Николсон мягко и бережно взял капитана за плечи, слегка наклонил его вперед, оторвав его спину от переборки, и повернулся, чтобы позвать боцмана. Но тот уже опускался на колени рядом с ним, и подчеркнуто бесстрастное выражение его лица сказало старпому, что пятно на груди Файндхорна расползается прямо на глазах. Между тем Маккиннон, не дожидаясь указаний, достал складной нож и одним аккуратным и быстрым движением распорол рубашку на спине капитана, взялся за края разреза и надорвал прореху пошире. Мельком взглянув на спину Файндхорна, он снова свел края ткани вместе и, посмотрев на Николсона, покачал головой. Так же бережно старпом прислонил капитана обратно к переборке.

– Безнадежно, джентльмены? – Подступающая к горлу кровь мешала Файндхорну говорить, он был способен лишь на хриплый шепот.

– Достаточно скверно, хотя и не настолько, – ответил старпом, тщательно подбирая слова. – Очень больно, сэр?

– Нет. – Капитан на мгновение прикрыл глаза, затем снова заговорил: – Пожалуйста, ответьте на вопрос. Ранение сквозное?

– Нет, сэр, – невозмутимо, едва ли не холодно произнес Николсон. – Похоже, зацепило легкое и застряло в ребрах на спине. Придется покопаться, сэр.

– Спасибо.

«Зацепило» – это было вопиющее преуменьшение, а провести необходимое хирургическое вмешательство за грудной стенкой можно было лишь в полностью оборудованной операционной, но если Файндхорн и отдавал себе отчет в обоих обстоятельствах, на его интонации и выражении лица это не отразилось. Он мучительно откашлялся и попытался улыбнуться:

– С раскопками придется подождать. Как там «Вирома», мистер Николсон?

– Все кончено, – честно признался тот и указал большим пальцем через плечо. – Уже видно пламя, сэр. У нас от силы пятнадцать минут. Разрешите спускаться к шлюпкам, сэр?

– Конечно, конечно! О чем я только думаю!

Капитан попытался встать на ноги, но Маккиннон удержал его на месте, увещевая своим мягким шотландским голосом и глядя на старпома в ожидании указаний. Однако указания поступили не от начальства, а от нарастающего рева двигателя самолета, глухого стука авиационной пушки и снаряда, с визгом ворвавшегося через разбитое окно над их головами и снесшего верхнюю часть двери в штурманскую. Файндхорн разом оставил попытки подняться, устало откинулся на переборку и слабо улыбнулся боцману. Он хотел что-то сказать Николсону, но тот уже исчез, оставив после себя неистово раскачивающуюся на петлях перекошенную половинку двери в штурманскую.

Старпом быстро спустился по центральной лестнице и со стороны правого борта вошел в столовую. На полу рядом с дверью сидел ван Эффен, целый и невредимый, с неизменным пистолетом в руке.

– Ну и какофония, мистер Николсон! Все закончилось?

– Более или менее. Боюсь, что танкеру конец. Снаружи еще кружит пара-тройка «зеро», вынюхивают последнюю каплю крови. Какие-нибудь сложности возникали?

– С ними-то? – Голландец пренебрежительно повел стволом пистолета в сторону команды «Керри дансер»: пятеро в ужасе сбились в кучу возле передних скамеек, еще двое растянулись под столами. – Слишком заняты своими драгоценными шкурами.

– Кто-нибудь ранен?

Ван Эффен с сожалением покачал головой:

– Дьявол добр к подобным себе, мистер Николсон.

– Жаль, – отозвался старпом, направляясь к двери по левому борту. – Судно тонет. Долго мы не продержимся. Гоните ваших дружков на палубу выше и дожидайтесь на переходном мостике. Дверей наружу не открывайте…

Он осекся на полуслове и замер. Деревянная створка раздаточного окошка камбуза была продырявлена и разбита в десятке мест, из-за нее доносились жалобные детские всхлипывания.

Николсон выскочил в коридор и через три секунды уже лихорадочно дергал ручку двери камбуза. Ручка вращалась, но далее этого дело не шло, – возможно, дверь была заперта, хотя, скорее всего, ее перекосило и заклинило. По воле Провидения на стене возле каюты пятого механика висел пожарный топор, и старпом принялся неистово бить им по замку. После третьего удара замок отскочил, и дверь распахнулась.

Первыми смутными впечатлениями Николсона были дым, гарь, море разбитой посуды и почти невыносимый запах виски. Но поток свежего воздуха практически мгновенно очистил атмосферу помещения, и тогда он увидел, что на полу, прямо у него под ногами, сидят две медсестры – Лена, малайская девушка, в темных глазах которой застыл ужас, и мисс Драхман, бледная и напряженная, но спокойная. Старпом опустился на колени рядом с ней и выпалил:

– Малыш?

– Не волнуйтесь, с маленьким Питером все в порядке.

Она сдержанно улыбнулась и потянула на себя приоткрытую тяжелую металлическую дверцу гладильного пресса. Из отделения на Николсона круглыми от страха глазами смотрел мальчик, туго завернутый в плотное одеяло. Старпом протянул руку и осторожно взъерошил ему светлые волосики, затем вскочил на ноги и протяжно выдохнул:

– Что ж, поблагодарим Господа хотя бы за это. – Он улыбнулся медсестре. – Вам тоже спасибо, мисс Драхман. Чертовски удачная мысль. Но вынесите его в коридор, пожалуйста, здесь нечем дышать.

Старпом повернулся да так и замер, недоверчиво уставившись на живописную сцену: молодой солдат Алекс и мулла лежали бок о бок на полу, и, кажется, оба без сознания. Фарнхолм как раз осматривал голову мусульманского священника. От бригадного генерала разило виски так, словно алкоголем была пропитана его одежда.

– Что здесь произошло, черт побери? – холодно потребовал объяснений Николсон. – Фарнхолм, вы можете хотя бы на пять минут забыть о бутылке?

– Какой вы своенравный молодой человек, молодой человек, – донеслось из угла камбуза. – Не стоит спешить с выводами, особенно с неверными.

Старпом всмотрелся в полумрак – после уничтожения генераторов освещение на танкере отсутствовало, а окон на камбузе не было – и с трудом различил фигуру мисс Плендерлейт, которая сидела возле холодильника, выпрямив спину и глядя на руки. Деловитое постукивание вязальных спиц казалось неестественно громким. Николсон уставился на нее, не веря своим глазам, и недоверчиво спросил сдавленным голосом:

– Что вы делаете, мисс Плендерлейт?

– Вяжу, разумеется. Вы что, никогда в жизни не видели, как вяжут?

– Вяжете! – благоговейно прошептал старпом. – Вяжете, ну конечно! «Вам два или три кусочка сахара, викарий?» – Он в изумлении покачал головой. – Узнали бы об этом японцы – уже завтра запросили бы перемирия.

– Не говорите чепухи! – отчеканила пожилая дама. – Еще не хватало, чтобы вы тоже сошли с ума!

– Тоже?

– Я об этом несчастном молодом человеке, – указала она на лежащего солдата. – Как только мы сюда пришли, то сразу же загородили раздаточное окошко подносами – оно ведь деревянное. Бригадный генерал подумал, что так можно защититься от пуль. – Мисс Плендерлейт говорила четко и быстро, отложив вязанье в сторону. – После первых же ударов бомб этот молодой человек попытался выбраться отсюда. Бригадный генерал запер дверь, тоже очень быстро сообразил. Тогда солдатик принялся вытаскивать подносы – наверно, хотел вылезти через окошко. А… хм… священник попытался его оттащить, и вот тогда в раздачу ударили пули.

Николсон быстро обернулся и взглянул на Фарнхолма:

– Мои извинения, бригадный генерал. Мертв? – кивнул он на муллу.

– Слава богу, нет. – Фарнхолм выпрямился, на какое-то время забыв о своем протяжном сандхерстском выговоре. – Легкая контузия, должно быть. – Он сердито посмотрел на солдата и покачал головой: – Чертов дуралей!

– А с ним что случилось?

– Уложил его бутылкой виски, – лаконично объяснил бригадный генерал. – Бутылка разбилась. Наверно, бракованная была. Возмутительное расточительство, просто возмутительное.

– Вынесите его наружу, пожалуйста. Остальные тоже выходите. – За спиной у Николсона кто-то вошел на камбуз, и он обернулся. – Уолтерс! Совсем про тебя забыл. С тобой все в порядке?

– Да, сэр. Вот радиорубка, боюсь, малость пострадала. – Уолтерс выглядел бледным и больным, но все таким же целеустремленным.

– Это уже не важно. – Николсон действительно очень обрадовался появлению Уолтерса, человека основательного и компетентного. – Отведи этих людей на шлюпочную палубу – в коридор, а еще лучше в радиорубку или свою каюту. На палубу выходить не позволяй. Если захотят забрать что-то из своих кают, дай им пару минут.

– Нам предстоит небольшое путешествие, сэр? – усмехнулся радист.

– Совсем скоро. Просто на всякий случай.

Он не стал уточнять, что единственная альтернатива эвакуации – сгореть заживо или разлететься на кусочки при взрыве танкера. Это вряд ли благоприятно отразилось бы на моральном духе пассажиров, а Уолтерс и так уже об этом знал. Николсон быстро вышел из камбуза и тут же пошатнулся и едва не упал, когда чудовищной силы детонация где-то на корме словно бы приподняла ее над водой и конвульсивная взрывная волна сотрясла каждый обшивочный лист и заклепку «Виромы». Старпом машинально уцепился за притолоку, при этом ему удалось подхватить и удержать завалившуюся на него мисс Драхман с Питером. Он быстро повернулся к Уолтерсу:

– Отставить последний приказ! В каюты никому не заходить! Просто отведи их к шлюпочной палубе и проследи, чтобы оставались на месте.

В четыре шага он достиг кормовой двери и осторожно приоткрыл ее. Через несколько секунд он уже стоял перед металлическим трапом, ведущим вниз, на главную палубу, и смотрел в сторону кормы.

Жар ударил его едва ли не физически, так что от боли выступили слезы на глазах. На этот раз, угрюмо подумал Николсон, жаловаться на то, что он не видит пламени, не приходится. Закручивающиеся клубы маслянистого черного дыма вздымались в небо на сотни футов, с каждой секундой поднимаясь все выше и выше, не истощаясь в какое-то подобие пика, а разрастаясь на вершине огромной черной наковальней, расползающейся над танкером, подобно погребальному покрову. Однако непосредственно на уровне палубы дым практически отсутствовал, лишь нависала сплошная стена огня футов шестидесяти в диаметре, которая на высоте сорока футов распадалась на десяток отдельных огненных колонн – извивающихся гигантских языков пламени, жадно тянущихся вверх и исчезающих трепещущими кончиками в клокочущем мраке дыма. Первой реакцией Николсона было прикрыть не лицо, но уши: даже с расстояния ста пятидесяти футов рев огня оглушал.

Кто-то из японцев промахнулся, с мрачным злорадством заключил он. Предназначенная для машинного отделения бомба взорвалась в дизельном хранилище, пробив в сторону кормы переборку машинного отделения, а в сторону носа – обе стенки коффердама, за которым располагался танк номер один. Почти наверняка именно он сейчас и полыхал: горение четверти миллиона галлонов мазута вовсю раздувалось неистовым нисходящим потоком воздуха через пробитый коффердам. Даже если бы уцелели противопожарный аппарат и люди для его обслуживания, попытка обуздать этот огненный ад, – ад, что поглотит и уничтожит любого осмелившегося подойти к нему ближе чем на пятьдесят футов, – обернулась бы самоубийственной выходкой конченого идиота. А затем сквозь низкий размеренный рев пламени Николсон расслышал другой звук, куда более смертоносный, – пронзительное завывание авиационного двигателя на максимальном форсаже. Он успел заметить истребитель, несущийся перпендикулярно танкеру на уровне верхушки мачты, и судорожно бросился на пол за открытой дверью. На месте, где он стоял всего две секунды назад, разорвались снаряды.

Проклиная себя за беспечность, старпом поднялся на ноги, захлопнул дверь и огляделся вокруг. На камбузе и в коридоре не было ни души: радист определенно не терял времени даром. Николсон быстро пересек столовую и оказался у подножия трапа на шлюпочную палубу, где обнаружил Фарнхолма, с трудом затаскивающего молодого солдата вверх по ступенькам, и молча стал ему помогать. Наверху его сменил подоспевший Уолтерс, и старпом посмотрел через коридор в сторону радиорубки:

– Все благополучно в загоне, радист?

– Так точно, сэр. Ждем только мусульманина, и еще мисс Плендерлейт пакует сумку, как будто собирается на курорт на пару недель.

– Да, я заметил. Обо всем-то ей нужно побеспокоиться.

Николсон посмотрел в другую сторону коридора. Возле лестницы к штурманской топтались Сиран и остальные моряки с «Керри дансер», запуганные и жалкие, за исключением самого Сирана. Несмотря на порезы и синяки, его загорелое лицо выражало бесстрастное спокойствие. Старпом бросил взгляд на Уолтерса:

– А где ван Эффен?

– Понятия не имею, сэр. Не видел.

Николсон подошел к Сирану и спросил:

– Где ван Эффен?

Тот лишь пожал плечами, скривил губы в усмешке и ничего не ответил. Старпом упер ему в солнечное сплетение пистолет, и ухмылки как не бывало.

– Пристрелю тебя с величайшим удовольствием, – почти любезно предупредил Николсон.

– Он пошел наверх. – Бывший работорговец кивнул на лестницу. – С минуту назад.

Старпом повернулся и крикнул через коридор:

– Радист, есть оружие?

– В радиорубке, сэр.

– Иди и возьми его. Ван Эффен не имел права оставлять этих людей без присмотра.

Когда Уолтерс появился снова, Николсон проинструктировал его:

– Чтобы расстрелять эту шайку, особых причин не требуется. Достаточно даже надуманных.

Перескакивая через три ступеньки, он взлетел наверх и через штурманскую бросился в ходовую рубку. Ваньер уже очнулся и был вполне в состоянии помогать Эвансу перевязывать руку, хотя то и дело потряхивал головой, проясняя мысли. Маккиннон по-прежнему сидел рядом с капитаном.

– Боцман, ван Эффена не видел?

– Был здесь минуту назад, сэр. Поднялся наверх.

– Наверх? Боже, и что ему там… – раздраженно начал Николсон и тут же осекся: сейчас было не до того. – Как себя чувствуешь, Эванс?

– Чертовски злым, сэр, – ответил рулевой, и именно так он и выглядел. – Попадись мне только кто-нибудь из этих убийц…

– Хорошо-хорошо, – невольно улыбнулся старпом. – Вижу, что ты жив. Оставайся здесь с капитаном. А вы как, четвертый помощник?

– Теперь в порядке, сэр, – заявил Ваньер, несмотря на бледность. – Всего лишь царапина на голове.

– Прекрасно. Тогда проверьте с боцманом шлюпки. Только номера один и два, на двух других смотреть не на что. – Николсон обернулся к Файндхорну. – Вы что-то сказали, сэр?

– Да. – Голос капитана звучал по-прежнему слабо, однако уже яснее. – Три и четыре выведены из строя?

– Разнесены на куски и сожжены дотла, – деловито и без всякой горечи сообщил старший помощник. – Основательно поработали. На танке номер один пожар, сэр.

Файндхорн покачал головой:

– Есть какая-то надежда, сынок?

– Нет, абсолютно никакой. – Николсон снова обратился к Ваньеру: – Если обе в пригодном состоянии, обеими и воспользуемся. – Он взглянул на капитана и вскинул брови, ожидая подтверждения. – Мы ведь не хотим оказаться ночью в одной лодке с Сираном и его головорезами?

Файндхорн молча кивнул, и старпом продолжил:

– Одеяла, провизия, вода, оружие и боеприпасы – сколько найдете. И аптечки. Все это в шлюпку получше, нашу. Задача ясна, четвертый помощник?

– Так точно, сэр.

– И еще кое-что. Когда все соберете, принесите сюда тканевые носилки для капитана. И следите, чтоб под пушку не попасть, пару минут назад меня чуть не прикончили. Давайте поторапливайтесь, ради бога! На все – пять минут!

Николсон вышел наружу через дверь с правого борта и остановился, оценивая обстановку. Его обдавало задувавшим вдоль судна потоком раскаленного воздуха, словно прямо перед ним открыли дверцу топки, но на это не стоило обращать внимание. Жар его не убьет, по крайней мере пока, а вот «зеро» – вполне, выдайся им хоть малейший шанс. Однако истребители держались в полумиле от танкера: выстроившись в линию и кренясь на левое крыло, они кружили вокруг «Виромы», наблюдая и выжидая.

В пять стремительных шагов Николсон оказался у подножия трапа на крышу ходовой рубки. Разом перемахнув через три ступеньки, он вдруг остановился, да так резко, что лишь поспешно подставленная рука смягчила удар, когда он упал вперед, на перекладины. Сверху спускался перепачканный кровью ван Эффен, наполовину подпирая, наполовину неся Фрейзера. Капрал был очень плох и явно отчаянно цеплялся за последние обрывки сознания. Даже под сильным загаром на его искаженном от боли лице различалось, насколько оно обескровлено. Правой рукой раненый поддерживал то, что осталось от его левого предплечья, измочаленного и раскромсанного, – искалечить столь жутко мог только разрыв снаряда авиационной пушки. Крови, впрочем, Фрейзер терял немного, благодаря наложенному голландцем жгуту над локтем.

Николсон встретил их на середине трапа и подхватил капрала, сняв часть полумертвого груза с плеч ван Эффена. И прежде чем он понял, что происходит, весь груз оказался на нем, а ван Эффен помчался обратно на крышу ходовой рубки.

– Эй, вы куда? – заорал старпом через рев пламени. – Там уже никому не уцелеть! Мы покидаем корабль! Назад!

– Нужно проверить, вдруг есть кто живой! – прокричал в ответ ван Эффен.

Он добавил что-то еще – кажется, про оружие; завывание двух гигантских пожаров заглушало практически все остальные звуки. Внимание Николсона переключилось на кое-что другое: истребители прекратили кружить вокруг танкера. Заложив крутой вираж, оставшиеся три «зеро» выстроились в шеренгу и устремились прямиком на среднюю надстройку. Не требовалось особого воображения, чтобы сообразить, какие соблазнительные и полностью беззащитные мишени представляют собой люди, торчащие на самом верху «Виромы». Николсон покрепче обхватил Фрейзера и махнул свободной рукой в сторону моря.

– У вас нет шансов, идиот! – снова закричал он. – Вы спятили или ослепли?

– Лучше позаботьтесь о себе, друг мой! – отозвался голландец и исчез из виду.

Старпом не стал больше задерживаться – ему действительно нужно было позаботиться, причем не только о себе. До двери в ходовую рубку оставалось каких-то несколько шагов, каких-то несколько секунд, однако капрал окончательно превратился в ковыляющий, беспомощный груз, повисший у него на руке, а «зеро» понадобится не более шести секунд, чтобы приблизиться на расстояние прицельного огня. Николсон ясно различал тонкое, высокое завывание двигателей, приглушенное, но угрожающее на фоне ровного гула пламени, однако он не осмеливался обернуться и взглянуть, и без того зная, что самолеты уже в двухстах ярдах от них, ловят в прицел его беззащитную спину. Раздвижную дверь заело, и левой рукой ему не удавалось сдвинуть ее, как вдруг она резко открылась, и боцман втащил капрала Фрейзера внутрь, а Николсон прыгнул вперед, на палубу, невольно сжавшись в ожидании смертоносного удара авиационного снаряда в спину. Когда же он стремительно перекатился и ящерицей метнулся в безопасное укрытие, раздался короткий раскат грома, и истребители промчались в нескольких футах над ходовой рубкой. Выстрелов не последовало.

Старпом удивленно покачал головой и медленно поднялся на ноги. Быть может, дым и пламя помешали пилотам разглядеть цель, или же у них закончились боеприпасы – как-никак боекомплект на истребителе не бесконечен. Впрочем, причина не имела значения. На мостике Николсон увидел Фарнхолма, тот помогал Маккиннону спускать раненого капрала к шлюпкам. Ваньер отсутствовал, но с капитаном сидел Эванс. А затем перекошенная дверь штурманской рубки распахнулась на разбитых петлях, и лицо старпома в очередной раз вытянулось от изумления.

Представший перед ним человек был практически голым, из одежды на нем только и были что обожженные и все еще тлеющие по краям лохмотья, в которых угадывались остатки синих брюк. Брови и волосы у него были опалены, а грудь и руки алели от ожогов. Дышал он часто и неглубоко, как будто на протяжении долгого времени испытывал нехватку кислорода, но с тех пор так и не успел вдохнуть полной грудью. Лицо у него было очень бледным.

– Дженкинс! – Николсон шагнул вперед и схватил матроса за плечи, но тут же отдернул руки, когда тот скривился от боли. – Да как же… Я ведь видел самолеты…

– Кто-то попал… в западню! – перебил его Дженкинс. – В носовом… насосном отделении, – торопливо продолжил он, судорожно выдавливая одно-два слова на выдохе. – Спрыгнул с переходного… мостика… и упал на люк. Я слышал стук, сэр.

– И ты просто ушел оттуда? – тихо спросил старпом.

– Нет, сэр. Задрайки заклинило. – Матрос устало покачал головой. – Не смог их открыть, сэр.

– Там же труба есть! – в ярости выпалил Николсон. – Тебе это известно не хуже меня!

Дженкинс молча показал ему свои ладони. Старпом поморщился: на них совсем не осталось кожи, лишь краснело голое мясо да кое-где сквозь него просвечивала белая кость.

– Боже мой! – Какое-то мгновение Николсон не мог оторвать взгляда от изувеченных рук, затем посмотрел в полные боли глаза матроса. – Мои извинения, Дженкинс. Спускайся вниз и жди возле радиорубки.

Вдруг кто-то тронул его за плечо, и он обернулся.

– Ван Эффен! Вам известно, что вы не только идиот, но еще и самый везучий человек на свете?

Высокий голландец положил на пол две винтовки, автоматический карабин и боеприпасы.

– Вы были правы, – негромко произнес он, выпрямившись. – Я напрасно потратил время. Все мертвы. – Он кивнул в сторону уходящего Дженкинса. – Я слышал, что он рассказал. Это ведь небольшая рубка перед мостиком, верно? Я схожу.

Посмотрев в его спокойные серые глаза, старпом кивнул:

– Хорошо, идемте. Возможно, мне потребуется помощь, чтобы вытаскивать людей оттуда.

В коридоре внизу они едва не столкнулись с Ваньером, пошатывающимся под тяжестью груды одеял.

– Как шлюпки, четвертый помощник? – остановился Николсон.

– Замечательно, сэр! Даже не поцарапаны. Как будто японцы их специально не тронули.

– Что, обе? – поразился старпом.

– Так точно, сэр.

– Дареные кони, – пробормотал Николсон. – Ладно, идите, Ваньер. И не забудьте про носилки для капитана.

Внизу на главной палубе жара была почти удушающей; не прошло и десяти секунд, как оба спасателя начали задыхаться и жадно хватать ртом воздух. За последние пять минут пожар в грузовых отсеках с авиационным топливом усилился в два, а то и в три раза, и сквозь рев пламени приглушенно доносился почти беспрерывный грохот лопающихся от высокой температуры и взрывающихся бочек с горючим. Однако все это старпом отмечал лишь краем сознания. Он стоял в проеме водонепроницаемой металлической двери надстройки над люком и колотил по нему концом двухфутовой трубы, служащей рычагом для задраек. Наклонившись над люком, чтобы услышать возможный отклик, Николсон обратил внимание, что пот со лба течет на крышку практически непрерывной струйкой. Воздух здесь был таким сухим и выгоревшим, а металл таким горячим – жар палубы ощущался даже через подошвы ботинок, – что капельки пота испарялись и исчезали, едва коснувшись палубы… И вдруг – столь внезапно, что мужчины вздрогнули, несмотря на напряженное ожидание, – изнутри раздался ответный стук, очень слабый, но отчетливый, и старпом немедленно принялся вскрывать люк. Задрайки и вправду оказались очень тугими – по-видимому, одной из взрывных волн искорежило или сместило металл, – и потребовалось около десятка мощных ударов кувалдой, чтобы ослабить две из них, зато последняя поддалась с первого же удара.

Из беспросветной глубины насосного отделения хлынул поток горячего зловонного воздуха, однако Николсон и ван Эффен, не обращая на это внимания, вгляделись во мрак. Голландец включил фонарь, и тогда они увидели заляпанные машинным маслом седые волосы человека, карабкающегося вверх по лестнице. А затем из проема вынырнули две длинные руки, и спустя пару секунд спасенный встал рядом с ними на палубе, машинально прикрывшись предплечьем от безжалостного жара. С головы до ног он был перепачкан маслом, и на измазанном черном лице белки глаз выделялись почти комически.

Всмотревшись в него, Николсон изумленно произнес:

– Уилли!

– Именно так, – возгласил Уиллоби. – И никто другой. Старый добрый Уилли. «Пусть страстью юноши полны – они истлеть равно должны»[8], а вовсе не престарелые вторые механики. Не простые смертные вроде нас. – Он отер рукавом лицо, немного очистив его от грязи. – Так что не сочиняйте похоронных гимнов в честь Уиллоби.

– Но какого черта вы там забыли? Впрочем, ладно, это подождет. Идемте, Уилли. Нужно спешить, мы покидаем корабль.

Пока они поднимались на мостик, запыхавшийся второй механик объяснил:

– Нырнул туда, чтобы укрыться, сынок. В итоге чуть не погиб в расцвете лет. И куда мы поплывем?

– Как можно дальше от «Виромы», – последовал мрачный ответ. – Танкер в любой момент может взлететь на воздух.

Уиллоби обернулся, прикрывая глаза рукой:

– Это авиационный бензин, Джонни. Всегда есть шанс, что он выгорит сам по себе.

– Танк номер один тоже горит.

– На шлюпки и полным ходом отсюда! – заторопился второй механик. – Старый Уилли предпочитает отступить, чтобы сражаться в другой день[9].

Через пять минут шлюпки были загружены провиантом и подготовлены для посадки. Все уцелевшие, в том числе раненые, ожидали на палубе. Николсон взглянул на капитана:

– По вашей команде, сэр.

Файндхорн слабо улыбнулся, однако даже для этого ему явно потребовались усилия, и улыбка быстро сменилась гримасой боли.

– Поздновато для такой скромности, мистер Николсон. Теперь вы командуете, мой мальчик. – Он закашлялся и зажмурился, затем приподнялся и озабоченно посмотрел в небо. – Самолеты, мистер Николсон. Они могут искрошить нас в кашу, когда мы будем опускаться на воду.

– Зачем им утруждаться, если проще расстрелять нас в море? – пожал плечами старпом. – Все равно у нас нет выбора, сэр.

– Разумеется. Прошу прощения за дурацкое замечание. – Капитан снова лег и закрыл глаза.

– С самолетами проблем не возникнет, – заговорил вдруг ван Эффен со странной уверенностью. Он улыбнулся Николсону. – Нас с вами уже дважды могли прикончить, но они либо не хотят стрелять, либо не могут. Есть и другие причины, однако время не терпит, мистер Николсон.

– Время не терпит, – кивнул старпом.

И в следующее мгновение сжал кулаки, когда по всему судну разнесся низкий, рокочущий рев. По надстройке «Виромы» пробежала сильная продолжительная дрожь, завершившаяся таким резким креном, что палуба в сторону кормы чуть не провалилась под ногами людей. Николсон выдавил улыбку:

– Действительно не терпит, ван Эффен. Обязательно было демонстрировать это с такой убедительностью? – Он повысил голос: – Внимание! Все по шлюпкам!

Необходимость спешить из насущной переросла в отчаянную. Переборки танка номер два разорвались, и теперь одно из топливных хранилищ – а может, и оба – заполнялось морской водой, из-за чего корабль проседал кормой. Тем не менее старпом полностью отдавал себе отчет, что излишняя спешка и поторапливание лишь ввергнут необученных пассажиров в панику, а в лучшем случае возникнет неразбериха, равным образом замедляющая эвакуацию. Маккиннон и ван Эффен оказывали неоценимую помощь, разводя людей по местам, перенося раненых и располагая их между скамьями – и при этом неизменно сохраняя спокойный и подбадривающий тон. В спущенных шлюпках приходилось кричать, чтобы услышать самих себя через шум пожарища – почти сверхъестественный, ужасающий шум, еще более усугубляемый тоненьким высоким свистом, неимоверно действующим на нервы, и низким непрерывным звуком, похожим на звук рвущегося ситца, только усиленный в тысячу раз.

Жар больше не был неприятным. Он стал невыносимым, и две гигантские завесы пламени начали неумолимо сходиться: бледно-голубая прозрачная кисея, переливающаяся и нереальная, бензинового пожара со стороны носа и кроваво-красные, дымящие языки пламени с кормы. Даже дышать становилось мучительно, так раздирало горло, и более всего доставалось Дженкинсу: раскаленный воздух терзал своим прикосновением его обожженную кожу и ободранные кровоточащие ладони. Маленький Питер Тэллон страдал меньше остальных, поскольку Маккиннон смочил в раковине на камбузе большое ворсистое одеяло и с ног до головы закутал в него мальчика.

Через три минуты после отдачи приказа обе шлюпки оказались на воде. Первой была спущена с левого борта лодка, которую отдали Сирану и его матросам: людей в ней было меньше, а раненых и вовсе не имелось, поэтому посадка прошла быстрее. Однако у Николсона, немного понаблюдавшего за бывшей командой «Керри дансер», прежде чем побежать обратно на правый борт, сложилось впечатление, что для отхода от горящего танкера им потребуется больше времени. У бывших работорговцев возникли сложности с отдачей шлюпочных талей, хотя старпом и разъяснил, как обращаться с патентованным расцепляющим устройством. Вдобавок двое из них настолько обезумели от страха, что вступили в драку между собой, остальные же размахивали руками и орали во всю глотку. Николсон отвернулся от них с полнейшим безразличием и даже пренебрежением. Пускай сами разбираются. А не получится – что ж, мир станет только чище. Он дал им то, в чем они отказали малышу, – шанс выжить.

Менее чем минуту спустя старпом, покидавший корабль последним, по спасательному лееру с узлами съехал в стоящую на воде шлюпку номер один. Бросив взгляд сверху на забитое пассажирами, снаряжением и провиантом суденышко, он осознал, как трудно будет отчалить от «Виромы» на веслах, особенно при наличии всего лишь трех-четырех мужчин, способных обращаться с веслом. Но едва его ноги коснулись скамьи, как двигатель зачихал, запнулся, снова зачихал, затем шумно завелся и тут же успокоился до мягкого рокота, едва различимого сквозь рев пламени.

За минуту, двигаясь по дуге против часовой стрелки к носу, они отошли от борта «Виромы» на приличное расстояние. Даже в двухстах футах от полубака жар стоял такой, что щипало глаза и горло, но Николсон, огибая нос, продолжал удерживать шлюпку настолько ближе к танкеру, насколько это было возможно. И тут внезапно открылся левый борт корабля, и они увидели вторую шлюпку. С момента ее спуска на воду прошло не менее трех минут, однако она отошла от «Виромы» едва ли на двадцать ярдов. Посредством зычных приказов и увесистого багра, который он использовал не особо разборчиво, Сиран в конце концов сумел восстановить некое подобие порядка, но, поскольку двое его людей лежали на дне лодки и стонали, а третий прижимал к груди обездвиженную и в данный момент бесполезную руку, на тяжелых веслах у него сидело лишь три человека. Николсон поджал губы и взглянул на Файндхорна. Капитан сразу же понял и кивнул, медленно и неохотно.

Через полминуты Маккиннон ловко метнул бухту троса, свободно растянувшуюся над водой. Сиран лично принял конец и быстро привязал его к мачтовой скамье, и в следующее мгновение моторка натянула буксировочный трос и потащила экипаж «Керри дансер» прочь от борта танкера. На этот раз Николсон не пытался огибать корабль, а направился в открытое море, намереваясь как можно быстрее и как можно дальше отойти от «Виромы».

Миновало пять минут, позади осталось пятьсот ярдов, но ничего так и не произошло. Моторка со второй шлюпкой на буксире шла на предельной скорости в три с половиной узла, и каждый преодоленный фут приближал людей к безопасности. Истребители по-прежнему носились над головой, но бесцельно. Они не предпринимали попыток атаковать с самого начала посадки и определенно не собирались делать это сейчас.

Еще через две минуты пожар на «Вироме» занялся пуще прежнего. Пламя на корме, не засвечиваемое яркими солнечными лучами, теперь было отчетливо видно: плотный дым от двух кормовых танков накрывал половину квадратной мили моря, и пронзить его кромешную черноту было неспособно даже неистовое тропическое солнце. Под этим темным куполом две исполинские колонны огня сближались все больше и больше, безжалостные и грандиозные в помпезности своего неумолимого продвижения. Верхушки двух чудовищных пожаров клонились друг к другу вследствие какого-то причудливого процесса в перегретой атмосфере, и Файндхорн, который, извернувшись на носилках, наблюдал за агонией своего судна, с необъяснимой уверенностью вдруг понял, что, как только эти два пламени соприкоснутся, тогда и наступит конец. Так и произошло.

После варварской пышности агонии смерть наступила удивительно сдержанно и совершенно незрелищно. За мостиком вверх взметнулась колонна белого пламени – на двести, триста, четыреста футов – и исчезла так же внезапно, как и возникла. А в следующее мгновение до людей в шлюпках через безмятежность моря донесся низкий, густой и протяжный рокот. Мало-помалу отзвуки рассеялись в пустынной дали, и воцарилась полнейшая тишина. Конец пришел спокойно и без суеты – пожалуй, даже с некоторым изяществом и достоинством. «Вирома» плавно скрылась под поверхностью моря на ровном и устойчивом киле – усталый и чудовищно израненный корабль, уже не способный выдержать чего-то еще и радующийся предстоящему отдыху. Наблюдатели в шлюпках услышали слабое шипение воды, заливающей раскаленные трюмы и танки, успели заметить верхушки двух изящных мачт, вертикально погружающихся в море, затем несколько пузырей – и на этом все. Ни кусков дерева, ни других обломков в маслянистой воде – абсолютно ничего. Как будто «Виромы» никогда и не существовало.

Файндхорн повернулся к старпому с окаменевшим лицом, с сухими, лишенными всякого выражения глазами. Почти все в шлюпке смотрели на капитана, кто в открытую, кто тайком, но он как будто не замечал этого, погрузившись в пучины безразличия.

– Курс тот же, мистер Николсон, будьте так добры, – проговорил он тихо и хрипло, но только по причине слабости и кровотечения. – Двести градусов, насколько я помню. Наша цель не меняется. Мы должны достигнуть канала Маклсфилд через двенадцать часов.