Безоблачный, безветренный рассвет, окрасивший небо на востоке в перламутр во всей его переливчатой красе, застал танкер далеко к юго-востоку от пролива Рио, в двадцати милях точно к северу от Райфлмэн-Рока и почти на полпути к проливу Каримата. Судно шло на полной мощности – из трубы к корме тянулась сизая струйка дыма, а палубы полуюта вибрировали так, что стучали зубы. Каррадейл, старший механик, разогнал двигатель до предела, а потом и еще самую малость сверх того.

Бушевавший всю нескончаемую ночь тайфун ушел, и сильный ветер утих, словно его никогда и не было. Если бы не солевые пятна на палубах и надстройке да вспучивающаяся длинная зыбь, которая продержится еще несколько часов, буйство стихии можно было бы принять за сон. Хотя какой там сон – скорее это можно было назвать кошмаром, и в этом кошмарном сне капитан Файндхорн вел рыскающий, кренящийся танкер по гигантским волнам наперекор циклоническим ветрам, час за бесконечным часом, позабыв о тяжелейшей нагрузке на «Вирому», позабыв об удобствах и самочувствии пассажиров и команды, позабыв обо всем на свете, кроме необходимости оставить как можно больше миль между танкером и Сингапуром до наступления рассвета, когда враг снова сможет их увидеть.

За считаные минуты нежные пастельные тона на востоке пожухли, побелели и окончательно сгинули, и над горизонтом начал стремительно подниматься огромный размытый силуэт солнца, расстелив на море по направлению к «Вироме» широкую переливающуюся дорожку слепящей белизны. Не совсем цельную, впрочем: в нескольких милях впереди на воде что-то находилось – то ли рыбацкий баркас, то ли небольшой каботажник со скрытым за горизонтом корпусом. Судно, черное как ночь на фоне восходящего светила, уверенно двигалось на восток и совсем скоро уменьшилось до крапинки, а потом и вовсе исчезло. Файндхорн, стоявший вместе с Барретом на мостике, следил за неопознанным судном до самого конца, задавая себе один вопрос за другим. Может, те заметили «Вирому», а может, и нет. Может, то были японцы или их союзники, а может, и нет. Может, у них имелся радиопередатчик, а может, нет. Но в любом случае поделать в данный момент ничего было нельзя.

Солнце, как это всегда бывает в открытом море, словно бы выскочило над горизонтом. И к половине восьмого уже стало жарко – настолько жарко, что высохли вымоченные дождем и морем палубы и надстройка «Виромы»; настолько жарко, что капитан снял накидку и переместился на самый край крыла мостика понежиться в тепле и подышать полной грудью свежим морским воздухом, зная по опыту, что долго эта свежесть не продержится. Сам Файндхорн ощущал себя вполне бодрым, хотя усталость все же не исчезла полностью. Где-то в середине ночной вахты, когда тайфун наконец ослабел, Николсон уговорил его пойти к себе в каюту, где он и проспал мертвым сном чуть более трех часов.

– Доброе утро, сэр. Какая разительная перемена, а? – вырвал его из грез тихий голос старпома прямо за спиной.

Капитан обернулся:

– Доброе утро, Джонни. Что заставило вас подняться в такую несусветную рань?

Как ему было доподлинно известно, Николсон спал не больше пары часов, и все же у него был такой отдохнувший вид, будто проспал он все восемь. Не впервые Файндхорну пришлось напомнить себе, что в плане выносливости и способности к самовосстановлению его старший помощник был исключительным человеком.

– В несусветную рань? – Николсон взглянул на часы. – Уже почти восемь часов. – Он усмехнулся. – Подняли меня совесть и веление долга, сэр. Я только что обошел наших пассажиров поневоле.

– Жалоб нет? – пошутил капитан.

– Полагаю, ночью большинство чувствовали себя неважно, в остальном жалоб нет.

– А те, у кого имелись, предпочитали не раскрывать рот, – кивнул Файндхорн. – Как больные медсестры?

– Двум девушкам-китаянкам и старой гораздо лучше. Они меняли перевязки раненым в лазарете и курительном салоне, когда я туда заглянул. В салоне все пятеро солдат в хорошем состоянии, только голодные как волки.

– Значит, поправляются, – с усмешкой заметил капитан. – А двое в лазарете?

– По словам медсестер, держатся. Думаю, сильно страдают от боли, чего никак нельзя сказать о нашем достойном бригадном генерале и его приятеле. Их храп слышен футов за двадцать, а на посту механиков воняет, как в винокурне.

– Как мисс Плендерлейт?

– Совершает моцион, разумеется. От одного продольного мостика до другого. Англичане мнят себя морской нацией, так что мисс Плендерлейт получает огромное удовольствие. Еще трое военных в столовой, капрал Фрейзер с солдатами. Удобно расселись там на стульях со своими винтовками и «брэном» наготове. Мне кажется, они чуть ли не молятся, чтобы Сиран или кто-нибудь из его людей чересчур глубоко вздохнул, и тогда они получат благовидный предлог превратить их в решето. Но те прекрасно понимают, какие чувства к ним испытывают солдаты, и дышат осторожно, даже моргают только одним глазом зараз.

– Склонен разделять вашу уверенность в надежности охраны. – Файндхорн лукаво покосился на своего старшего помощника. – А как выглядит этим утром наш достопочтенный капитан Сиран? Быть может, несколько потрепанным?

– Кто угодно, только не он. Достаточно одного взгляда на него, чтобы понять, что спал он глубоким, безмятежным сном человека с совестью новорожденного младенца. – Николсон умолк, созерцая морскую даль, затем добавил: – Доведись мне такая возможность, с удовольствием подсобил бы его палачу.

– Скорее всего, вы окажетесь одним из последних в очень длинной очереди, – хмуро прокомментировал капитан. – Не хочу показаться излишне эмоциональным, Джонни, но я считаю Сирана безжалостным изувером, которого необходимо пристрелить как бешеную собаку.

– Вполне возможно, не сегодня завтра этим дело и кончится. – Старпом покачал головой. – Бешеный или нет, но ненормальный он точно.

– Что вы хотите этим сказать?

– Готов поставить последнее пенни, что он англичанин как минимум на три четверти. Учился в какой-нибудь престижной частной школе, и образование у него, нисколько не сомневаюсь, гораздо лучше моего. Как получилось, что такой человек оказался капитаном плавучего ада вроде «Керри дансер»?

Файндхорн пожал плечами:

– Я мог бы выложить с десяток объяснений, все разные, и объединяло бы их лишь одно: все они были бы неверными. В радиусе пары сотен миль от Сингапура собралась добрая половина паразитов и отщепенцев со всего мира, но Сиран не подпадает ни под одну категорию, так что это тоже не ответ на ваш вопрос. Честно говоря, я в растерянности. – Капитан побарабанил пальцами по перилам обвеса. – Да, он озадачивает меня, но, черт побери, не он один!

– Ван Эффен? Наш достопочтенный бригадный генерал?

– В том числе. – Капитан покачал головой. – Наши пассажиры вообще компания довольно странная, а ведут себя еще страннее. Взять хотя бы бригадного генерала и этого муллу. Друзья не разлей вода! Довольно необычно, как считаете?

– Не то слово. Двери Бенгальского и Сингапурского клубов закроются для него на веки вечные. «Не положено» – прописными буквами. – Николсон усмехнулся. – Только подумайте о шоке и чудовищном всплеске смертности, если бы об этом стало известно – я имею в виду высшие военные круги. Так и вижу, как во всех лучших восточных барах растут горы жертв апоплексического удара, со все еще зажатыми в окоченелых руках стаканами. Фарнхолм несет ужасную ответственность за это.

Файндхорн слабо улыбнулся:

– И вы по-прежнему считаете, что с ним не все так просто?

– Да, сэр, как и вы сами. В целом он ходячая карикатура на английского вояку-начальника, и карикатура отменная, но порой он делает или говорит что-то из ряда вон выходящее, совершенно не вяжущееся с этим образом. В общем, нелегко его классифицировать. Неосмотрительно с его стороны, очень.

– Очень, – хмыкнул капитан. – А другой его дружок, этот ван Эффен. С какого перепуга Сирану было заботиться о его здоровье?

– Сложный вопрос, – признал Николсон. – Особенно с учетом того, что самого голландца здоровье Сирана совершенно не заботит: то пристрелить его грозится, то придушить. Но я склонен верить ван Эффену. Мне он нравится.

– Верить-то я тоже ему верю. Но вот Фарнхолм не просто ему верит – он уверен, что ван Эффен говорит правду. А когда я пытаюсь выяснить почему, он стремительно меняет курс и приводит такие вздорные доводы, что и пятилетнего не убедят. – Файндхорн тяжело вздохнул. – Столь же маловразумительные, какие я услышал от мисс Плендерлейт насчет ее желания увидеть меня, когда явился к ней в каюту сразу же после вашей с Сираном… э-э-э… дискуссии[7].

– Так вы все-таки зашли к ней? – заулыбался старпом. – Жаль, что я это пропустил.

– Вы знали?

– Ваньер рассказал. Мне практически пришлось тащить его в столовую, чтобы он передал вам ее требование. Чего же она хотела?

– Сначала она вообще отрицала, что посылала за мной, потом стала нести какую-то чепуху вроде того, что можно ли ей послать телеграмму сестре в Англию, когда мы прибудем в порт, – явно первое, что пришло ей в голову. Что-то ее беспокоит, и она, по-видимому, собиралась поделиться этим со мной, но потом передумала. – Капитан пожал плечами, отмахнувшись от очередной загадки. – Кстати, вы знали, что мисс Плендерлейт тоже с Борнео? Была там директором женской школы, оставалась до последнего.

– Да, это мне известно. Сегодня утром у нас с ней состоялась продолжительная беседа на переходном мостике. Она все время обращалась ко мне «молодой человек», и в конце концов я стал ощущать себя желторотым юнцом. – Николсон внимательно посмотрел на капитана. – Если вам мало головной боли, то вот кое-что еще, чего вы не знаете. Прошлой ночью мисс Плендерлейт принимала у себя в каюте посетителя, некоего джентльмена.

– Что-о? Это она тебе рассказала?

– Господи, конечно нет. Уолтерс рассказал. Он только прилег после вахты, как в дверь пожилой дамы постучали – очень тихо, но Уолтерс все равно услышал, поскольку диванчик в радиорубке стоит как раз у переборки с его каютой, вынужденно покинутой. Он признался, что его разобрало любопытство и он попытался подслушать их заговорщицкий шепот через дверь в смежной стене, но она была плотно закрыта, и у него ничего не вышло. Однако один из голосов был очень низким, определенно мужским. Неизвестный пробыл у почтенной леди минут десять, потом ушел.

– Полуночное свидание в каюте мисс Плендерлейт! – Файндхорн не мог оправиться от изумления. – Я бы подумал, что она должна была завопить изо всех сил.

– Только не она! – усмехнулся Николсон, помотав головой. – Она, конечно, живое воплощение добропорядочности, но, если бы к ней ночью заявился непрошеный визитер, она задержала бы его, прочитала бы ему проповедь, потрясая перед его носом указательным пальцем, и лишь потом отпустила бы восвояси, пристыженного, полного решимости начать примерную жизнь. Но насколько я понимаю, в данном случае это была вовсе не нотация, а весьма и весьма секретный разговор.

– У Уолтерса есть догадки, кто это был?

– Никаких. Он сказал только, что это был мужской голос и что ему было не до выяснений: он чертовски устал и очень хотел спать.

– Разумеется. Пожалуй, сложно его винить. – Капитан снял фуражку и промокнул голову носовым платком: было всего восемь часов, но солнце уже начинало припекать. – В любом случае у нас есть дела поважнее, чем беспокоиться о них. Я просто не могу их понять. Они странные люди – каждый, с кем я разговариваю, кажется еще более странным, чем предыдущий.

– Включая мисс Драхман? – уточнил старпом.

– Боже праведный, нет! Не колеблясь поменял бы их всех на ее одну. – Файндхорн водрузил фуражку на голову и, задумчиво созерцая даль, покачал головой. – Слов не хватает, в какое жуткое месиво превратили ее личико эти чертовы мясники. – Его взгляд сосредоточился на подчиненном. – Сколько из сказанного вами вчера было правдой?

– Вы имеете в виду помощь хирургов?

– Да.

– Не очень много. Сам я не специалист, но ее шрам затянется и срастется задолго до того, как кто-либо из них успеет за него взяться. Конечно же, кое-что еще можно будет сделать, но они не чародеи, и никто из них не претендует на это звание.

– Черт побери, мистер, тогда вы не имели права создавать у нее впечатление, будто они творят чудеса! – Файндхорн вспылил настолько, насколько ему позволяла его флегматичная натура. – Вы хотя бы подумали, какое ее ожидает разочарование?

– «Ешьте, пейте и веселитесь», – напомнил ему библейское изречение Николсон. – Вы так уверены, что снова увидите Англию, сэр?

Какое-то время капитан молча смотрел на него, насупив косматые брови, а затем медленно кивнул и отвернулся.

– Даже забавно, что мы продолжаем мыслить понятиями мирного времени и обыденности, – пробормотал он. – Прошу прощения, сынок. И все равно с самого восхода солнца я только о них и думал. О маленьком Питере, о медсестрах, обо всех… Но в основном о мальчонке и этой девушке. Сам не знаю почему. – Он снова умолк, обвел глазами безоблачный горизонт и добавил словно бы невпопад: – Славный денек, Джонни.

– Славный денек, чтобы умереть, – мрачно ответил Николсон. Перехватив взгляд капитана, он мимолетно улыбнулся. – Мы долго ждали, но японцы – вежливые джентльмены. Мисс Драхман подтвердит, что вежливости им не занимать. Не думаю, что они заставят нас ждать дольше.

И все же японцы заставили себя ждать. Ждать долго. Быть может, не столь долго, сколько насчиталось бы в секундах, минутах и часах, но когда люди – отчаявшиеся люди, чрезмерно долго растягиваемые на дыбе неопределенности, – каждое мгновение ожидают неизбежного, тогда секунды, минуты и часы утрачивают всякую значимость как абсолютные единицы времени и соотносятся лишь с заточенным, как лезвие бритвы, ожиданием момента, с томительным предчувствием того, что неминуемо должно произойти. И вот секунды ползли и превращались в минуты, а минуты тянулись бесконечно и растягивались в час, потом в следующий час, но небо по-прежнему оставалось пустым, а линия мерцающего горизонта – однородной, неподвижной и непрерывной. Почему враг не появляется так долго, было за пределами понимания Файндхорна, ведь прочесывать море в их поисках должны были сотни кораблей и самолетов. Можно было только предположить, что этот район японцы обшарили предыдущим днем, как раз когда танкер повернул назад для спасения «Керри дансер», и теперь искали южнее. А то и вовсе решили, что «Вирома» затонула во время тайфуна… Впрочем, едва лишь подобное объяснение пришло Файндхорну на ум, он тут же отмел его как попытку выдать желаемое за действительное: ничего подобного японцы, конечно же, не подумают. В чем бы ни заключалась причина, танкер по-прежнему оставался в одиночестве и по-прежнему продвигался на юго-восток среди необъятного простора моря и неба. Прошел еще один час, а потом еще один, настал полдень, и сверкающее, обжигающее солнце встало в духовке неба практически прямо над головой, и тогда капитан впервые позволил себе роскошь первого искусительного проблеска надежды: пролив Каримата, темнота ночи, Яванское море – и можно будет осмелиться снова помечтать о доме. Солнце перевалило через зенит, миновал полдень, и минуты поползли снова – пять, десять, пятнадцать, двадцать, каждая минута тянулась все дольше и дольше, и надежда вновь начала крепнуть. А потом, в двадцать четыре минуты первого, надежда обратилась в пыль и долгое ожидание закончилось.

Зенитчик на полубаке первым увидел крошечную черную крапинку далеко на юго-западе, появившуюся высоко над горизонтом из марева. Несколько секунд объект как будто оставался на месте, неподвижно замерев в небе, – всего лишь черная бессмысленная точка, подвешенная в воздухе, – а затем, совершенно внезапно, она перестала быть крошечной и прямо на глазах у наблюдателей, с каждым их вздохом стала увеличиваться в размерах, перестала быть бессмысленной, принимала форму, все более обретала резкость в отсвечивающей дымке, пока не стали ясно различимы очертания фюзеляжа и крыльев – ясно до безошибочности. Японский истребитель «зеро», по-видимому оснащенный подвесным топливным баком. Стоило экипажу «Виромы» опознать объект, как через безмятежность моря до них донесся подтверждающий глухой рокот авиационного двигателя.

«Зеро» размеренно гудел, снижаясь с каждой секундой и направляясь прямо к танкеру. Сначала казалось, что пилот намеревается пролететь перпендикулярно над «Виромой», но менее чем в миле от судна истребитель завалился на правый борт и начал кружить над ним на высоте около пятисот футов. Атаковать он не пытался, не стреляли и с танкера. Приказ капитана отличался четкостью и категоричностью: огонь открывать только в целях самообороны. Количество боеприпасов на судне было ограниченно, и их необходимо было беречь для неизбежных бомбардировщиков. Кроме того, оставался шанс, что пилота введет в заблуждение новое нанесенное на борт название «Сиюсу мару» и большой японский флаг, пару дней назад сменившие «Резистенцию» и флаг Аргентины, – примерно один шанс на десять тысяч, мрачно подумал Файндхорн. Вопиющая наглость и полная неожиданность, благодаря которым «Вирома» продвинулась столь далеко, уже исчерпали свою эффективность.

Истребитель кружил над танкером без малого десять минут, держась на расстоянии не более полумили, почти постоянно в крутом крене. Затем с юго-запада прилетели еще два самолета, тоже «зеро», и присоединились к первому. Втроем они описали два круга над судном, после чего первый покинул строй и дважды пролетел вдоль «Виромы», менее чем в ста ярдах, оттолкнув назад фонарь кабины, так что наблюдатели на мостике видели лицо пилота – точнее, то немногое, что не закрывал шлем, поднятые на лоб очки и микрофон рации, – пока он детально осматривал судно. Наконец истребитель выполнил резкий вираж и вновь присоединился к двум остальным. Всего за несколько секунд они выстроились в линию, покачали крыльями в насмешливом салюте и, размеренно набирая высоту, умчались на северо-запад.

Николсон беззвучно выдохнул и повернулся к Файндхорну:

– Этот парень не догадывается, какой он счастливчик. – Он ткнул пальцем в сторону площадок с «гочкисами». – Даже наши хлопушки перемололи бы его на мелкие кусочки.

– Конечно-конечно. – Прислонившись к перегородке обвеса, Файндхорн угрюмо наблюдал за исчезающими вдали истребителями. – И что бы мы выиграли? Только растратили бы ценные боеприпасы, и все. Этот самолет нам ничем не угрожал. Тот вред, который он способен был нам причинить, он нанес еще издалека. Наше описание, вплоть до последнего винтика, наше месторасположение, курс и скорость – все это пилот передал в свой штаб до облета. – Он опустил бинокль и медленно повернулся. – Описание и месторасположение изменить мы не в силах, но вот курс – вполне. Двести градусов, мистер Николсон, будьте так любезны. Попробуем пройти через канал Маклсфилд.

– Есть, сэр! – Поколебавшись, старпом спросил: – Полагаете, это что-то изменит?

– Ровным счетом ничего, – устало ответил капитан. – Где-нибудь в двухстах пятидесяти милях отсюда с японских аэродромов уже взлетают нагруженные бомбардировщики – высотные, пикирующие, торпедоносцы. Это для них дело чести. Если бы мы сбежали, японцы превратились бы в посмешище для всей своей драгоценной Великой восточноазиатской сферы совместного процветания. Утрата чьего-либо доверия для них недопустима. – Файндхорн посмотрел Николсону в глаза печально и отрешенно, но спокойно. – Сожалею, Джонни, сожалею о маленьком Питере, девушках и всех остальных. Нас потопят, можно не сомневаться. Как потопили «Принс оф Уэлс» и «Рипалс». Устроят нам бойню. Нагрянут через час, может, чуть больше.

– Какой тогда смысл менять курс, сэр?

– А какой смысл вообще что-либо делать? Быть может, выгадаем минут десять, прежде чем они засекут нас. Бессмысленный жест, мой мальчик, знаю, что бессмысленный, но все-таки жест. Даже ягненок обращается в бегство, прежде чем его разорвет волчья стая. – Он немного помолчал и улыбнулся. – Кстати о ягнятах, Джонни. Может, спуститесь вниз и загоните нашу отару в овчарню?

Десять минут спустя старпом вернулся на мостик, и капитан осведомился:

– Все в загоне, мистер Николсон?

– Боюсь, что нет, сэр. – Он коснулся трех золотых полосок у себя на погоне. – Нынешние солдаты лишены всякого почтения к начальству. Ничего не слышите, сэр?

Файндхорн озадаченно взглянул на него, затем прислушался и кивнул:

– Шаги. Похоже, сюда поднимается целый полк.

– Вроде того. Капрал Фрейзер и два его славных товарища. Когда я велел им отправляться на камбуз и оставаться там, капрал предложил мне идти прятаться самому. Их чувства определенно были оскорблены. В их арсенале три винтовки и пистолет-пулемет, и что-то мне подсказывает, что пользы от них будет в десять раз больше, чем от двух стрелков с «гочкисами».

– А остальные?

– С остальными солдатами та же история – собрались на корме с оружием. Никакого героизма, все четверо серьезны и настроены решительно. Совсем еще мальчишки. Тяжелораненые пока в лазарете, их нельзя перемещать. Но полагаю, там не опаснее, чем в других местах. За ними присматривают две медсестры.

– Все четверо? – вдруг нахмурился капитан. – Мне казалось…

– Солдат было пятеро, – кивнул Николсон. – Но у пятого боевая психическая травма, насколько я понимаю. Алекс какой-то-там, не знаю фамилии. Совершенно ни на что не годен, нервы в клочья. Я отвел его к остальным на камбуз. Все уже там. Старик Фарнхолм не горел желанием покидать пост механиков, но, когда я расписал ему, что камбуз – единственное помещение в надстройке, стены которого не выходят наружу, и что переборки там металлические, а не обычные деревянные, причем две кормовые, две носовые и по три бортовых с каждой стороны – бронированные, он помчался туда как миленький.

Файндхорн скривился:

– Наша доблестная армия. Вояка до тех пор, пока не начинают стрелять пушки. Это оставляет неприятное впечатление, Джонни, и совершенно не соответствует его характеру. Спасительная благодать таких людей в том, что им неведом страх.

– Как и Фарнхолму, – уверенно возразил Николсон. – Готов поспорить на что угодно. Мне кажется, он о чем-то беспокоится, и очень сильно. – Старпом покачал головой. – Он стреляный воробей, сэр, даже если кажется чудаковатым. У него какие-то очень личные причины прятаться в укрытии, и это не страх за свою шкуру.

– Может, вы и правы, – пожал плечами капитан. – В нашем положении это все не имеет значения. Ван Эффен с ним?

– Он в столовой. Опасается, что Сиран с дружками заварят кашу в самое неподходящее время. При нем его верный пистолет, так что не заварят, – усмехнулся Николсон. – Ван Эффен производит на меня впечатление очень компетентного джентльмена.

– Вы оставили Сирана и его людей в столовой? – Файндхорн поджал губы. – В нашем салоне самоубийц, который полностью открыт для обстрелов с бреющего полета вдоль судна, а пушечный снаряд даже не заметит ставни на окнах.

Это был скорее вопрос, нежели утверждение, и Файндхорн подкрепил его взглядом наполовину насмешливым, наполовину выжидательным, но Николсон просто пожал плечами и отвернулся. В его холодных голубых глазах отражалось лишь безразличие, когда он изучал подернутый дымкой горизонт на севере.

Японцы вернулись в двенадцать минут третьего, и вернулись настоящей армадой. Хватило бы трех-четырех самолетов, однако прилетело пятьдесят. Без всякого промедления, без пристрелки, без предварительной высотной бомбардировки они по широкой дуге вышли на юго-западный курс и устремились в массированную сокрушительную атаку со стороны солнца – скоординированную, просчитанную с инженерной точностью атаку торпедоносцев, пикирующих бомбардировщиков и «зеро»; атаку, мастерство проведения которой уступало лишь ее целеустремленной неистовости и лютости. С того момента, когда первый «зеро» с малой высоты расстрелял из спаренной пушки капитанский мостик, до момента, когда последний торпедоносец взмыл виражом, уворачиваясь от взрывной волны сдетонировавшей собственной торпеды, прошло всего три минуты. Но это были три минуты, за которые «Вирома» из прекраснейшего и современнейшего танкера флота Британо-арабской компании, из двенадцати тысяч тонн первосортной стали со всеми зенитками на палубах, дерзко огрызавшимися на атакующего врага, превратилась в разбитый, полыхающий и дымящийся остов со смолкшими орудиями, уничтоженным двигателем и убитыми или умирающими членами экипажа. Сущая бойня, жестокая, бесчеловечная бойня с одним-единственным смягчающим обстоятельством: безжалостная ярость нападения была несколько умерена ее милосердной стремительностью.

Бойня, но бойня, направленная в первую очередь не на судно, а на людей на его борту. Очевидно следуя строгому приказу, японцы попросту их казнили, и со своей задачей они справились блестяще. Главными целями атак явились машинное отделение, капитанский мостик, полубак и огневые позиции. На машинное отделение пришелся особенно жестокий удар: в него и в палубы над ним угодили две торпеды и по меньшей мере десять бомб, так что от половины кормы практически ничего не осталось, и в задней части танкера никто не выжил. Из зенитчиков уцелели только двое – Дженкинс, старший матрос, располагавшийся на полубаке, и капрал Фрейзер. Хотя второму, пожалуй, оставалось недолго: ему отстрелило половину и без того покалеченного плеча, и он был слишком слаб и шокирован болью, чтобы его старания остановить фонтанирующую артериальную кровь принесли действенный результат.

Скорчившиеся на полу мостика за бронированными переборками ходовой рубки, оглушенные ударными волнами от взрывов снарядов из авиационных пушек, Файндхорн и Николсон постепенно осознали замысел нападения, причину столь огромного количества задействованных в операции бомбардировщиков и прикрывающих их истребителей. Они также догадались, почему капитанский мостик столь чудесным образом не страдал от бомб и почему до сих пор ни одна торпеда не попала в танки с топливом – промахнуться мимо такой цели было попросту невозможно, – в то время как механическое сердце «Виромы» безжалостно вырвали первым же делом. Враг не пытался уничтожить танкер – наоборот, он пытался сохранить его, перебив при этом его команду. Несмотря на разнесенную в клочья корму, девять огромных топливных танков, по-прежнему невредимые, вкупе с полубаком обладали достаточным запасом плавучести, чтобы удерживать «Вирому» на воде, возможно полузатопленную, но все еще на плаву. И если японцам удастся полностью ликвидировать экипаж, чтобы никто не смог взорвать или затопить разбомбленный танкер, тогда им достанется десять тысяч тонн топлива – миллионы галлонов высококачественного горючего для их кораблей, танков и самолетов.

А потом, совершенно неожиданно, почти непрерывный рев и вибрация, от которых стучали зубы при разрывах бомб и торпед, прекратились, неровный рокот двигателей тяжелых бомбардировщиков быстро замер вдали, и внезапная относительная тишина резанула по ушам почти столь же мучительно, как и только что стихшая какофония. Николсон бессильно помотал головой, чтобы стряхнуть шок, дым и удушливую пыль, нетвердо встал на четвереньки, ухватился за ручку двери и, опираясь на нее, поднялся на ноги – и в следующее мгновение снова рухнул камнем на палубу, когда прямо у него над головой через разбитые окна злобно просвистели снаряды и разорвались в переборке штурманской, наполнив ходовую рубку ужасающим грохотом и убийственным градом металлических осколков.

Несколько секунд Николсон оцепенело лежал ничком, уткнувшись лицом в палубу и накрыв голову руками, мысленно кляня себя за опрометчивую и безрассудную попытку подняться столь поспешно. Мог бы и догадаться, что японская ударная сила не уйдет вся сразу. Они просто обязаны были оставить несколько самолетов, чтобы те позаботились о выживших, способных передвигаться по палубам и готовых попытаться лишить их трофея. И эти самолеты, истребители «зеро», будут кружить вокруг столько времени, сколько им позволят подвесные топливные баки.

Двигаясь на этот раз с чрезвычайной осторожностью, Николсон снова встал на ноги и выглянул через зазубренные осколки стекла, торчащие из искореженной нижней рамы окна. В первый миг увиденное его озадачило, и он не сразу сумел сориентироваться, а затем по черной полоске тени фок-мачты сообразил, что же произошло. По-видимому, торпедой оторвало или заклинило руль, и стремительно теряющая ход «Вирома» уже практически остановилась, однако перед этим ее развернуло на сто восемьдесят градусов, в ту сторону, откуда они шли изначально. А в следующее мгновение старпому открылось кое-что еще, куда важнее изменившейся позиции танкера, и это кое-что было злой насмешкой над караулящими в небе истребителями.

Дело было не в просчете некоторых пилотов бомбардировщиков, а в их незнании. Обстреливая полубак, чтобы уничтожить зенитки и обслуживающий персонал, они использовали бронебойные снаряды, способные пробить палубу и убить укрывающихся под ней членов экипажа. При этом японцы не допускали и мысли, что делают что-то не так. Но они не знали – да и откуда им было знать, – что складской отсек под палубой полубака, грузовой трюм промежуточной палубы под ним и гораздо больший трюм ниже не пустовали. Все эти пространства были заполнены до отказа, загружены под завязку сотнями плотно составленных бочек с десятками тысяч галлонов высокооктанового авиационного топлива – горючего, изначально предназначенного для разбитых и обугленных останков, ныне усеивающих аэродром Селангор.

Пламя взметнулось в безветренный, неподвижный воздух на сто, двести футов гигантской сплошной колонной, столь белой, столь раскаленной и бездымной, что в ярком сиянии дневного солнца ее можно было и не заметить, словно то было и не пламя вовсе, а широкая дрожащая полоса невероятно разгоряченного воздуха, которая постепенно сужалась кверху и, значительно возвышаясь над фок-мачтой, заканчивалась закручивающимся и колышущимся острием, вырождающимся в струйку голубоватого дымка. Время от времени глубоко в трюме взрывалась очередная бочка, и тогда почти невидимое пламя на краткое мгновение окаймлял сгусток плотного дыма, так же стремительно исчезающий. И пожар только начинался. Когда займется по-настоящему, когда бочки будут взрываться десятками, авиационный бензин в переднем топливном танке, значащемся под номером девять, рванет, как склад боеприпасов. Жар пламени уже обжигал старпому лоб, однако он еще немного задержал взгляд на полубаке, пытаясь прикинуть, сколько же у них остается времени. Определить срок было невозможно, разве что попробовать угадать наобум. Может, две минуты, а может, и все двадцать, – после двух лет войны прочность танкеров, их нежелание умирать стали чуть ли не легендарными… Но точно никак не больше двадцати минут.

Внезапно внимание Николсона привлекло какое-то движение в лабиринте труб на палубе, сразу за фок-мачтой. Это оказался человек, одетый лишь в пару изорванных синих брюк из грубой ткани. Спотыкаясь и падая, он брел по направлению к трапу на переходный мостик. Явно оглушенный, мужчина то и дело проводил рукой по глазам, словно пытаясь снять с глаз пелену, но ему удалось достичь трапа и кое-как подняться наверх, после чего он, пошатываясь, побежал к средней надстройке. Теперь старпом ясно его разглядел – это был старший матрос Дженкинс, наводчик многоствольной зенитки. Но разглядел его и кое-кто другой, и Николсон успел только выкрикнуть отчаянное предупреждение, прежде чем броситься на пол. Стиснув кулаки, он вслушивался в разрывы снарядов авиационной пушки истребителя, который вышел из стремительного пике и принялся поливать огнем палубу от полубака до мостика.

На этот раз старпом не стал подниматься на ноги. Он уже усвоил, что выпрямляться в полный рост в ходовой рубке – настоящее самоубийство. К тому же веская причина вставать у него была лишь одна – посмотреть, как там Дженкинс. Но ответ ему и без того был известен. Матросу следовало выждать благоприятного момента и только тогда делать бросок, но, по-видимому, из-за контузии он оказался не в состоянии принять столь очевидное решение. Впрочем, выбор у Дженкинса был невелик: либо побежать и быть убитым, либо оставаться на месте и сгореть заживо.

Николсон тряхнул головой, чтобы развеять чад и пороховую вонь, сел на полу и окинул взглядом разгромленную ходовую рубку. Кроме него, здесь находилось четыре человека, хотя еще секунду назад было только три: стоило последним снарядам разорваться внутри мостика, как появился Маккиннон. Припав к порогу штурманской и чуть приподнявшись на локте, боцман осторожно оглядывался вокруг. Его не задело, однако он благоразумно не рисковал продвигаться дальше.

– Пригнись! – торопливо бросил ему старпом. – И не вставай, мигом голову отстрелят.

Собственный голос показался ему каким-то нереальным, хриплым и приглушенным.

Эванс, вахтенный рулевой, сидел на решетчатом настиле, прислонившись спиной к штурвальному колесу, и тихонько, безостановочно ругался своим высоким голосом с уэльским акцентом. На колени ему капала кровь из глубокой раны на лбу, но он не обращал на нее внимания, полностью сосредоточившись на перевязке левого предплечья. Насколько сильно у него повреждена рука, Николсон не видел, однако каждая накладываемая на рану белая полоска ткани, которую рулевой отрывал от рубашки, немедленно окрашивалась в ярко-алый цвет.

В дальнем углу ничком лежал Ваньер. Старпом прополз по палубе и осторожно приподнял ему голову. У четвертого помощника был рассечен висок, уже расцвеченный кровоподтеком, но других повреждений заметно не было. Он потерял сознание, но дышал спокойно и ровно. Аккуратно опустив его голову на пол, Николсон повернулся к Файндхорну. Тот сидел на палубе на противоположной стороне мостика, привалившись спиной к переборке и опираясь растопыренными пальцами о палубу, и наблюдал за своим старпомом. Вид у капитана был бледный: как-никак он уже давно вышел из юного возраста и для такого веселья решительно не подходил. Указав на Ваньера, Николсон пояснил:

– Просто в отключке, сэр. Такой же везунчик, как и остальные здесь: все живы, даже если не совсем здоровы.

Он добавил в голос бодрости, которой на самом деле не ощущал. Стоило ему умолкнуть, как Файндхорн, явно намереваясь подняться, подался вперед и с усилием, так что побелели пальцы, начал отталкиваться от пола.

– Осторожно, сэр! – крикнул старпом. – Оставайтесь на месте! Вокруг шныряют всякие типы и чуть ли не молятся, чтобы вы высунули нос!

Капитан кивнул и, расслабившись, опять прислонился к переборке. Он по-прежнему ничего не говорил. Николсон внимательно посмотрел на него:

– С вами все в порядке, сэр?

Файндхорн снова кивнул и попытался что-то сказать. Но вместо слов получился странный клокочущий кашель, и внезапно у него на губах появились яркие кровавые пузыри. По подбородку вялой струйкой потекла кровь и медленно закапала на белоснежную накрахмаленную форменную рубашку. Николсон мгновенно вскочил на ноги, спотыкаясь подбежал к капитану и рухнул перед ним на колени.

Файндхорн улыбнулся ему и снова попытался заговорить, но опять зашелся пузырящимся кашлем, и изо рта у него хлынула кровь, яркая артериальная кровь, резко контрастирующая с белизной губ. Глаза его затуманились.

Старпом принялся лихорадочно осматривать его тело и голову в поисках раны. Сначала он ничего не видел, а затем вдруг нашел ее – он ошибочно принял рану за одну из капель крови, упавшую на рубашку капитана. Вот только это было вовсе не пятнышко, а дырка – маленькая, пустяковая на вид дырочка правильной круглой формы, краснеющая по краям. Именно это и потрясло Николсона в первую очередь: такая маленькая дырочка, такая безобидная. Почти в центре груди, но не совсем. Рана располагалась примерно в дюйме слева от грудины и в двух дюймах над сердцем Файндхорна.