на шлюпках, – Зондский пролив между Суматрой и Явой был вполне достижимой целью, особенно когда снова задует северо-западный пассат и можно будет поднять паруса.

Однако в данный момент не наблюдалось даже легкого ветерка, что уж говорить о пассатах. Стоял полный штиль, и в удушающей жаре жалкий поток воздуха от медленного продвижения шлюпок по морю являл собой сущую насмешку над прохладой – лучше бы его не было вовсе. Ослепительное солнце уже заходило, скатываясь к горизонту далеко на западе, но зной ничуть не убывал. Ранее по приказу Николсона оба паруса были растянуты в качестве навесов – кливер на носу, а люгерный парус, рей которого закрепили на середине мачты, прикрывал насколько можно корму. Но даже в этих импровизированных палатках жара стояла угнетающая, около тридцати градусов, и это при относительной влажности воздуха более восьмидесяти пяти процентов. В Ост-Индии температура вообще довольно редко падает ниже двадцати пяти в любое время года. Не доставляло облегчения и окунание за борт при каждом удобном случае: температура воды достигала примерно тех же двадцати пяти градусов. Так что людям только и оставалось, что обессиленно и апатично полулежать или сидеть под тентами, страдать, обливаясь потом, да молиться о заходе солнца.

Пассажиры… Орудуя румпелем на кормовом сиденье, старпом медленно обвел взглядом людей в шлюпке, оценил их состояние, их дремотную безучастность – и поджал губы. Для плавания в открытой шлюпке в тропиках, в сотнях, даже тысячах миль от какой бы то ни было помощи, во вражеском окружении, среди захваченных японцами островов, сложно было бы подобрать пассажиров, менее подготовленных для управления лодкой и с еще более низкими шансами на спасение. Разумеется, имелись исключения – люди вроде Маккиннона и ван Эффена исключительны при любых обстоятельствах, что же до остальных…

Помимо самого Николсона, на борту находилось семнадцать человек. Из них в плане мореплавания и борьбы за живучесть шлюпки несомненную ценность представляли только двое: Маккиннон, хладнокровный, компетентный, беспредельно изобретательный, один стоивший любых двух человек, и ван Эффен – хотя и полнейшая загадка во всех других отношениях, но уже доказавший свою храбрость и ценность в чрезвычайных ситуациях. Насчет Ваньера сказать было трудно: пока еще совсем мальчишка, возможно, он и выдержит продолжительные тяготы и лишения, но это станет понятно лишь со временем. Уолтерс, по-прежнему выглядевший разбитым и нездоровым, тоже мог принести немалую пользу, но только когда полностью восстановится. На этом, собственно, хорошие новости заканчивались.

Гордон, второй стюард, тип с тонкими чертами лица и слезящимися глазами, неисправимый хитрец и отъявленный вор, очевиднейшим, но необъяснимым образом отсутствовавший на своем боевом посту во время атаки японских самолетов, не был ни моряком, ни бойцом и не заслуживал доверия абсолютно ни в чем, что не было непосредственно связано с его личной безопасностью и выгодой. Ни мулла, ни обескураживающий, загадочный Фарнхолм – они сидели рядом на одной скамье и о чем-то перешептывались – сегодня тоже никак особенно себя не проявили. Что касается Уиллоби, то человека отзывчивее и доброжелательнее было не сыскать на всем белом свете, но вне машинного отделения и без своих любимых книг, при всем своем весьма умилительном рвении оказывать содействие, второй механик был совершенно бесполезен. Капитан, рулевой Эванс, капрал Фрейзер и старший матрос Дженкинс были слишком тяжело ранены, чтобы их помощь была действительно эффективной, а не символической. Алекс, молодой солдат (Николсон выяснил, что его фамилия Синклер), оставался все таким же нервозным и пугливым, он беспокойно и неустанно обшаривал вытаращенными глазами своих соседей по шлюпке и безостановочно тер ладони о брюки на бедрах, словно отчаянно пытаясь очистить их от какой-то заразы. Оставались лишь три женщины да маленький Питер, и если кому-то подобный контингент покажется недостаточно скверным, сокрушенно подумал старпом, то всего в двадцати футах всегда можно найти Сирана с шестью его головорезами. В общем, перспективы были весьма неутешительные.

Единственным в обеих шлюпках, кто источал довольство и беззаботность, был Питер Тэллон. Одетый в подвязанные веревкой коротенькие белые штанишки, он как будто совершенно не страдал ни от жары, ни от чего-либо другого и неустанно скакал на кормовом сиденье, да так, что его приходилось по десять раз в минуту спасать от падения за борт. Близость неизменно порождает доверие, и малыш больше не боялся других людей вокруг, хотя пока еще не доверял Николсону безоговорочно. Всякий раз, когда старпом, чье место у румпеля было ближайшим к мальчику, угощал его галетой или кружкой с разбавленной сгущенкой, тот, застенчиво улыбаясь, тянулся за лакомством, хватал его и снова отодвигался, после чего поглощал еду, опустив голову и с подозрением наблюдая за Николсоном из-под опущенных век. Но стоило Николсону протянуть руку, чтобы обезопасить мальчика от падения, как тот стремительно бросался к мисс Драхман, сидевшей с правого борта на кормовом сиденье, и вцеплялся пухлой ручонкой в ее блестящие черные волосы, зачастую с такой силой, что девушка морщилась и невольно ойкала, а потом поворачивал голову и сосредоточенно разглядывал старпома сквозь растопыренные пальчики левой руки. То был его излюбленный прием – подглядывать сквозь пальцы, словно при этом он воображал себя невидимым. Умиляясь выходкам Питера, Николсон на какое-то время порой даже забывал о войне, о раненых, о почти безнадежном положении, в котором они оказались, но неизменно возвращался в горькую реальность, к еще более глубокому отчаянию и к удвоенным страхам за уготованную мальчику судьбу, когда японцы в конце концов их поймают.

А они их поймают. Николсон знал это, знал без малейшей тени сомнения, и знал, что Файндхорн тоже это знает, несмотря на все его воодушевляющие разговоры о том, как они достигнут острова Лепар и Зондского пролива. Японцам было известно их месторасположение с точностью до нескольких миль, и они запросто найдут их и расстреляют, когда им захочется. Единственной загадкой оставалось, почему они не сделали этого до сих пор. Старпом задавал себе вопрос, понимают ли остальные, что часы их свободы и безопасности сочтены, что кошка всего лишь играет с мышкой. Если и понимали, то по их поведению и внешнему виду этого нельзя было сказать. Да, беспомощная и во многих отношениях бесполезная компания, балласт для любого, кто надеется достичь на лодке свободы, но в одном достоинстве, перевешивающем все недостатки, Николсон отказать им не мог: за исключением Гордона и контуженного Синклера, моральный дух людей был поразительно крепок.

Без малейшего ропота они как можно компактнее переложили провизию и одеяла, что было не такой уж простой задачей на битком набитой лодке, и, пожертвовав собственным удобством, освободили побольше места для раненых, которые в свою очередь, несмотря на очевидные мучения, не высказывали ни слова жалобы. Все распоряжения Николсона пассажиры выполняли бодро и с готовностью, так же они воспринимали и собственное стесненное положение. Две медсестры, которым весьма умело ассистировал Фарнхолм, почти два часа занимались ранеными, обеспечив им замечательный уход. Никогда еще требование Министерства транспорта об обязательном снабжении спасательных шлюпок многоцелевыми аптечками не выглядело столь оправданным, и мало когда содержимое таковых оказывалось столь востребованным: нюхательная соль, медицинский опиум, сульфаниламидный антисептик, кодеиновые препараты, перевязочный материал, пластыри, бинты, вата и ожоговая мазь – все это имелось в наличии, и всему нашлось применение. Хирургический набор у мисс Драхман был собственный, и по ее просьбе Маккиннон с помощью шлюпочного топорика и личного ножа за десять минут изготовил из слани – досок днищевого настила – довольно приличные шины для изувеченной руки Фрейзера.

А мисс Плендерлейт была просто чудом. Другого слова для нее и подобрать было невозможно. Пожилая дама обладала подлинным даром смягчать обстановку и положение до утешительной обыденности и вполне могла бы провести в открытой шлюпке хоть всю жизнь. Она принимала вещи такими, какие они есть, извлекала из них как можно больше выгод и пользовалась достаточным уважением, чтобы склонить и других поступать так же. Именно она завернула раненых в одеяла и соорудила им из спасательных поясов подушки, при малейших признаках неповиновения журя их, словно непослушных и упрямых детей, – и распекать кого-либо дважды ей не приходилось. Именно она взяла на себя руководство снабжением и следила за ранеными, пока они не съедали до последней крошки и не выпивали до последней капли все, что она им давала. Именно мисс Плендерлейт вырвала у Фарнхолма его саквояж и спрятала под своим боковым сиденьем, затем схватила отложенный Маккинноном топорик и с воинственным блеском в глазах известила негодующего бригадного генерала, что его пьянству днями напролет настал конец, а содержимое его сумки, которое он как раз собирался употребить, отныне будет использоваться исключительно в медицинских целях, – и после этого, как ни трудно в это поверить, извлекла из недр своей огромной сумки спицы и шерсть и преспокойно предалась вязанию. И именно она сейчас сидела с доской на коленях и аккуратно нарезала солонину и хлеб, выдавала галеты и леденцы, разбавляла водой сгущенку и отдавала приказы максимально серьезному, старательно прячущему улыбку боцману, которого она задействовала в качестве официанта, как если бы он был одним из ее благонадежных, хотя и не особенно способных учеников. Чудо, думал Николсон, стараясь, подобно Маккиннону, сохранять непроницаемое выражение лица. Настоящее чудо, другого слова и не подобрать.

Внезапно ее голос сделался резким, повысившись почти на октаву:

– Мистер Маккиннон! Бога ради, что вы такое творите?

Боцман бросил на днище последнюю партию хлеба и солонины и опустился на колени, выглядывая из-под навеса и не обращая внимания на мисс Плендерлейт, когда она повторила вопрос. Она повторила его в третий раз и, вновь оставшись без ответа, поджала губы и с яростью ткнула боцмана под ребра рукояткой ножа. На этот раз он не мог не отреагировать.

– Только посмотрите, что вы натворили, болван неуклюжий! – Женщина рассерженно указала ножом на колено боцмана, которым он придавил к боковому сиденью кусок мяса весом с четверть килограмма, практически расплющив его в лепешку.

– Простите, мисс Плендерлейт, простите. – Маккиннон поднялся, рассеянно стряхнул с брюк приставшие кусочки солонины и повернулся к Николсону. – Самолет на подходе, сэр. Девяносто градусов по правому борту, уже довольно близко.

С прищуром смерив его взглядом, старпом посмотрел на запад. Самолет он увидел почти сразу же, не далее чем в двух милях, на высоте около двух тысяч футов. Уолтерс, дозорный на носу, его не заметил, что, впрочем, было вполне объяснимо: летательный аппарат приближался к ним прямо от солнца. По-видимому, чувствительный слух Маккиннона уловил отдаленный гул авиационного двигателя, хотя Николсон не понимал, каким образом боцману удалось расслышать посторонний звук на фоне безостановочной болтовни мисс Плендерлейт и размеренного тарахтения шлюпочного мотора. Сам он даже сейчас не слышал никакого шума.

Вернувшись под навес, старпом взглянул на капитана. Тот лежал на боку, погруженный либо в сон, либо в кому. Времени на выяснение не оставалось.

– Боцман, снимите парус! – принялся отдавать распоряжения Николсон. – Гордон, помогите ему. Поживее! Четвертый помощник!

– Сэр? – Несмотря на бледность, Ваньер выглядел вполне оправившимся и явно жаждал подключиться к общему делу.

– Оружие. По стволу себе, бригадному генералу, боцману, ван Эффену, Уолтерсу и мне. – Старпом повернулся к Фарнхолму. – Сэр, у нас есть автоматический карабин. Знаете, как с ним обращаться?

– А как же!

В бледно-голубых глазах Фарнхолма заплясал огонек, и он потянулся за оружием, одним натренированным движением руки взвел затвор и взял карабин на изготовку. На приближающийся самолет он смотрел почти с надеждой, точно старый ратный конь, с наслаждением вдыхающий запах битвы. При всей напряженности момента Николсон не мог не подивиться произошедшей с Фарнхолмом полнейшей перемене после атаки на танкер: человек, с благодарностью бросившийся укрываться на камбузе, как будто никогда и не существовал. Это казалось невозможным, но именно так все и выглядело, и где-то в глубине сознания у старпома шевельнулось смутное подозрение, что бригадный генерал, пожалуй, слишком уж последователен в этих своих нестыковках, что в основе его загадочного поведения лежит продуманная, но искусно скрываемая система. Однако это было всего лишь подозрение, Николсон не находил в нем смысла, и, возможно, в странном двойственном образе действий Фарнхолма ему мерещилось то, чего попросту не существовало. Однако сейчас было не до поисков объяснения, каким бы оно ни было.

– Пока опустите оружие, – приказал Николсон. – Все. И без надобности не размахивайте им. Остальные – распластайтесь на досках, пригнитесь как можно ниже.

Раздался негодующий рев Питера, когда медсестра уложила его рядом с собой, и старпом заставил себя выкинуть из головы все мысли о мальчике. Самолет – странного вида гидроплан, подобных которому он прежде никогда не встречал, – все так же летел прямо к шлюпке и уже находился в полумиле от нее. Постоянно снижаясь, самолет приближался очень медленно, ведь подобные летательные аппараты производятся не ради скорости.

Гидроплан накренился, заходя на круг над лодкой, и Николсон принялся изучать его в бинокль. Поблескивая эмблемой восходящего солнца на фюзеляже, самолет повернул сначала на юг, затем на восток. Неуклюжий, нескладный аппарат, достаточно хороший для тихоходной разведки, и только. А потом Николсон вспомнил тройку «зеро», безразлично круживших во время эвакуации с горящей «Виромы», и пришел к уверенному заключению.

– Можете убрать оружие, – спокойно сказал он. – А вы поднимайтесь и садитесь. Этот экземпляр не по нашу душу явился. У японцев уйма бомбардировщиков и истребителей, чтобы аккуратно и быстро расправиться с нами. Хотели бы прикончить – не послали бы такое старье, у которого больше шансов быть сбитым нами. Нет, уничтожение поручили бы настоящим боевым машинам.

– А вот я так не думаю! – Кровь у Фарнхорна так и кипела, и он не спешил отказываться от идеи поймать японский самолет в прицел карабина. – Ни капли не верю этим прощелыгам!

– Им никто не верит, – махнул рукой старпом. – Просто я сомневаюсь, что этот парень вооружен чем-то серьезнее пулемета.

Гидроплан продолжал кружить над шлюпкой, благоразумно держась на безопасном расстоянии.

– Что-то мне подсказывает, что мы им нужны, но нужны живыми, бог знает зачем. И этот самолет, образно выражаясь, пасет нас. – Николсон провел на Дальнем Востоке слишком много лет, чтобы не слышать во всех омерзительных подробностях о зверствах и первобытном живодерстве японцев в ходе их войны с Китаем, и потому знал, что для обычных граждан страны, воюющей с Японией, смерть по сравнению с пленом будет желанным концом. – Почему мы так важны для них, даже гадать не стану. Давайте просто поблагодарим судьбу и поживем еще немного.

– Я согласен со старшим помощником. – Ван Эффен спрятал свою винтовку. – Этот самолет, он… как же это слово… надзирает за нами. Он не тронет нас, бригадный генерал, не беспокойтесь.

– Может, не тронет, а может, и тронет. – Фарнхолм все же предпочел держать карабин в пределах досягаемости. – Но ведь ничто не мешает мне пальнуть в него. Черт побери, как-никак он же наш враг! – Старик тяжело дышал. – Достаточно одной пули ему в двигатель…

– Вы не сделаете ничего подобного, Фостер Фарнхолм! – Голос мисс Плендерлейт прозвучал холодно, резко и властно. – Вы ведете себя как идиот, как безответственный ребенок! Немедленно уберите ружье! – Под ее испепеляющим взглядом и язвительными замечаниями бригадный генерал сник прямо на глазах. – Зачем ворошить осиное гнездо? Ну выстрелите вы в него – так глазом моргнуть не успеете, как он разозлится и перебьет половину из нас. И нет никакой гарантии, знаете ли, что вы окажетесь в уцелевшей половине.

Николсон изо всех сил старался не рассмеяться. Он понятия не имел, когда закончится их плавание, но, пока оно продолжалось, ярая неприязнь между Фарнхолмом и мисс Плендерлейт обещала не оставить их без развлечения: за все время эти двое не обменялись ни единым вежливым словом.

– Послушайте, Констанция… – наполовину воинственно, наполовину примирительно заговорил Фарнхолм. – Вы не имеете никакого права…

– Никакая я вам не Констанция! – последовал ушат ледяной воды от дамы. – Просто уберите свое ружье. Никто из нас не жаждет, чтобы его принесли в жертву на алтарь вашей запоздалой отваги и неуместной воинственности.

Она смерила оппонента холодным немигающим взглядом и демонстративно отвернулась. Тема была закрыта, Фарнхолм разгромлен в пух и прах.

– Вы и бригадный генерал… – осмелился спросить Николсон, – вы уже были знакомы?

Мисс Плендерлейт немедленно перевела на него ледяной взгляд, и старпом испугался, что позволил себе лишнего, однако почтенная леди поджала губы и кивнула:

– Довольно долгое время. По мне, так слишком долгое. У него был собственный полк в Сингапуре, еще за многие годы до войны, вот только я сомневаюсь, что там его вообще когда-нибудь видели. Он практически жил в Бенгальском клубе. Пьянствовал, разумеется. Без продыху!

– Бог мой, мадам! – вскричал бригадный генерал, гневно нахмурив седые косматые брови. – Да будь вы мужчиной…

– Ох, замолчите! – устало перебила его мисс Плендерлейт. – Когда вы слишком часто повторяетесь, Фостер, становится совсем тошно.

Фарнхолм сердито пробурчал что-то себе под нос, но тут внимание остальных внезапно переключилось на незваного гостя в небе. Гул его двигателей усилился, и на какое-то мгновение Николсон даже решил, что гидроплан все-таки устремился в атаку, однако потом стало очевидно, что маневр имел противоположную цель – расширить круг облета. Пилот действительно усилил тягу, но для подъема: продолжая кружить вокруг двух шлюпок, самолет неуклонно, хотя и тяжело набирал высоту. Примерно в пяти тысячах футов над уровнем моря он наконец принял горизонтальное положение, а описываемые им круги стали совсем огромными, от четырех до пяти миль в диаметре.

– Как вы думаете, для чего он это делает? – Голос Файндхорна звучал гораздо сильнее и отчетливее, нежели за все время после ранения. – Очень любопытно, не правда ли, мистер Николсон?

Старпом улыбнулся ему:

– Я думал, вы спите, сэр. Как вы себя чувствуете?

– Чувствую голод и жажду. Ах, спасибо, мисс Плендерлейт. – Капитан потянулся за чашкой, поморщился от вызванной этим движением острой боли и снова взглянул на Николсона. – Вы не ответили на мой вопрос.

– Прошу прощения, сэр. Трудно сказать. Подозреваю, зазывает каких-то своих дружков поглазеть на нас, вот и поднялся, чтобы служить маркером. Но это лишь догадка, разумеется.

– Ваши догадки имеют досадное обыкновение быть чертовски точными.

С этими словами Файндхорн умолк и впился зубами в бутерброд с солониной.

Прошло полчаса, а гидроплан-разведчик все так же кружил над продвигающимися шлюпками. Его маневры действовали на нервы, у людей начинали ныть шеи от продолжительного наблюдения за ним, однако теперь ни у кого не вызывало сомнений, что напрямую самолет им угрозы не представляет.

Миновало еще полчаса, и багряное солнце стремительно и практически вертикально заскользило к краю зеркально-гладкого моря, постепенно затемняющегося в направлении зыбкого горизонта на востоке, на западе же простирающегося во все стороны от заходящего светила неподвижной гигантской пунцовой равниной. Зеркальная гладь алых вод нарушалась парой крохотных островков, которые в горизонтальных лучах солнца вырисовывались черными крапинками, да еще слева, прямо по курсу шлюпки, милях в четырех к юго-юго-западу над безмятежной поверхностью моря едва заметно выдавался низинный остров покрупнее.

Вскоре после появления этого последнего острова в поле зрения гидроплан перестал кружить и начал затяжное пологое снижение к востоку. Ваньер с надеждой взглянул на Николсона:

– Конец смены сторожевой собаки, сэр? Наверное, двинулся домой на ночлег.

– Боюсь, что нет, четвертый помощник. – Николсон кивнул вслед удаляющемуся самолету. – В том направлении лишь сотни миль открытого моря, а затем Борнео, и дом нашего приятеля уж точно не там. Сто к одному, что он заметил приятеля. – Он повернулся к капитану. – Как вы считаете, сэр?

– Вы наверняка опять правы, черт бы вас побрал. – Улыбка Файндхорна, лишившая слова какого бы то ни было оскорбительного смысла, в следующее мгновение угасла, а его лицо помрачнело, стоило гидроплану на высоте около тысячи футов выровняться и снова начать кружить. – Да, вы совершенно правы, мистер Николсон, – тихо добавил капитан и, явно испытывая сильнейшую боль, повернулся и посмотрел вперед по курсу. – Как далеко, по-вашему, этот остров?

– Две с половиной мили, сэр. Может, три.

– Скорее, три. – Файндхорн перехватил взгляд Уиллоби и кивнул на двигатель. – Второй механик, можете выжать из этой вашей швейной машинки побольше оборотов?

– Смогу добавить узел, сэр, если повезет. – Уиллоби положил руку на трос, тянущийся к шлюпке Сирана. – Два, если обрежу это.

– Не искушайте меня, второй механик. Выжимайте сколько можно, хорошо?

Файндхорн мотнул головой Николсону, и тот передал румпель Ваньеру и перебрался на место рядом с капитаном.

– Какие у вас предположения, Джонни? – прошептал Файндхорн.

– Что вы имеете в виду, сэр? Какой тип корабля или что произойдет?

– И то и другое.

– Насчет первого остается только гадать: эсминец, торпедный катер, рыбацкая лодка, да что угодно. Насчет второго… Что ж, теперь-то ясно, что им нужны мы, а не наша кровь. – Старпом скривился. – Кровь пустят попозже. Пока же возьмут в плен, потом последуют старые добрые забавы: пытка растущим бамбуком, вырывание ногтей и зубов, утопление, силосные ямы и прочие их изощрения.

Рот Николсона казался белой раной на его лице, а глаза не отрывались от кормового сиденья, где мисс Драхман играла с Питером. Они весело смеялись, девушка словно позабыла про все тревоги. Капитан проследил за взглядом помощника и кивнул:

– Да, Джонни, мне тоже больно. Больно смотреть на них. Они хорошо подходят друг другу. – Он задумчиво потер заросший седой щетиной подбородок. – «Полупрозрачный янтарь», как один писатель где-то выразился о цвете лица своей героини. Вот же дурак, подумал я тогда. А теперь хотел бы как-нибудь лично принести ему извинения. Просто невероятно, а? – Капитан усмехнулся. – Только представьте себе, какая пробка образуется на Пикадилли, если привести ее туда.

Николсон улыбнулся в ответ:

– Это всего лишь закат, сэр. И ваши воспаленные глаза. – Он был признателен капитану за то, что тот намеренно отвлек его от размышлений, но, вспомнив о реальности, Николсон снова стал серьезным. – Этот ужасный шрам. Наши желтые собратья. Полагаю, им за это воздастся.

Файндхорн неторопливо кивнул:

– Пожалуй, нам следует оттянуть наше пленение. Пускай тиски для пальцев поржавеют подольше. Весьма заманчивая идея, Джонни. – Помолчав, он спокойно добавил: – Кажется, я что-то вижу.

Николсон тут же прильнул к биноклю. В следующее мгновение он различил на горизонте надстройку корабля, поблескивающую в золотистых лучах заходящего солнца. Старпом опустил бинокль, протер глаза и снова принялся изучать неизвестное плавсредство. Через несколько секунд, нисколько не изменившись в лице, он молча протянул бинокль капитану. Понаблюдав какое-то время, тот вернул прибор Николсону.

– Похоже, удача не желает от нас отворачиваться. Скажите остальным, будьте так добры. Пытаться перекричать этот чертов двигатель – все равно что раздирать горло рыболовными крючками.

Старпом кивнул и повернулся к людям в шлюпке:

– Прошу прощения, но… хм, боюсь, у нас новые неприятности. Это японская подлодка, и она настигает нас, как будто мы стоим на месте. Появись она пятнадцатью минутами позже, мы наверняка успели бы добраться до того острова. – Он кивнул вперед. – К сожалению, они нагонят нас, не пройдем мы и половины пути.

– Как по-вашему, что нас ожидает, мистер Николсон? – Голос мисс Плендерлейт был спокоен, если не сказать равнодушен.

– Капитан Файндхорн полагает – и я с ним полностью согласен, – что японцы, скорее всего, попытаются захватить нас в плен. – Старпом сухо усмехнулся. – И сейчас я могу сказать только, мисс Плендерлейт, что мы постараемся помешать им осуществить их замысел. Хотя это будет нелегко.

– Скорее, невозможно, – холодно отозвался со своего места на носу ван Эффен. – Это ведь подводная лодка. Куда нам с нашими хлопушками против их герметичного корпуса! Пули будут просто отскакивать от него.

– И вы предлагаете нам сдаться? – Николсон не мог отказать голландцу в логике и знал о его бесстрашии, но все же был слегка разочарован.

– Ну не совершать же откровенное самоубийство! А именно это вы и предлагаете. – Для пущей выразительности ван Эффен стукнул кулаком по кромке борта. – Ведь потом может подвернуться шанс сбежать!

– Вы явно не знаете японцев, – устало произнес старпом. – Сейчас у нас не просто самая лучшая возможность – это наша последняя возможность.

– А я утверждаю, что вы несете чушь! – Лицо голландца выражало неприкрытую враждебность. – Давайте проголосуем, мистер Николсон. – Он оглядел людей в шлюпке. – Кто из вас за то, чтобы…

– Замолчите! Что вы как маленький, ей-богу! – грубо перебил его старпом. – Вы не на политическом митинге, ван Эффен! Вы на борту корабля Британского торгового флота, и такие суда управляются не всякими комитетами, а властью одного-единственного человека – капитана. Капитан Файндхорн объявляет, что мы окажем сопротивление, – и все на этом!

– Капитан тверд в своем решении?

– Абсолютно.

– Приношу свои извинения. – Ван Эффен поклонился. – Подчиняюсь власти капитана.

– Благодарю.

С каким-то смутным чувством Николсон посмотрел на подводную лодку. Она уже отчетливо различалась, вплоть до крупных элементов, и находилась меньше чем в миле от шлюпок. Гидроплан по-прежнему кружил над ними. Старпом поднял на него хмурый взгляд.

– Свалил бы этот чертов шпион домой, – пробормотал он.

– Он действительно несколько осложняет дело, – согласился Файндхорн. – Время на исходе, Джонни. Они нагонят нас через пять минут.

Николсон рассеянно кивнул:

– Мы ведь уже встречали подлодку такого типа, сэр?

– Пожалуй, что и встречали, – медленно проговорил капитан.

– Да, встречали, – более уверенно повторил старпом. – Легкое зенитное орудие на корме, пулемет на мостике и тяжелое орудие на носу, калибра то ли три и семь десятых дюйма, то ли четыре, точно не помню. Если они хотят взять нас на борт, нам придется подойти непосредственно к корпусу и встать, полагаю, под боевой рубкой. Ни одно из орудий так низко не опускается. – Он закусил губу и уставился вперед. – Через двадцать минут будет совсем темно, а когда они нагонят нас, до острова останется не более полумили. Есть шанс, чертовски маленький, но все же… – Николсон снова поднял бинокль и, осмотрев подводную лодку, покачал головой. – Да, кажется, я вспомнил. Эта четырехдюймовая пушка, или какой там у нее калибр, оснащена большим бронированным щитом для расчета. Скорее всего, на петлях, откидным. – Он умолк и задумчиво побарабанил пальцами по краю планшира. Затем отрешенно посмотрел на капитана. – Несколько осложняет дело, как считаете, сэр?

– Я не понимаю вас, Джонни. – Голос Файндхорна снова зазвучал устало. – Боюсь, моя голова сейчас не в лучшей форме для догадок. Если у вас есть хоть какая-то идея…

– Есть. Безумная, но может сработать.

Николсон быстро объяснил свою задумку, после чего подозвал Ваньера, который передал румпель боцману и перебрался к начальству.

– Вы ведь не курите, четвертый помощник?

– Не курю, сэр, – воззрился тот на Николсона, как на сумасшедшего.

– Сегодня вечером начнете. – Старпом извлек из кармана плоскую жестяную коробку сигарет «Бэнсон энд Хеджес» и коробок спичек, вручил их Ваньеру и наскоро проинструктировал его. – Прямо на носу, за ван Эффеном. Не забудьте, все зависит от вас. Бригадный генерал, на минутку, будьте так добры!

Фарнхолм удивленно поднял голову, с трудом перелез через скамьи и уселся рядом с ним. Несколько мгновений Николсон внимательно смотрел на него, а затем со всей серьезностью спросил:

– Вы действительно умеете обращаться с автоматическим карабином?

– Бог мой, ну конечно! – фыркнул тот. – Да я практически изобрел эту чертову штуку!

– Насколько метко вы стреляете? – невозмутимо продолжил старпом.

– Бисли, – кратко ответил Фарнхолм, имея в виду Национальный стрелковый центр Великобритании. – Чемпион. Как-то так, мистер Николсон.

Старпом изумленно вскинул брови:

– Бисли?

– Королевский стрелок, – спокойно продолжил бригадный генерал в тон своему собеседнику, вновь выйдя из привычного образа. – Бросьте пустую банку за борт, и, когда отойдем футов на сто, я вам продемонстрирую. Сделаю из нее сито за две секунды. – Отсутствие и тени хвастовства в его словах, несомненно, придавало им убедительности.

– Никаких демонстраций, – поспешно возразил Николсон, – это последнее, что нам нужно. Ведь наши японские друзья думают, будто у нас даже хлопушек нет. Вот что я хочу, чтобы вы сделали…

Его наставления были быстрыми и краткими, и точно такие же последовали затем для остальных сидящих в шлюпке. Времени разъяснять подробно и убеждаться, что его правильно поняли, уже не оставалось – враг практически настиг их.

Небо на западе пока еще жило, сверкая калейдоскопом красного, оранжевого и желтого цветов и заливая огнем рваные облака на горизонте, однако солнце уже зашло, восток посерел, а на море стремительно опускалась тьма тропической ночи. К кормовой части шлюпки под углом приближалась подводная лодка, зловещая, черная и угрожающая в сгущающихся сумерках, с фосфоресцирующей белизной по обе стороны носа, разрывающей зеркальную гладь моря. Рокот ее дизельных двигателей стих до приглушенного урчания, злобный темный зев переднего тяжелого орудия опустился и медленно начал поворачиваться в направлении кормы, по мере того как японцы подстраивались под скорость маленькой лодки, фут за безжалостным футом. А затем из боевой рубки раздался какой-то отрывистый невразумительный приказ. Повинуясь жесту Николсона, Маккиннон заглушил мотор, и металлический корпус вражеского корабля пронзительно заскрежетал о бортик шлюпки.

Старпом задрал голову и быстро оглядел палубу и боевую рубку подлодки. Носовое орудие было направлено на людей в шлюпке, однако, как он и предполагал, поверх их голов, поскольку наклон ствола достиг предельного положения. Легкую зенитку на корме тоже навели на них, и на этот раз под прицел попал самый центр шлюпки. Николсон понял, что здесь он просчитался, и все же у них могло получиться. В рубке находилось три человека, из них вооружены были двое – офицер с пистолетом и матрос с чем-то вроде пистолета-пулемета. Также у подножия надстройки стояли пять-шесть матросов, из них с оружием был только один. В качестве комитета по организации торжественной встречи все выглядело устрашающе, однако старпом настраивался на отряд побольше. Разрабатывая план, он опасался, что резкий разворот шлюпки влево – маневр с целью оказаться под левым бортом подлодки, чтобы укрыться в надвигающемся с востока сумраке, а японцев выставить силуэтами на фоне закатного послесвечения, – немедленно вызовет подозрения, но подводники, по-видимому, расценили осуществленную в последний момент смену курса просто как отчаянную попытку бегства, панического и бессмысленного. Спасательная шлюпка совершенно не представляла собой угрозы, и капитан субмарины наверняка уже решил, что чересчур перестарался с мерами предосторожности против того жалкого сопротивления, которого можно было бы ожидать от кучки гражданских.

Все три плавсредства продолжали двигаться вперед на скорости около двух узлов, и с палубы подлодки на нос первой шлюпки бросили трос. Ваньер машинально схватил его конец и вопросительно посмотрел на Николсона.

– Почему бы и не пришвартоваться, четвертый помощник, – с обреченностью и горечью в голосе отозвался тот. – Что проку в кулаках да парочке складных ножей против такой махины?

– Благоразумно, очень благоразумно, – самодовольно прокомментировал на хорошем английском офицер, нагнувшийся к ним из рубки. Руки его были скрещены на груди, причем в правой он держал пистолет. На темном пятне лица белели обнаженные в усмешке зубы. – Сопротивление никому из нас не доставило бы удовольствия, не так ли?

– Да пошел ты! – буркнул старпом.

– Какая неучтивость! Впрочем, чего еще можно ожидать от англосаксов. – Офицер сокрушенно покачал головой, от души забавляясь. Внезапно он выпрямился, направил на Николсона пистолет и рявкнул: – Только без глупостей!

Старпом, потянувшийся было к предложенной Уиллоби пачке, медленно продолжил свое движение, демонстрируя намерение не делать глупостей, медленно достал сигарету, так же неторопливо чиркнул спичкой, прикурил сам и поднес огонек второму механику, а затем щелчком отправил спичку за борт.

– А! Ну конечно! – Японец издал презрительный смешок. – Хладнокровный англичанин! Даже если у него стучат зубы от страха, он обязан поддерживать свою репутацию, особенно перед лицом команды. И еще один!

На носу шлюпки зажженная спичка осветила лицо Ваньера, склонившегося прикурить.

– Клянусь богами, трогательно, очень трогательно! – Внезапно тон японца переменился. – Хватит этого… этих глупостей! Живо на борт, все! – Офицер указал дулом пистолета на Николсона. – Ты первый!

Тот поднялся и оперся рукой о корпус подлодки, другую прижимая к боку.

– Как вы собираетесь с нами поступить, черт вас побери? – громко, на грани крика, заговорил он, и искусственная дрожь в его голосе звучала весьма убедительно. – Убить? Замучить? Увезти нас в ваши чертовы концлагеря в Японии?

Николсон разошелся не на шутку, продолжая старательно изображать гнев и страх: спичка Ваньера вовсе не отправилась за борт, и шипение с носа шлюпки раздавалось громче, чем он ожидал.

– Почему, во имя всего святого, вам не расстрелять нас прямо сейчас, вместо того чтобы…

С ошеломляющей внезапностью шипение на носу шлюпки усилилось до пронзительного рева, и над палубой подлодки, немного отклоняясь от вертикали, в темнеющее небо взметнулись две струи искр, дыма и пламени, которые на высоте около тысячи футов расцвели двумя сверкающими огненными шарами, когда обе парашютные сигнальные ракеты вспыхнули практически в одно и то же мгновение. Нужно быть чем-то большим, чем человек, чтобы сдержать невольный порыв взглянуть на разрывающиеся в небе ракеты, а экипаж японской субмарины, несомненно, состоял из людей. Все как один, словно марионетки под управлением кукольника, они обернулись посмотреть, и все как один так и умерли, отвернувшись от шлюпки на полкорпуса и задрав головы к небу.

Стих грохот автоматических карабинов, винтовок и пистолетов, и, пока по зеркальной глади моря в далекую тишину убегало раскатистое эхо, Николсон прокричал, чтобы все легли на дно шлюпки. Не успел он закончить, как по наклонной палубе подлодки скатились два убитых матроса и врезались в корму лодки. Один из трупов едва не припечатал старпома к планширу, а другой, размахивая безжизненными руками и ногами, полетел прямо на маленького Питера и двух медсестер, однако Маккиннон оказался быстрее. Два звучных всплеска раздались почти одновременно.

Прошла секунда, вторая, третья. Стоя на коленях со сжатыми кулаками, Николсон смотрел вверх, напряженно выжидая. Наконец он расслышал шарканье ног и приглушенную торопливую речь за щитом тяжелого орудия. Миновала еще одна секунда, потом еще. Николсон быстро окинул взглядом палубу подлодки: вдруг остался кто-то живой, вдруг кто-то жаждет триумфально умереть за своего императора, – насчет фанатичной отваги японцев он не питал иллюзий. Но все было тихо, тихо как в могиле. На ограждении мостика подлодки устало висел офицер, мертвой хваткой сжимая в болтающейся руке пистолет, – его уложил Николсон, как и двоих других, которые рухнули внутрь рубки. У подножия рубки гротескной кучей лежали четыре бесформенные фигуры. Два матроса, стоявшие за легкой зениткой, исчезли бесследно: пулями из карабина Фарнхолма их отшвырнуло в море по другую сторону субмарины.

Напряжение становилось невыносимым. Носовое орудие не могло опустить ствол ниже, чтобы взять на прицел шлюпку, однако Николсон смутно припомнил рассказы военных моряков о том, как людям отрывало головы просто пролетавшими над ними снарядами. Кто знает, может, из-за ударной волны смертельно опасно находиться непосредственно под выстрелом. Внезапно он тихонько чертыхнулся, проклиная себя за глупость, и быстро повернулся к Маккиннону:

– Боцман, запускай мотор. И задний ход, как можно быстрее. Рубка закроет нас от этой пушки, если мы…

Его слова затерялись, сгинули в грохоте выстрелившего орудия. Точнее, не в грохоте, а в глухом мощном хлопке, неистово ударившем по барабанным перепонкам и едва ли не парализовавшем людей. Из зева ствола остервенело вырвался длинный красный язык пламени, лишь немного не достигший самой шлюпки. Снаряд врезался в море, взметнув сноп мелких брызг и выбросив столб воды высотой в пятнадцать футов. А когда шум стих и дым рассеялся, Николсон неистово помотал головой, чтобы прояснить мысли, и увидел, что в шлюпке все живы, а японцы лихорадочно перезаряжают орудие. Он понял, что время настало.

– Внимание, бригадный генерал!

Услышав его, Фарнхолм начал тяжело подниматься на ноги.

– По моей команде!

И тут на носу шлюпки грохнул винтовочный выстрел. Старпом бросил туда быстрый взгляд.

– Черт, промазал! – выругался ван Эффен. – Только что из-за рубки выглянул офицер!

– Следите за ним! – приказал ему Николсон.

Маленький Питер плакал, напуганный до смерти пушечным выстрелом. Лицо малыша исказилось от ужаса, когда старпом прокричал Ваньеру:

– Четвертый помощник! Сигнальный набор! Бросьте пару красных фальшфейеров в надстройку, чтобы их отвлечь.

Все это время он продолжал прислушиваться к возне орудийного расчета.

– Всем внимание! Глаз не спускать с рубки и люков на носу и корме!

Прошло еще секунд пять, и Николсон наконец услышал звук, которого дожидался, – лязг снаряда в казеннике и стук захлопнутого затвора.

– Огонь! – скомандовал он Фарнхолму.

Бригадный генерал даже не удосужился поднять карабин к плечу, а так и выстрелил, держа оружие прикладом под мышкой и, похоже, не целясь. Ему и не надо было: стрелком он оказался даже более отменным, чем похвалялся. Фарнхолм выпустил пуль пять, не больше, направив их в ствол тяжелого орудия, и камнем рухнул на дно шлюпки, как раз когда последняя пуля врезалась в головной ударный взрыватель снаряда и вызвала детонацию. Довольно сильный по звуку и ударной волне на столь малом удалении, взрыв снаряда в казенной части все же прозвучал на удивление приглушенно, хотя результат оказался весьма зрелищным. Тяжелое орудие целиком оторвалось от основания, и в разные стороны полетели искореженные куски металла, с жутким бряцанием ударяясь о рубку и со свистом рассекая воздух над морем. На краткий момент вокруг подлодки возникло неровное кольцо мощных всплесков. Орудийный расчет, скорее всего, даже не успел ничего понять перед смертью – как-никак на расстоянии вытянутой руки перед ними взорвалось количество тротила, достаточное для уничтожения целого моста.

– Благодарю вас, бригадный генерал. – Николсон снова поднялся на ноги и постарался придать голосу твердость. – Примите мои извинения за все, что я когда-либо говорил в ваш адрес. Полный вперед, боцман.

Два брызжущих багряными искрами фальшфейера устремились вверх по дуге и благополучно приземлились в рубке субмарины, расцветая за чернеющим комингсом алым заревом.

– Прекрасная работа, четвертый помощник. Сегодня вы спасли положение.

– Мистер Николсон…

– Сэр? – Старпом опустил взгляд на капитана.

– Не будет ли лучше немного здесь задержаться? Из люков и рубки пока никто не посмеет высунуться. А через десять-пятнадцать минут совсем стемнеет, и по пути до острова эти паршивцы не станут палить нам в спину почем зря.

– Боюсь, лучше не выйдет, сэр, – извиняющимся тоном отозвался Николсон. – Сейчас моряки, находящиеся внутри, оглушены и шокированы, но совсем скоро кто-то начнет соображать, и тогда на нас обрушится град ручных гранат. Японцам даже носа высовывать не понадобится, чтобы забросать шлюпку. А для шлюпки хватит и одной гранаты.

– Конечно-конечно. – Файндхорн устало опустился на скамью. – Продолжайте, мистер Николсон.

Старпом взялся за румпель, круто развернул обе шлюпки на сто восемьдесят градусов и начал огибать вытянутую, смахивающую на рыбий хвост корму подлодки, в то время как четверо человек с оружием в руках зорко следили за ее палубой. За мостиком субмарины шлюпки немного замедлились, и Фарнхолм одной точной очередью разбил чувствительный ударный механизм зенитки. Капитан с пониманием кивнул:

– Теперь они остались без осадных орудий. Вы все продумали, мистер Николсон.

– Надеюсь, сэр. – Старпом покачал головой. – Дай-то бог, чтобы действительно все.

Остров находился примерно в полумиле от подлодки. На последней четверти пути старпом остановился, достал один из двух сигнальных буев фирмы «Вессекс», которыми обязательно снабжаются спасательные шлюпки, сорвал с него верхний диск-пломбу и, выдернув отжимную вилку, воспламенил смесь, после чего немедленно бросил устройство подальше в море, за шлюпку Сирана. Едва лишь упав в воду, буй начал испускать густой оранжевый дым, который в безветренных сумерках практически неподвижно повис в воздухе, образовав непроницаемый заслон от врага. Спустя минуту-другую со стороны субмарины полетели пули: рассекая цветное облако, они свистели над головами людей в шлюпках, плюхались неподалеку в воду, однако ни одна не причинила вреда: японцы в слепой ярости палили наобум. Через четыре минуты после первого буя, к тому времени почти полностью выдохшегося, за борт бросили второй. Когда же выгорел и он, обе шлюпки уже достигли берега, и люди благополучно высадились на остров.