Клочок суши едва ли заслуживал названия острова. Островок, не более. Овальный по форме, он тянулся почти строго по линии восток-запад ярдов триста, ширина же его составляла около ста пятидесяти ярдов. Геометрически овал был не идеальным: примерно в ста ярдах от его вершины море прорезало по обеим сторонам глубокие заливы, практически друг против друга, так что суша оказалась чуть ли не рассеченной пополам. Предусмотрительно обогнув остров перед высадкой, они остановились в южной бухточке, вытащили шлюпки на отмель и пришвартовали их к валунам.

Узкая оконечность островка к востоку от бухт была низменной, каменистой и пустынной, в западной же части имелась кое-какая растительность – кустарники да чахлая трава аланг-аланг, – и местность здесь представляла собой продолговатый холм футов пятидесяти высотой. Посередине южного склона возвышенности некогда образовалась небольшая впадина, всего лишь неглубокий уступ, и именно туда старпом направил пассажиров сразу после высадки. Капитана и капрала Фрейзера пришлось нести, но расстояние было столь незначительным, что уже через десять минут после прибытия вся группа укрылась в ложбине вместе с припасами воды и провизии и всем переносным снаряжением, включая весла и носилки.

С заходом солнца поднялся легкий ветерок, и с северо-востока неспешно надвинулись облака, затянув появившиеся звезды, однако пока еще было довольно светло, и Николсон воспользовался биноклем. Он изучал море почти две минуты, затем отложил прибор и потер глаза. Даже не оглядываясь, он знал, что все с тревогой смотрят на него, – все, за исключением малыша, который уже заснул, закутанный в одеяло.

– Ну? – нарушил общее молчание Файндхорн.

– Они обходят западную оконечность острова, сэр. Держатся близко к берегу.

– Что-то я их не слышу.

– Похоже, идут на аккумуляторах. Хотя непонятно, с какой целью. Если они нас не видят, это не значит, что и мы их не видим. Пока не так уж и темно.

Ван Эффен прочистил горло и поинтересовался:

– Как вы думаете, мистер Николсон, что они предпримут теперь?

– Понятия не имею. Боюсь, только японцы и могут ответить на ваш вопрос. Останься у них в строю хотя бы одно орудие, они бы нас за пару минут вымели отсюда. – Старпом указал на невысокий вал, окаймляющий ложбину с юга и едва различимый в сумерках даже с шести футов. – Если повезет, этот выступ защитит нас от винтовочных пуль.

– А если не повезет?

– Если не повезет, успеем побеспокоиться, когда настанет время, – коротко ответил Николсон. – Возможно, японцы попробуют высадиться в нескольких местах и окружить нас. Или же пойдут в лобовую атаку. – Он вновь принялся наблюдать в бинокль. – В любом случае они не могут просто вернуться домой и сказать, что оставили нас здесь, – им тогда голов не сносить, причем в буквальном смысле слова. Либо это, либо харакири всей командой.

– Домой они не уйдут, – уверенно заявил капитан Файндхорн. – Слишком много их товарищей погибло.

Уже какое-то время у них за спиной слышался приглушенный шепот, но теперь голоса стихли, и Сиран осторожно позвал:

– Мистер Николсон?

Тот опустил бинокль и обернулся через плечо:

– Чего тебе?

– Я со своими матросами обсудил кое-что. У нас к вам предложение.

– Ну так обращайся к капитану. Он у нас главный.

Старпом резко отвернулся и снова прильнул к биноклю.

– Как скажете. Дело в следующем, капитан Файндхорн. Совершенно очевидно – прискорбно очевидно, с позволения сказать, – что вы нам не доверяете. Вы заставили нас плыть в другой лодке, и, сдается мне, совсем не по той причине, что мы не принимаем ванну дважды в день. Вы считаете – ошибочно, уверяю вас, – что нас нужно постоянно держать под надзором. Мы для вас тяжелая… хм, обуза, балласт, так сказать. И мы хотели бы, с вашего позволения, избавить вас от этого бремени.

– Ради бога, ближе к делу! – раздраженно бросил Файндхорн.

– Как скажете. Я предлагаю вам отпустить нас, чтобы избавиться от лишних хлопот. Мы предпочитаем японский плен.

– Что?! – гневно вскричал ван Эффен. – Ей-богу, сэр, да я бы скорее их всех перестрелял!

– Угомонитесь! – Капитан отмахнулся от него и с любопытством посмотрел на Сирана, но было слишком темно, чтобы разглядеть выражение его лица. – Просто ради интереса, как вы собираетесь сдаться? Спуститесь с холма на берег, и все?

– В общем, да.

– А с чего вы взяли, что японцы не застрелят вас, как только увидят? Или не убьют вас в плену, не станут пытать?

– Не отпускайте их, сэр! – вновь взволнованно вмешался голландец.

– Да не переживайте вы так, – сухо сказал Файндхорн. – У меня и в мыслях не было удовлетворять его нелепую просьбу. Вы остаетесь, Сиран, хотя, бог свидетель, нам и без вас проблем хватает. Пожалуйста, не держите нас за дураков.

– Мистер Николсон! – не спешил сдаваться Сиран. – Уж вы-то могли бы…

– Заткнись! – оборвал его старпом. – Ты слышал, что сказал капитан. Ты и вправду думаешь, будто мы такие наивные и тупоголовые? Ни один из вас не стал бы рисковать своей драгоценной шкурой, будь хоть малейший шанс, что японцы застрелят вас или начнут пытать. Сто к одному…

– Уверяю вас… – попытался вставить слово опальный капитан.

– Вот только не надо, – вновь осадил его Николсон. – Думаешь, тебе здесь кто-нибудь верит? – с презрением продолжал он. – Разумеется, вы в сговоре с японцами, тем или иным образом. А у нас и без того положение незавидное, чтобы самим себе создавать еще семь лишних противников. – Николсон замолчал, затем задумчиво продолжил: – Жаль, что вы пообещали сохранить этого человека для виселицы, капитан Файндхорн. Сдается мне, что ван Эффен высказал весьма здравую мысль, когда предложил пристрелить их прямо сейчас. Этим мы сильно облегчим себе жизнь. Тем более что позже нам все равно придется так поступить, хотим мы того или нет.

Воцарилось продолжительное молчание, которое в конце концов прервал Файндхорн:

– Ну, Сиран, что ж вы умолкли? Неужто просчитались? Последний промах, а? Благодарите судьбу, капитан Сиран, что мы не бездушные убийцы вроде вас. И не забывайте, ради вашего же блага, что для выполнения только что озвученного предложения сгодится самый незначительный повод.

– А теперь отойдите! – подхватил Николсон. – Да подальше, вон в тот конец. И пожалуй, не помешает проверить содержимое ваших карманов.

– Уже проверили, мистер Николсон, – заверил его капитан. – Мы изъяли у них целый арсенал, когда прошлым вечером вы покинули столовую… Подлодку все еще видно?

– Сейчас она почти точно к югу от нас, сэр. Ярдах в двухстах от берега.

Вдруг он резко опустил бинокль и бросился на дно ложбины: на рубке подводной лодки включили прожектор, и его ослепляющий белый луч заскользил по скалистому берегу острова. Почти сразу же он обнаружил бухточку, где высадились спасшиеся с «Виромы», и, задержавшись на ней на пару секунд, медленно двинулся вверх по склону холма, прямо к укрытию беглецов.

– Бригадный генерал! – выпалил Николсон.

– С удовольствием, – хмыкнул Фарнхолм.

Одним быстрым плавным движением он выкинул вперед карабин, упер его в плечо, прицелился и выстрелил. Это был одиночный выстрел, но его оказалось достаточно: сквозь стихающее эхо грохота донесся отдаленный звон стекла, и белое сияние моментально поблекло до слабого красного свечения, которое тут же погасло совсем.

– Не хотите задержаться у нас на пару денечков? – усмехнулся Файндхорн. – Вы нам определенно еще понадобитесь… Не очень умно было с их стороны, да, мистер Николсон? Должны были уже понять, на что способен наш стрелок.

– Наоборот, вполне умно, – возразил старпом. – Пошли на сознательный риск, который полностью себя оправдал. Японцы обнаружили наши шлюпки, а по вспышке карабина вычислили наше местонахождение – десантному отряду на выяснение двух этих фактов понадобилось бы какое-то время и несколько жизней. Хотя главной их заботой были шлюпки, а не мы сами. Лишив нас возможности покинуть остров, они смогут неспешно разобраться с нами при свете дня.

– Боюсь, вынужден согласиться с вами, – уныло проговорил Файндхорн. – Значит, теперь они займутся шлюпками. Потопят с подлодки, как полагаете? Здесь мы им помешать не сможем.

– Не с подлодки, – покачал головой Николсон. – В темноте шлюпок не видно, и у них уйдет вся ночь, чтобы изрешетить их беспорядочным огнем – выстрелов сто понадобится, не меньше. Поэтому я бы поставил на десант, который пробьет днища и воздушные ящики лодок или выведет их в море на буксире или на веслах.

– Но… Но как они доберутся сюда? – спросил Ваньер.

– Вплавь, если понадобится. Но не понадобится: как правило, субмарины снабжены разборными или надувными лодками. А уж для подлодки, которая действует в прибрежных водах и почти наверняка находится в контакте с войсками на десятках различных островов, подобное плавсредство и вовсе обязательно.

Несколько минут все молчали, лишь маленький Питер бормотал во сне, да в дальнем конце ложбины о чем-то перешептывались Сиран и его матросы. Наконец Уиллоби откашлялся, чтобы привлечь к себе внимание, и продекламировал:

– «Ток времен, без колебанья, течет вперед…»[10], ну и так далее. У меня есть идея.

– Осторожнее, Уилли, – улыбнулся в темноте Николсон.

– «Зависть ненавидит всякое превосходство, которого она не может достичь»[11], – надменно произнес второй механик. – Простота моего плана граничит с гениальностью. Давайте уплывем.

– И вправду блестяще, – не скрывая насмешки, отозвался старпом. – На обмотанных веслах при свете луны. И как далеко, по-вашему, нам удастся уйти?

– Ну-ну, вы меня недооцениваете! Уиллоби парит в сферах чистой мысли, в то время как наш достойный старший помощник продирается через болото. Разумеется, мы воспользуемся двигателем!

– Ах, ну конечно! Но как же нам убедить наших японских друзей засунуть себе в уши затычки?

– Никак. Дайте мне часок повозиться с выхлопной трубой и дефлекторами, и я гарантирую, что мотор в ста ярдах будет не услышать. Конечно, потеряем в скорости, но немного. А даже если японцы и услышат, вам ли не знать, как трудно ночью в море определить направление по слабому звуку. Свобода зовет, джентльмены. Так не будем же тянуть!

– Уилли, – мягко заговорил Николсон, – у меня для вас новость. При определении направления ночью действительно не стоит полагаться на человеческое ухо, и японцы не станут этого делать. Они воспользуются гидрофонами, которые очень точны и которым совершенно безразлично, заглушаете вы выхлоп или нет: шума винта в воде им более чем достаточно.

– Черт бы их побрал! – с чувством отозвался второй механик. Помолчав немного, он заговорил вновь: – Но не падайте духом, Уиллоби придумает что-нибудь еще!

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – дружелюбно кивнул старпом. – Не забывайте, что северо-западный муссон продержится только пару следующих месяцев, так что было бы сподручнее, если бы… На землю! Все на землю!

Пули с чавканьем вонзались в землю вокруг, со зловещим воем рикошетили от камней и остервенело свистели над головой: с палубы подлодки на них обрушился настоящий шквал огня. Корабль подошел гораздо ближе к берегу, и, судя по какофонии, японцы стреляли одновременно из десятка стволов различных видов оружия, включая по меньшей мере два пулемета. Кто-то на борту подводной лодки оказался достаточно проворным, чтобы успеть засечь направление по вспышке карабина Фарнхолма: точность огня соответствовала его массированности.

– Кто-нибудь пострадал? Зацепило кого-нибудь?

Тихий, хриплый голос капитана с трудом пробился сквозь грохот выстрелов. Никто не отреагировал, и Николсон ответил за всех:

– Не думаю, сэр. Я единственный был не в укрытии, когда началась пальба.

– Уже хорошо. Не отвечайте на огонь! – предупредил Файндхорн. – Незачем рисковать головой! – Явно почувствовав облегчение, он понизил голос: – Мистер Николсон, я совершенно озадачен. «Зеро» не тронули нас, когда мы покидали «Вирому», подлодка не пыталась нас потопить, и даже гидроплан не беспокоил нас после того, как мы отметелили его дружков. А теперь они из кожи вон лезут, чтобы перебить нас. Ничего не понимаю.

– Я тоже, – признал старпом и невольно поморщился, когда в двух футах над его головой в землю врезалась пуля. – Но мы не можем просто сидеть и прятаться здесь, сэр. Наверняка это прикрытие вылазки против шлюпок. Другого смысла так палить я не вижу.

Капитан медленно кивнул:

– Что вы хотите предпринять? Боюсь, Джонни, я всего лишь мертвый груз.

– Пока вы не совсем мертвы, – мрачно отозвался Николсон. – Прошу разрешения спуститься к берегу с несколькими людьми. Японский десант нужно остановить.

– Знаю, знаю… Удачи, сынок.

Через несколько секунд, воспользовавшись кратким затишьем в ураганном огне, старпом и еще шесть человек скользнули через выступ и двинулись вниз. Они не прошли и пяти шагов, как Николсон прошептал что-то на ухо Ваньеру, подхватил бригадного генерала под руку, и вдвоем они вернулись к восточному концу ложбины, где залегли и стали вглядываться во тьму. Старпом тихонько проговорил Фарнхолму:

– Помните, играем всерьез.

Он почувствовал, как Фарнхолм кивнул в темноте.

Долго ждать им не пришлось. Через пятнадцать секунд послышалось первое тихое, осторожное шуршание, вслед за которым немедленно прозвучал хриплый оклик капитана Файндхорна. Ответа не последовало, лишь повторилась подозрительная возня, и затем раздался быстрый топот ног. Внезапно щелкнул фонарь Николсона, на мгновение высветивший три бегущие пригнувшись фигуры с поднятыми руками, и тут же раздалась краткая очередь из карабина, после чего донесся глухой звук падения тел. И снова воцарилась тишина, снова все объяла темнота.

– Ну и дурак же я! Совсем о них позабыл. – Прикрывая стекло фонаря, Николсон прополз вдоль ложбины и вырвал оружие из мертвых рук. На мгновение он осветил свою добычу. – Топорики из шлюпки номер два, сэр. В ближнем бою ими можно натворить дел.

Он направил луч в противоположный конец укрытия. Бывший капитан «Керри дансер» сидел на месте с привычным непроницаемым выражением лица. Николсон знал, что Сиран виновен, виновен как легион чертей, что он послал трех своих людей на кровавое дело, а сам остался отсиживаться в безопасности. Но было ясно, что это непостижимое, непроницаемое лицо не изменится ни на йоту, когда его обладатель станет отрицать, что знал о готовившемся нападении; мертвые не болтают, а все трое предателей были мертвы. Тратить время было незачем.

– Сиран, иди-ка сюда. – Тон Николсона был лишен всякого выражения, как и лицо капитана «Керри дансер». – Остальные не причинят беспокойства, сэр.

Сиран поднялся, сделал несколько шагов вперед и повалился на землю, словно срубленное дерево, когда старпом рукояткой своего флотского кольта нанес ему неистовый удар за ухом. Вложенной силы хватило бы, чтобы раскроить череп, и, судя по звуку, так и произошло, но Николсон с Фарнхолмом снова устремились вниз, еще прежде чем Сиран упал на землю. Весь эпизод от начала до конца не продлился и тридцати секунд.

Они мчались во весь опор, не разбирая дороги, спотыкаясь и поскальзываясь, восстанавливая равновесие и вновь разгоняясь. Им оставалось тридцать ярдов до берега, когда воздух внезапно огласили беспорядочные выстрелы, крики боли, ругательства, тонкие голоса, вопящие какую-то безумную тарабарщину, и снова выстрелы, за которыми последовали звуки ударов, борьбы и бурных всплесков, свидетельствующие о начавшейся рукопашной. Ярдах в десяти от кромки берега, значительно оторвавшись от Фарнхолма и по-прежнему не сбавляя скорости, Николсон включил фонарь. В высвеченной сумбурной картине яростной стычки на мелководье вокруг шлюпок его взгляд выхватил японского офицера, который замахнулся мечом или штыком, чтоб обезглавить упавшего Маккиннона, и Николсон не раздумывая прыгнул вперед. На лету обхватив рукой офицера за горло, старпом выстрелил ему в спину и только после этого мягко приземлился на ноги. Луч его фонаря снова метнулся по дерущимся людям и на мгновение замер на Уолтерсе и японском матросе, которые перекатывались во взбаламученной воде, поднимая тучи брызг. Здесь Николсон ничем не мог помочь, рискуя застрелить не того, кого надо. Он опять повел фонарем и высветил следующую сцену.

Одна из шлюпок, севшая на мель, лежала почти параллельно берегу. В ярком луче около ее кормы четко различались два японских моряка, стоящие по колено в воде. Один из них наклонился, другой же стоял, выпрямившись в полный рост и отведя правую руку за голову. Опешив от внезапного света, японцы зажмурились и на мгновение замерли в своих позах, невольно изобразив странное па из какого-то кошмарного балета, а затем с поразительной согласованностью сменили свою окаменелую неподвижность на судорожную деятельность. Первый моряк выпрямился, сжимая в правой руке что-то извлеченное из сетчатого мешка на поясе, второй же резко подался вперед, опустив левое плечо и выкинув другую руку в броске. Уже поднимая кольт и напрягая палец на спусковом крючке, Николсон понял, что слишком поздно.

Слишком поздно для него, слишком поздно для японских моряков. На мгновение они вновь застыли, внезапно остановленные яростным ударом невидимой руки, а потом возобновили движение вперед, но медленно, очень медленно, словно бы нащупывая под собой дно немощными, налившимися свинцом ногами. Фонарь уже погас, и грохот карабина Фарнхолма напоминал о себе лишь эхом, когда оба завалились лицом вниз – один плашмя в воду, а другой сложившись пополам через планшир шлюпки и рухнув на кормовое сиденье. Звук падения последнего затерялся в глухом хлопке и взметнувшемся белом языке от разорвавшейся гранаты, которую он так и не выпустил из руки.

После яркой вспышки стало как будто еще темнее, нежели было до нее. Тьма воцарилась повсюду – на суше, на море и в небе, полнейшая и на какое-то мгновение непроницаемая. Вдали на юго-западе слабо мерцали на ярко-синем небе последние несколько звездочек, но и они исчезали, одна за другой заволакиваемые незримой облачностью, надвигающейся на горизонт. Тьма и полная тишина – не различалось ни звука, ни единого движения.

Старпом рискнул провести перед собой лучом фонаря и тут же его выключил. Все его люди стояли на ногах, враги же перестали быть таковыми, превратившись в неподвижно лежащих в темноте мертвых человечков. У японцев практически не было шансов: они не ожидали нападения, пребывая в уверенности, что заградительный огонь с подлодки удержит команду «Виромы» в ложбине. Кроме того, они вырисовывались силуэтами на фоне моря, которое ночью неизменно светлее суши. Наконец, их застали врасплох в самый невыгодный момент, когда они выбирались из надувных лодок в воду.

– Кто-нибудь ранен? – негромко спросил Николсон.

– Уолтерс, сэр, – так же тихо отозвался Ваньер. – Боюсь, серьезно.

– Дайте взглянуть.

Двинувшись на голос, старпом прикрыл стекло фонаря и щелкнул выключателем. Четвертый помощник держал левое запястье раненого, почти рассеченное пополам под основанием большого пальца. Несмотря на серьезность увечья, благодаря наложенному жгуту из носового платка кровь из раны текла довольно вяло. Николсон выключил фонарь:

– Нож?

– Штык. – Голос Уолтерса звучал гораздо тверже, нежели у Ваньера. Он пнул носком нечто бесформенное, неподвижно распростершееся в воде. – Его работа.

– Я так и понял, – усмехнулся старпом. – Беда у вас с запястьем. Что ж, мисс Драхман подлатает. Но, боюсь, пользоваться этой рукой вы сможете не скоро.

А вернее, никогда, с горечью добавил он про себя. Сухожилия рассечены, и лучевой нерв почти наверняка тоже. Паралич в любом случае.

– Все лучше, чем сердце, – бодро отозвался радист. – Без него-то точно не выжить.

– Возвращайтесь как можно быстрее. Остальные идите с ним – и не забудьте назваться. Вдруг капитан решит, что мы проиграли, и воспользуется пистолетом. Боцман, вы остаетесь со мной… – Николсон осекся, встревоженный всплеском рядом со шлюпкой. – Кто здесь?

– Это я, Фарнхолм. Изучаю обстановку, дружище. Их тут десятки, целые десятки!

– О чем вы, черт побери? – нахмурился старпом.

– О гранатах. Полные сумки. Этот парень был ходячим арсеналом!

– Прихватите их, хорошо? Вполне возможно, они нам понадобятся. Попросите кого-нибудь помочь.

Дождавшись, когда все ушли, Николсон и Маккиннон побрели к ближайшей шлюпке. Едва они дошли до нее, как из темноты со стороны моря по ним открыли огонь из двух пулеметов. Белые дорожки трассирующих пуль обрывались неистовыми всплесками и брызгами на отмели, то и дело одна из пуль случайно рикошетила от воды и с тоненьким визгом уносилась во мрак. Пускай и реже, но некоторые все же ударялись с глухим стуком в шлюпки.

Растянувшись за лодкой и подняв над водой только голову, боцман тронул старпома за плечо:

– Ради чего это все, сэр? – В мягком шотландском выговоре угадывалась озадаченность, беспокойство же отсутствовало напрочь.

Николсон усмехнулся в темноте:

– Кто ж его знает, боцман. Скорее всего, десант должен был просигналить, фонарем или как-то еще, что высадка прошла благополучно. Наши приятели на подлодке услышали шум стычки на берегу и теперь лезут на стенку от неопределенности. Даже стрелять начали, а сигнала все нет.

– Раз они так ждут сигнал, почему бы нам его не послать?

Старпом на мгновение уставился на боцмана, затем тихонько рассмеялся:

– Гениально, Маккиннон, просто гениально! Если они там сходят с ума и если они думают, что их товарищи на берегу в таком же состоянии, то вполне может прокатить любой сигнал.

Так и оказалось. Николсон поднял фонарик над планширом, беспорядочно помигал светом и поспешно опустил руку. Для пулеметчика, изготовившегося стрелять, цель в виде огонька послужила бы ответом на его молитву, однако ничего подобного не случилось. Оба пулемета резко прекратили огонь, и в ночи вновь установились тишина и покой. Суша и море были пустынны и безжизненны, даже размытый силуэт неподвижной субмарины казался лишь тенью, иллюзорной и совершенно нереальной – скорее воображаемой, нежели различимой.

Таиться теперь было не только излишне, но и опасно. Николсон и Маккиннон неспешно поднялись и при свете фонаря осмотрели лодки. Шлюпка номер два, в которой плыли Сиран и его люди, получила пробоины в нескольких местах, но все выше ватерлинии, и, похоже, течь была совсем несущественная. Несколько воздушных ящиков оказались пробиты, однако количество неповрежденных должно было обеспечивать вполне приемлемый запас прочности.

С номером один, моторной шлюпкой команды «Виромы», ситуация была совершенно иная. Хотя пуль в ее корпус угодило заметно меньше, она уже значительно осела на мелководье, и воды в нее натекло столько, что полностью залило днищевый настил. Вода внутри была сплошь в подтеках и разводах крови из ужасающе изуродованного трупа японского моряка. Тело по-прежнему висело на планшире, и именно под этими неописуемыми человеческими останками Николсон обнаружил причину затопления лодки. Та самая граната, что оторвала японцу руку и большую часть его лица, также пробила сквозную дыру в днище, расщепив восемнадцать дюймов шпунтового пояса обшивки и смежных планок до самого стрингера на правом борту. Старпом медленно выпрямился, взглянул на Маккиннона, слабо освещаемого отраженным от воды светом, и пробормотал:

– Пробоина. Да такая, что через нее пролезть можно. Нам понадобится несколько дней, чтобы ее залатать.

Боцман как будто и не слышал его. Николсон повел лучом фонаря и понял, что Маккиннон смотрит внутрь шлюпки. Наконец боцман глухо произнес:

– Черт с ней, с пробоиной, сэр. Двигатель разбит. – Помолчав, он тихо добавил: – Генератор, сэр. Похоже, граната прямо под ним и рванула.

– О боже, нет! Генератор? Может, второй механик…

– Боюсь, это уже никто не сможет починить, сэр, – спокойно перебил его боцман. – Никто.

– Понятно, – медленно кивнул старпом, уставившись на искореженный генератор. Внезапно ему стал очевиден весь ужас ситуации. – Тут и чинить-то нечего, верно?

Маккиннон вздрогнул.

– Кто-то ходит по моей могиле, – пожаловался он. Затем покачал головой, не сводя взгляда с мотора, хотя фонарик был уже выключен, и легонько тронул Николсона за плечо: – Знаете что, сэр? Грести до Дарвина очень и очень долго.

Ее звали Гудрун, Гудрун Йоргенсен Драхман. Имя Йоргенсен досталось ей от деда по материнской линии. Датчанка на три четверти, двадцати трех лет от роду, родилась в Оденсе в день окончания Первой мировой войны, 11 ноября 1918 года. Помимо двух кратких посещений Малайи, она жила только в Оденсе, пока не выучилась на медсестру и в августе 1939 года не переехала на отцовские плантации на Пинанге.

Николсон лежал на скате ложбины, закинув руки за голову, невидяще смотрел на темный балдахин облаков и ждал, когда девушка продолжит. Ждал, когда она начнет сначала, и надеялся, что она начнет сначала. Какую же цитату старый Уиллоби – безнадежный, закоренелый холостяк, каких еще поискать надо, – частенько твердил ему в прошлом? «Милый, тихий голос…» Да, точно. «Король Лир». «У ней был нежный, милый, тихий голос…»[12] Дежурное оправдание Уиллоби, почему он всячески избегает треклятой западни (его собственные слова) священных уз брака, заключалось в том, что он так и не повстречал женщины (это слово второй механик всегда произносил с насмешкой) с нежным, милым, тихим голосом. Но если бы Уиллоби сейчас оказался на месте Николсона – тот пришел сюда проведать мальчика двадцать минут назад, сразу же после отчета капитану, – то он почти наверняка передумал бы.

Прошло две минуты, три, а девушка так и не произнесла ни слова. Наконец старпом сдался и повернулся к ней:

– Вы так далеко от дома, мисс Драхман. Дания… вам там нравилось?

Он спросил, просто чтобы не молчать, и его удивила горячность ответа.

– Я любила ее.

В ее голосе прозвучала необратимость, с какой говорят о чем-то безвозвратно утраченном. «Черт бы побрал этих японцев, черт бы побрал эту подлодку!» – с ожесточением подумал Николсон и поспешно сменил тему:

– А Малайя? Навряд ли вы о ней такого же высокого мнения?

– Малайя? – Ее тон изменился, и она безразлично пожала плечами. – В Пинанге, пожалуй, было не так уж плохо. Но только не в Сингапуре. Сингапур я… Сингапур я ненавидела! – Это снова прозвучало со всей страстью, но, по-видимому, девушка тут же поняла, что демонстрировать глубину своих чувств излишне, поскольку снова сменила интонацию и тему разговора. Она тронула старпома за плечо. – Я бы тоже не отказалась от сигаретки. Или мистер Николсон не одобряет?

– Боюсь, мистеру Николсону досадным образом недостает старомодной вежливости.

Николсон протянул ей пачку сигарет и чиркнул спичкой. Мисс Драхман склонилась к огоньку прикурить, и, прежде чем она отстранилась обратно во тьму, Николсон вновь уловил слабый аромат сандала и приятный запах ее волос. Воткнув спичку в землю, он осторожно поинтересовался:

– А почему вы ненавидите Сингапур?

Прошло почти полминуты, прежде чем медсестра ответила:

– Вам не кажется, что такой вопрос может быть очень личным?

– Вполне возможно. – Чуть помолчав, Николсон тихо добавил: – Но какое это имеет значение теперь?

Она немедленно поняла его:

– Да, конечно, вы правы. Даже если вы спрашиваете из праздного любопытства, какое это имеет значение теперь? Забавно, но я вовсе не против рассказать вам. Наверно, потому что уверена, что не в вашем духе изливать напускное сочувствие, чего я терпеть не могу. – Девушка умолкла, и в темноте ярко вспыхнул огонек ее сигареты. – Это правда, я действительно ненавижу Сингапур. Ненавижу, потому что у меня есть гордость, личная гордость, потому что у меня есть жалость к себе и потому что я очень не люблю оказываться в изгоях. Сомневаюсь, что вам что-либо из этого знакомо, мистер Николсон.

– Как много вы обо мне знаете, – усмехнулся старпом. – Но продолжайте же.

– Думаю, вы понимаете, что я имею в виду, – медленно проговорила мисс Драхман. – Я – европейка, родилась в Европе, выросла и получила образование в Европе и считаю себя датчанкой, как и все датчане вокруг меня. В Оденсе меня с радостью принимали в любом доме. А в Сингапуре, мистер Николсон, меня ни разу не пригласили ни в один европейский дом. – Ей стоило усилий, чтобы сохранять спокойный тон. – Неходовой товар на социальном рынке, так сказать. Люди избегали оказываться в моем обществе. Не очень весело слышать про себя что-нибудь вроде: «Дружище, да она же с примесью желтизны!» – и это даже не удосуживаясь понизить голос. Все на тебя смотрят, и отныне в это место вход тебе заказан. Да, мать моей матери была малайкой, но она чудесная старушка, и…

– Успокойтесь, прошу вас, успокойтесь. Я понимаю, как паршиво вам было. И англичане были хуже всех, не так ли?

– О да, хуже всех. – Поколебавшись, девушка поинтересовалась: – Откуда вы знаете?

– По части колониализма и создания империй мы самые лучшие – и одновременно самые худшие. Сингапур – это настоящий рай для худших, а наши худшие – это нечто удивительное. Богоизбранный народ с двумя жизненными целями: посадить печень за невероятно короткий срок и следить, чтобы неизбранные никогда не забывали своего положения: сыны Хама «будут рубить дрова и черпать воду для всего общества»[13] до конца дней своих. Все они добрые христиане, разумеется, краеугольный камень и прочая, и прочая, все прилежные прихожане – если успеют протрезветь к воскресной службе. Они не все такие, даже в Сингапуре, просто вам не повезло встретиться с другими.

– Не ожидала услышать от вас такое, – удивленно произнесла мисс Драхман.

– Почему же? Ведь так оно и есть.

– Я не это имею в виду. Не ожидала услышать, что вы выражаетесь прямо как… Ах, ладно, забудьте. – Она смущенно рассмеялась. – Цвет моей кожи не так уж и важен.

– Давайте продолжайте. Побольше соли на рану. – Николсон затоптал окурок ботинком. Говорил он намеренно резко, едва ли не со злостью. – Цвет вашей кожи чертовски важен для вас, хотя и не должен быть таким. Сингапур – это же не весь мир. Вы нам нравитесь, и нам плевать, будь вы хоть лилового цвета.

– А вот вашему молодому помощнику, мистеру Ваньеру, не плевать, – пробормотала девушка.

– Не говорите глупостей. Будьте снисходительны к нему. Его шокировал ваш шрам, которого он до этого не замечал, и ему до сих пор стыдно за свое поведение. Он очень молод, только и всего. А капитан считает, что вы потрясающая. «Полупрозрачный янтарь» – так он выразился о вашей коже. – Старпом тихонько поцокал языком. – Вот же престарелый повеса.

– Вовсе нет. Он очень-очень милый и очень мне нравится. – Ни с того ни с сего она добавила: – А из-за вас он чувствует себя старым.

– Чушь! – грубо отрезал Николсон. – Из-за пули в легких кто угодно почувствует себя старым. – Вдруг он покачал головой. – Боже, опять я за свое. Простите меня, простите, вовсе не хотел огрызаться. Мир, мисс Драхман?

– Гудрун. – Одно слово послужило и ответом, и предложением, без малейшего намека на кокетство.

– Гудрун? Мне нравится ваше имя, оно вам очень идет.

– А сами вы, хм… не собираетесь ответить тем же? – В ее хриплом голосе угадывалось озорство. – Я слышала, как капитан называет вас Джонни. Звучит мило, – задумчиво произнесла она. – В Дании так называли бы маленького мальчика. Надеюсь, у меня получится привыкнуть к этому имени.

– Не сомневаюсь, – нервно проговорил Николсон. – Но видите ли…

– О, ну конечно! – Девушка откровенно потешалась над ним, Николсон понимал это и чувствовал себя еще более неловко. – «Джонни» перед всей вашей командой… просто немыслимо! Что ж, тогда пусть остается «мистер Николсон», – с притворной скромностью заключила медсестра. – Или вы считаете, что «сэр» будет лучше?

– Да боже мой!.. – начал было старпом, но тут же осекся, а в следующее мгновение поймал себя на том, что вторит едва слышному смеху Гудрун. – Называйте меня как хотите. Скорее всего, это будет заслуженно.

Он поднялся и подошел к мулле, несущему дозор на выступе ложбины. Кратко переговорив с ним, спустился по склону к уцелевшей шлюпке, которую караулил ван Эффен. Старпом пообщался с голландцем несколько минут, гадая про себя, есть ли вообще смысл охранять лодку, и вернулся в укрытие. Гудрун Драхман все еще бодрствовала, присматривая за спящим малышом, и Николсон тихонько подсел к ней.

– Собираетесь всю ночь не смыкать глаз? – мягко спросил он. – С Питером ничего не случится. Ложитесь спать.

– Скажите правду, – очень тихо отозвалась девушка. – Какие у нас шансы?

– Нулевые.

– Что ж, честно и без обиняков, – вздохнула она. – Сколько у нас времени?

– До завтрашнего полудня, не больше. Почти наверняка подлодка сначала высадит десант, по крайней мере попытается. Затем они вызовут помощь. Но скорее всего, еще на рассвете появятся самолеты.

– Возможно, достаточно будет моряков с подлодки. Возможно, помощь им и не понадобится. Сколько…

– Их-то одних мы в клочья порвем, – невозмутимо перебил ее Николсон. – Помощь им понадобится, можете не сомневаться. И они ее получат. И тогда нам конец. А если нас не прикончат бомбами или снарядами, вас, Лену и мисс Плендерлейт могут взять в плен. Надеюсь, этого не случится.

– Мне довелось повстречаться с ними в Кота-Бару. – Мисс Драхман поежилась при этом воспоминании. – Я тоже надеюсь, что до плена дело не дойдет. А как же маленький Питер?

– Да, Питер. Просто еще одно имя в списке потерь. – В словах Николсона прозвучала неподдельная горечь. – Кого волнует двухлетний малыш?

Но он знал, что его волнует. Постепенно он привязывался к мальчугану больше, чем позволял себе привязываться к кому-либо за всю свою жизнь, и в один прекрасный день, будь Кэролайн жива…

– И мы ничего не можем предпринять? – вырвал его из задумчивости голос девушки.

– Боюсь, что нет. Остается только ждать.

– Но… Разве нельзя подобраться к подлодке и… и что-нибудь сделать?

– О да, конечно. Ножи в зубы, захватываем ее и с триумфом возвращаемся домой. Не те книжки вы читали, леди. – Прежде чем она успела ответить, Николсон взял ее за руку. – Это плохой план. Мне жаль, но японцы только и молятся, чтобы мы откололи подобную глупость.

– А нельзя незаметно уплыть на шлюпке?

– Дорогая моя, этот вариант мы рассматривали первым. Безнадежно. Может, нам и удастся отплыть, но далеко мы не уйдем. На рассвете нас настигнут – не подлодка, так самолеты. И кто не погибнет сразу же, тот утонет. Забавно, что ван Эффен тоже всерьез увлекся этим замыслом. Но это всего лишь скорейший путь к самоубийству, – резко закончил старпом.

Гудрун задумалась, затем спросила:

– Тем не менее вы считаете, что уйти отсюда незаметно все-таки возможно?

Николсон улыбнулся:

– Ох уж эта настырность молодых, а? Да, возможно, особенно если каким-то образом переключить их внимание на другое место на острове. А что?

– Тогда единственный выход – заставить японцев думать, будто мы ушли. Что, если двое-трое из вас уведут шлюпку – например, на какой-нибудь из тех маленьких островков, что мы видели вчера, – пока мы будем отвлекать их внимание? – Девушка говорила быстро, с жаром. – И когда на субмарине увидят, что вы уплыли, они тоже уйдут и…

– И двинутся прямиком к этим островкам – а куда же еще здесь можно уплыть? И там японцы обнаружат, что нас жалкая горстка, всех перебьют, утопят шлюпку, вернутся сюда и разделаются со всеми вами.

– Ах! – тут же поникла девушка. – Об этом я не подумала.

– Вы – нет, но японцы обязательно подумают. Послушайте, мисс Драхман…

– Гудрун. Мы же заключили мир, забыли?

– Простите. Гудрун. Перестаньте биться головой о стену. Только головную боль и заработаете. Мы перебрали уже все варианты, но так ни к чему и не пришли. А теперь, если не возражаете, я попытаюсь поспать. Скоро мне сменять ван Эффена.

Только он начал засыпать, как вновь раздался ее голос:

– Джонни…

– О боже, – простонал Николсон. – Неужели еще один приступ вдохновения?

– Знаете, я тут подумала, и…

– Да уж, упорства вам не занимать. – Он обреченно вздохнул и уселся. – И что же вы надумали?

– Нам же не станет хуже, если мы будем оставаться здесь до тех пор, пока подлодка не уйдет?

– К чему вы клоните?

– Ответьте, пожалуйста, Джонни.

– Нет, не станет. И даже наоборот, так было бы лучше. Если бы нам удалось, не вызывая подозрений, спрятаться на денек-другой, японцы наверняка свернули бы поиски. По крайней мере, в этом районе. А как вы предлагаете подвести их к мысли, будто мы сбежали? Заявиться на подлодку и загипнотизировать команду?

– Вот нисколько не смешно, – спокойно парировала Гудрун. – Итак, если на рассвете они увидят, что наша лодка исчезла – целая, я имею в виду, – то решат, будто мы уплыли на ней, так ведь?

– Разумеется. Как и любой другой на их месте.

– И они ничего не заподозрят и не станут обыскивать остров?

– Черт побери, да к чему это?

– Пожалуйста, Джонни.

– Хорошо, – прорычал Николсон. – Ох, простите, простите еще раз. Нет, я не думаю, что они станут утруждать себя прочесыванием острова. Так что у вас на уме, Гудрун?

– Надо заставить их поверить, что мы сбежали! – выпалила девушка. – Спрятать лодку!

– Нет, вы только послушайте, «спрятать лодку»! Но на берегах этого островка нет ни одного места, где японцы не высмотрели бы ее за полчаса. На суше спрятать тоже не получится: шлюпка слишком тяжелая, чтобы ее тащить, да и шуму от этого будет столько, что они перестреляют всех нас даже в темноте, прежде чем мы успеем переместить ее на хоть десять футов. А даже если бы мы и смогли ее отволочь, на здешней гальке не растут достаточно большие кусты, чтобы в них можно было укрыть даже обычную лодку, не говоря уже о двадцатичетырехфутовой спасательной шлюпке. Извините и все такое, но ваша идея неосуществима. Лодку просто негде спрятать – ни на суше, ни на море. Японцы везде отыщут ее с закрытыми глазами.

– Все это были ваши предложения, а не мои, – невозмутимо ответила Гудрун. – Невозможно спрятать на острове и на берегу, согласна. Но я предлагаю спрятать шлюпку под водой.

– Что-о? – Николсон повернулся и воззрился на девушку.

– Поднимем шум на одном конце острова, – принялась торопливо объяснять Гудрун, – а тем временем проведем шлюпку с другой стороны острова в бухту на севере. Наполним ее камнями, выдернем пробку, или как там она называется, и затопим на достаточной глубине, а когда японцы уйдут…

– Ну конечно! – прошептал старпом, лихорадочно обдумывая сказанное. – Ну конечно, это может сработать! Бог мой, Гудрун, какая же вы молодчина, какая молодчина! – воскликнул он, стремительно заключил протестующую и смеющуюся девушку в крепкие объятия неподдельной радости и вновь вспыхнувшей надежды, затем вскочил на ноги и помчался на другой конец ложбины. – Капитан! Четвертый помощник! Боцман! Просыпайтесь, просыпайтесь немедленно!

Наконец-то удача не отвернулась от них, и все прошло без сучка без задоринки. Небольшой спор возник касательно отвлекающего маневра. Некоторые считали, что капитан подводной лодки или тот, кто занял эту должность после его гибели, обязательно заподозрит неладное в поднятом шуме, однако Николсон возразил, что человеку, которому хватило глупости высадить десант прямо на месте стоянки шлюпок, а не предпринять обходную атаку, навряд ли достанет сообразительности не поддаться на уловку, – и скептики вняли такому доводу. Кроме того, весомости его аргументу придал ветер, ранее сменившийся на северный, и дальнейшее развитие событий подтвердило его правоту.

Ваньер играл роль приманки и свою задачу выполнил безукоризненно, идеально уложившись в отведенное время. Минут десять четвертый помощник бродил по берегу в юго-западной части острова, то и дело мигая фонарем, якобы случайно. У него имелся бинокль ночного видения, полученный от Николсона, и как только он заметил, что подводная лодка бесшумно, на аккумуляторах, двинулась вперед, то отложил фонарь и спрятался за валуном. Спустя две минуты субмарина оказалась прямо напротив него, не далее как в ста ярдах от берега, и тогда Ваньер поднялся, выдернул отжимную вилку сигнального буя со шлюпки номер два и швырнул его как можно дальше в море. Уже через полминуты северный бриз донес до подлодки густой оранжевый дым, который вызвал у моряков удушливый кашель и лишил их возможности что-либо разглядеть.

Обычно сигнальный буй выгорает за четыре-пять минут, и этого времени оказалось более чем достаточно. Еще за минуту до того, как баллон начал со слабым шипением затухать, четверо мужчин, гребя обмотанными веслами, успели обогнуть оконечность острова и двинулись вдоль северного берега острова. Подлодка по-прежнему оставалась на месте. Николсон бесшумно провел шлюпку над обрывистым шельфом в глубокую северную бухту, где их встретили Фарнхолм, мулла Ахмед, Уиллоби и Гордон, заготовившие огромную кучу небольших валунов.

Уиллоби настоял на снятии воздушных ящиков, его инженерную душу ранила одна лишь мысль о проделывании в них дырок. Ввиду ограниченного количества инструментов на руках выполнение задачи требовало дополнительного времени, равно как и подсветки, и неизбежно вызвало бы шум, а капитану субмарины в любой момент могло бы прийти в голову быстро обойти вокруг острова, попутно запуская световые ракеты. Однако на риск все же решили пойти.

Из шпунтового пояса обшивки быстро вытащили шлюпочные пробки, и мужчины, работая с бешеной скоростью и практически не обмениваясь ни словом, принялись сгружать на днищевый настил передаваемые с берега камни, внимательно следя за тем, чтобы не заблокировать фонтанирующие водоотливные отверстия. Через две минуты Николсон тихонько переговорил с Фарнхолмом, тот побежал на вершину холма и уже спустя несколько секунд начал с вымеренными интервалами стрелять в сторону подлодки. Глухие раскаты выстрелов карабина более или менее заглушали металлический звон с северной стороны острова, раздающийся при демонтаже крепежа и извлечении воздушных ящиков – желтых металлических емкостей. Для обеспечения надежной положительной плавучести шлюпки несколько ящиков оставили на месте.

В лодку продолжали накладывать камни, вода через отверстия все поступала, и в конце концов уровни внутри и снаружи сравнялись, так что над поверхностью остался только планшир. Еще несколько камней – и шлюпка, поддерживаемая с помощью носового и кормового фалиней, полностью скрылась в водах бухточки, ровно осев на галечное дно на глубине пятнадцати футов. Едва лишь отряд вернулся в ложбину на холме, с восточной оконечности острова в небо в северо-восточном направлении взметнулась парашютная ракета. Ваньер точно подгадал с запуском, и если бы подлодка решила обследовать ту часть острова, то обнаружила бы ее такой же безлюдной, как и противоположную оконечность. Ракета была призвана окончательно сбить японцев с толку и вызвать у них противоречивые подозрения, с тем чтобы на рассвете они пришли к очевидному выводу, что спасшиеся с «Виромы» обхитрили их и под покровом ночи сбежали с острова.

Именно к такому выводу подводники, несомненно, и пришли с наступлением утра, выдавшегося серым и облачным, ветреным и бессолнечным. Как только полностью рассвело, наблюдатели на острове, тщательно укрывающиеся в густых кустах, увидели, как фигурки на рубке подводной лодки подносят к глазам бинокли – за ночь она удалилась от острова – и принимаются бурно жестикулировать. Вскоре зашумели ожившие дизельные двигатели, и корабль быстро двинулся вокруг острова. Напротив оставшейся шлюпки субмарина снова остановилась и открыла по ней огонь из зенитного орудия, – по-видимому, техники за ночь починили поврежденный ударный механизм. Было произведено лишь шесть выстрелов, однако их оказалось достаточно, чтобы превратить лодку в груду издырявленных и расщепленных обломков. Стоило последнему снаряду разорваться на отмели, как двигатели взревели снова, и подлодка на большой скорости поплыла на запад, где японцы обследовали два маленьких островка. А уже через полчаса корабль и вовсе скрылся за южным горизонтом.