Негромкий голос фон Эффена смолк, и в доме совета воцарилась тишина, глубокая и гнетущая. Для каждого мужчины и женщины остальные словно бы перестали существовать. Невероятная груда алмазов подле их ног, с варварским великолепием искрящаяся и пламенеющая в подрагивающем свете масляных ламп, производила жутковатое гипнотическое воздействие и пленила всех до единого. Постепенно, однако, Николсон вышел из оцепенения и поднял взгляд на немца. Почему-то он не ощущал горечи и не испытывал к этому человеку враждебности: через слишком многое они прошли вместе, и ван Эффен, под каким именем они его знали, перенес испытания лучше большинства, неизменно оставаясь бескорыстным, надежным и отзывчивым. Воспоминания об этом были еще слишком свежи, чтобы стереться.

– Камни с Борнео, разумеется, – тихонько рассудил старпом. – Вывезли из Банджармасина на «Керри дансер», по-другому никак. Неограненные, полагаю… Так, говорите, стоят два миллиона?

– Неограненные и черновой огранки, – кивнул фон Эффен. – И это их минимальная рыночная стоимость, за которую можно построить сотню истребителей или пару эсминцев, точно не знаю. В военное время они стоят бесконечно больше для стороны, в руки которой попадут. – Он слабо улыбнулся. – Увы, ни один из этих камешков не украсит пальчики какой-нибудь леди. Только промышленное применение, в алмазных режущих инструментах. Досадно, не находите?

Все по-прежнему молчали, на контрразведчика никто даже не взглянул. Да и смысл его слов едва ли кто уловил, поскольку в тот момент все внимание людей было поглощено столь редкостным зрелищем. И тогда фон Эффен шагнул вперед и взмахнул ногой – и куча алмазов искрящимся каскадом рассыпалась по земляному полу.

– Мусор! Цацки! – презрительно бросил он. – Какой толк в алмазах, во всех когда-либо существовавших драгоценных камнях, если две великие державы вцепились друг другу в глотки, если люди умирают тысячами, сотнями тысяч? Сам я не пожертвовал бы ни единой жизнью, даже вражеской, и за все алмазы Ост-Индии. И все же я принес в жертву множество людей и, боюсь, еще больше подверг смертельной опасности – и все это ради спасения другого сокровища, сокровища бесконечно более дорогого, чем эти вот жалкие камешки у ваших ног. Что значат несколько жизней, если за их счет можно спасти в тысячу раз больше?

– Благородство и возвышенность ваших устремлений всем нам очевидны, – едко отозвался Николсон. – Избавьте нас от дальнейшей риторики и переходите к делу.

– Я как раз к этому и подвожу, – невозмутимо продолжил немец. – Упомянутое мной сокровище находится в этом помещении, с нами, прямо сейчас. Не испытываю ни малейшего желания излишне оттягивать получение этого или добиваться драматического эффекта. – Он протянул руку. – Мисс Плендерлейт, будьте так добры.

Та воззрилась на него в полнейшем недоумении.

– Ох, да бросьте, бросьте. – Фон Эффен прищелкнул пальцами и улыбнулся пожилой леди. – Восхищаюсь вашей игрой, но ждать всю ночь я действительно не могу.

– Не понимаю, о чем вы, – глухо произнесла она.

– Может, вы перестанете отпираться, если поймете, что мне все известно. – В голосе мужчины не звучало ни злорадства, ни торжества, лишь уверенность да, пожалуй, некоторая утомленность. – Все, мисс Плендерлейт, даже про скромную церемонию в суссекской деревушке восемнадцатого февраля тысяча девятьсот второго года.

– Что вы такое несете, черт побери? – нахмурился Николсон.

– О, она-то знает, не так ли, мисс Плендерлейт? – чуть ли не с сочувствием произнес фон Эффен, поскольку женщина прямо на глазах поникла, впервые позабыв про свою чопорную осанку, а ее морщинистое лицо превратилось в безжизненную маску.

– Да, знаю, – сокрушенно кивнула она и взглянула на старпома. – Это дата моей свадьбы… нашей свадьбы с бригадным генералом Фарнхолмом. Свой сороковой юбилей мы отпраздновали на шлюпке. – Она попыталась улыбнуться, но улыбка на ее губах сразу же увяла.

Николсон уставился на нее, на ее осунувшееся личико, невидящие глаза, и мгновенно понял, что это вовсе не шутка. На него разом нахлынули воспоминания, и многие озадачивавшие его обстоятельства постепенно стали обретать ясность… Однако фон Эффен заговорил снова:

– Итак, восемнадцатого февраля тысяча девятьсот второго года. Если мне известно это, мисс Плендерлейт, мне известно все.

– Да, вам все известно, – еле слышно прошептала она.

– Пожалуйста. – Подполковник по-прежнему стоял с протянутой рукой. – Вам же не понравится, если солдаты капитана Яматы станут вас обыскивать.

– Не понравится. – Повозившись под своим выцветшим, покрытым солевыми пятнами жакетом, она расстегнула прорезиненный ремень и протянула его немцу. – Полагаю, вам нужно это.

– Благодарю. – Для человека, заполучившего то, что минуту назад он сам называл бесценным сокровищем, лицо фон Эффена почему-то не выражало ни торжества, ни довольства. – Именно это мне и нужно.

Он расстегнул кармашки на ремне, достал из них фотоотпечатки и катушки с фотопленкой и принялся изучать их в свете мерцающих масляных ламп. На минуту дом совета вновь погрузился в тишину, но в конце концов контрразведчик удовлетворенно кивнул и спрятал документы обратно в ремень.

– Надо же, все в целости и сохранности, – пробормотал он. – Столько времени, такое расстояние – и все целое.

– Да что же это такое, черт побери? – раздраженно выпалил Николсон.

– Это? – Фон Эффен бросил взгляд на ремень, который как раз надевал на себя. – Это, мистер Николсон, то, ради чего все было не напрасно. Причина всех действий и страданий последних дней, причина, по которой потопили «Керри дансер» и «Вирому», причина, по которой погибло столько людей. Это то, ради чего мои союзники готовы были пойти на все, лишь бы не дать вам добраться до Тиморского моря. Именно ради этого капитан Ямата и находится здесь, хотя я сомневаюсь, что он сам об этом знает. Это…

– Ближе к делу! – не выдержал старший помощник.

– Прошу прощения. – Немец застегнул ремень. – Здесь содержатся полные и детальные планы намеченного вторжения Японии в Северную Австралию. Зашифрованные, разумеется. Японские шифры практически не поддаются взлому, однако, по сведениям нашей контрразведки, некоему человеку в Лондоне это все же по силам. И если бы кому-то из вас удалось добраться с этими документами до Лондона, для союзников они оказались бы настоящим подарком судьбы.

– Боже мой! – ошеломленно воскликнул Николсон. – Но откуда они взялись?

– Вот этого я не знаю, – покачал головой фон Эффен. – В противном случае сведения подобной значимости в чужие руки не попали бы, надо полагать. Вдумайтесь, мистер Николсон: планы полномасштабного вторжения с указанными задействованными соединениями, временем, датами, местами – со всеми данными! Да заполучи их англичане или американцы, японцы оказались бы отброшены на три месяца назад, а то и на полгода. А на нынешней ранней стадии войны подобный откат мог бы оказаться для них фатальным, так что вам должно быть понятно их стремление вернуть документы. И что тогда стоят алмазы по сравнению с этими сведениями, а, мистер Николсон?

– Да уж, действительно, – пробормотал тот машинально, мыслями пребывая где-то далеко.

– Но теперь у нас и планы, и алмазы. – В голосе немца по-прежнему отсутствовали нотки торжества. Он вновь коснулся носком ноги кучи драгоценных камней. – Пожалуй, я несколько переусердствовал со своим презрением к ним. Все-таки они обладают собственной уникальной красотой.

– Действительно. – Физически ощущая во рту горечь поражения, старший помощник все же сохранял на лице бесстрастность. – Фантастическое зрелище, ван Эффен.

– Любуйтесь, пока можете, мистер Николсон, – прорезался сквозь колдовские чары холодный и резкий голос Яматы, разом вернув всех в реальность. Офицер прикоснулся к верхушке горки алмазов острием меча, и посыпавшиеся камни заиграли ярким белым огнем. – Они действительно прекрасны, но красота их открывается лишь тому, у кого есть глаза.

– И что это значит? – вскинулся старпом.

– Лишь то, что полковник Кисеки получил приказ вернуть алмазы и доставить их в целости в Японию. О пленных ничего не говорилось. Вы убили его сына. Вы еще поймете, что я имел в виду.

– Дайте догадаюсь. – Во взгляде Николсона читалось презрение. – Лопата, яма шесть на два фута, а потом выстрел в затылок. Восточная культура – как же, весьма наслышаны.

Ямата скривил губы в подобии улыбки:

– Не так быстро, чисто и легко, уж будьте уверены. У нас своя культура, как вы выразились, и подобная вульгарность нам претит.

– Капитан Ямата. – Фон Эффен смотрел на японца, едва заметно сощурившись, – более никаких эмоций на его лице не угадывалось.

– Да, подполковник?

– Вы… Вы не можете так поступить. Этот человек не шпион, чтобы его расстреливать без суда. Он даже не военнослужащий. Юридически он некомбатант.

– Конечно-конечно. – Капитан не пытался скрыть иронию. – На настоящий момент он виновен всего-навсего в смерти четырнадцати наших моряков и летчика. Страшно даже подумать, какую он учинил бы бойню, будь он комбатантом. К тому же он убил сына Кисеки.

– Не он. Сиран подтвердит.

– Пускай объяснит это полковнику, – пожал плечами Ямата и убрал меч в ножны. – Но все это лишь бессмысленные препирательства. Нам пора, идемте. Скоро прибудет наш грузовик.

– Грузовик? – удивленно переспросил фон Эффен.

– Мы оставили его в миле отсюда, – усмехнулся японский офицер. – Не хотели тревожить ваш сон. В чем дело, мистер Николсон? – вдруг рявкнул он.

– Ни в чем, – быстро ответил старший помощник. До этого он смотрел через проем наружу, и на его лице невольно отразилось возбуждение, но он был уверен, что успел отвести взгляд к тому времени, когда Ямата заметил его эмоцию. – Грузовика пока нет, и мне хотелось бы задать ван Эффену пару вопросов. – Он надеялся, что его голос прозвучал небрежно.

– Что ж, у нас еще есть минута-другая, – согласился японец. – Может, мне тоже будет интересно. Только быстро.

– Благодарю. – Николсон повернулся к фон Эффену. – Просто ради интереса, кто передал мисс Плендерлейт алмазы и планы?

– Какое теперь это имеет значение? – вяло отозвался тот. – Все это уже в прошлом.

– Пожалуйста, – настаивал моряк. Внезапно стало жизненно важно потянуть время. – Мне и вправду хотелось бы знать.

– Хм, так и быть, расскажу. – Немец окинул моряка любопытным взглядом. – И то и другое находилось у Фарнхолма, причем на протяжении почти всего времени. Могли бы и сами догадаться, раз все это в конце концов оказалось у мисс Плендерлейт. Откуда у него секретные документы, я не знаю, алмазы же ему передали голландские власти на Борнео.

– Должно быть, они очень ему доверяли, – усмехнулся Николсон.

– Именно. И на то у них имелись все основания. Благонадежность Фарнхолма не подлежала сомнению. Это был бесконечно изобретательный и одаренный человек, и он знал Восток, особенно острова, как никто другой. Нам достоверно известно, что он владел по меньшей мере четырнадцатью азиатскими языками.

– Кажется, вам многое о нем известно.

– Разумеется. Выяснять все возможное о таких людях входит в наши обязанности, не говоря уже о простом человеческом интересе. Фарнхолм был одним из наших заклятых врагов. По имеющимся у нас сведениям, он более тридцати лет проработал в английской секретной службе.

В помещении раздалась пара сдавленных возгласов удивления, люди зашептались. Даже Ямата снова уселся на скамейку и подался вперед, опершись локтями на колени. На его смуглом лице отражался живейший интерес.

– В секретной службе! – Старпом протяжно присвистнул от удивления и недоверчиво потер лоб рукой. На самом деле догадался он об этом уже минут пять назад, а сейчас, прикрывшись рукой, на какую-то долю секунды бросил взгляд в сторону, через входной проем дома совета. Затем он снова посмотрел на фон Эффена. – Но ведь мисс Плендерлейт говорила, будто несколько лет назад он командовал полком в Малайе.

– Совершенно верно, командовал, – улыбнулся немецкий контрразведчик. – По крайней мере, создавал видимость.

– Продолжайте же, продолжайте! – Капитана Файндхорна тоже увлек рассказ.

– Да продолжать особо и нечего. Японцы и я узнали о пропавших планах уже через несколько часов после кражи. При официальной поддержке японских властей я занялся их розыском. Мы не рассчитывали, что Фарнхолм еще и алмазы с собой возьмет, – с его стороны это был гениальный ход. Камни играли двойную роль: помимо финансовых средств, они служили отвлекающим маневром. Опознай его кто-нибудь под личиной бродяги-алкоголика, он смог бы откупиться. А если бы его в чем-то заподозрили и обнаружили при нем алмазы, то решили бы, будто из-за них-то он и притворяется бездельником и странно себя ведет, и на этом успокоились бы. Наконец, если бы японцы проведали, на каком корабле он плывет, то, вероятно, из жадности или же естественного желания вернуть столь ценный в военное время товар дважды подумали бы, стоит ли его топить, ведь можно убить двух зайцев одним выстрелом: спасти и планы, и драгоценные камни. Говорю вам, Фарнхолм был гением. Ему просто дьявольски не везло.

– Его надежды не сбылись, – заметил Файндхорн. – Почему «Керри дансер» все-таки потопили?

– Тогда японцы не знали, что он на борту, – объяснил фон Эффен. – Но Сиран знал, и знал с самого начала. Подозреваю, он охотился за алмазами, поскольку некий изменник из голландских чиновников затеял двойную игру и сообщил ему информацию – за обещанную долю добычи, когда Сиран заполучит камни. Разумеется, он не увидел бы ни гульдена. Так же как и японцы.

– Хорошая попытка опорочить меня, – спокойно проговорил Сиран, впервые за весь вечер подав голос. – Камешки ушли бы японцам, нашим добрым друзьям и союзникам. Таково было наше намерение. Мои два матроса не дадут соврать.

– Доказать обратное будет непросто, – безразлично отозвался немец. – Но твое предательство этой ночью говорит о многом. Не сомневаюсь, хозяева бросят своему шакалу кость. – Немного помолчав, он продолжил: – Фарнхолм заподозрил, кто я такой, лишь в самом конце, когда мы уже несколько дней пробыли в шлюпке. Но мне его подлинная личность была известна с самого начала, вот я и обрабатывал его, даже пил с ним. Сиран несколько раз видел нас вместе и наверняка решил, будто мы с бригадным генералом больше чем друзья, – такую ошибку мог допустить любой. Думаю, поэтому-то он и спас меня, точнее, не выбросил за борт, когда «Керри дансер» тонула. Он был уверен, что мне известно местонахождение алмазов или что я выведал это у Фарнхолма.

– Еще одна ошибка с моей стороны, – сухо признал Сиран. – Надо было просто утопить тебя.

– Надо было. Тогда ты, может, и заполучил бы два миллиона. – Фон Эффен задумался, затем обратился к японскому офицеру: – Скажите, капитан Ямата, не наблюдалось ли за последнее время необычной активности английских военных кораблей в здешних водах?

– Откуда вы знаете? – удивился японец.

– Вероятно, эсминцы? – проигнорировал его вопрос контрразведчик. – Появляются ночью?

– Совершенно верно, – и вовсе поразился Ямата. – Каждую ночь приближаются к Яванскому Лбищу, в восьмидесяти милях отсюда, и перед рассветом отступают, прежде чем успевают прилететь наши самолеты. Но как…

– Подобные действия англичан легко объяснимы. На рассвете того дня, когда была потоплена «Керри дансер», Фарнхолм более часа провел в радиорубке. Почти наверняка он сообщил, как надеется вырваться – на юг через Яванское море. Севернее Индонезии союзнические корабли заходить не осмеливаются – это было бы чистейшим самоубийством. Вот они и патрулируют юг, по ночам подбираясь поближе. Могу предположить, что еще один их корабль дежурит возле Бали. Не пытались разобраться с незваными гостями, капитан Ямата?

– Увы, – безрадостно отозвался японец. – Здесь у нас только один корабль, нашего командира полковника Кисеки. Он быстрый, но слишком маленький – всего лишь баркас, по сути, передвижная радиостанция. В этих местах связь очень плохая.

– Понятно. – Фон Эффен снова повернулся к Николсону. – Остальное очевидно. В какой-то момент Фарнхолм пришел к выводу, что для него уже опасно носить с собой алмазы, так же как и планы. Планы, полагаю, он передал мисс Плендерлейт еще на «Вироме», а камни – на острове, освободил свой саквояж и наполнил его гранатами… В жизни не встречал человека храбрее.

Помолчав немного, он продолжил:

– Злополучный мулла-отступник таковым и являлся, никакого прикрытия у него не было, и ту историю бригадный генерал сочинил экспромтом, с привычной ему дерзостью обвинив другого в том, чем занимался он сам… И последнее: хочу извиниться перед мистером Уолтерсом. – Контрразведчик слабо улыбнулся. – Той ночью на «Вироме» по чужим каютам шастал не только Фарнхолм. Я провел более часа в радиорубке, пока мистер Уолтерс спал беспробудным сном. Я всегда ношу с собой средства, позволяющие людям полностью отключиться.

Названный моряк ошарашенно уставился на него, затем, припомнив свое состояние на следующее утро, перевел взгляд на Николсона, и тот тоже вспомнил тогдашний внешний вид Уолтерса – помятый, бледный и нездоровый. Радист понимающе кивнул, и немец заговорил снова:

– Я искренне прошу извинения, мистер Уолтерс, но мне пришлось сделать это, чтобы отправить сообщение. Радист я умелый, однако времени мне понадобилось много. Каждый раз, когда кто-нибудь проходил по коридору, сердце у меня так и замирало. Но в конце концов я справился.

– Курс, скорость и координаты, верно? – мрачно подхватил Николсон. – Плюс требование не бомбить танки с топливом. Вы хотели, чтобы «Вирому» только остановили, так ведь?

– В целом да, – подтвердил фон Эффен. – Хотя я и не ожидал, что японцы подойдут к выполнению задачи с таким усердием. Но не забывайте, что без моего сообщения об алмазах на борту они наверняка разнесли бы танкер в клочья.

– Значит, мы все обязаны вам жизнью, – с горечью отозвался старший помощник. – Что ж, спасибо вам огромное.

На протяжении нескольких напряженных секунд он потухшими глазами, затем осторожно скосил глаза в сторону. Никому и в голову не пришло отследить новое направление его взгляда, потому что для всех этот взгляд был пустым и невидящим. Вот только в действительности он был очень даже видящим – уж сам-то Николсон теперь в этом нисколько не сомневался. За прошедшие минуты Маккиннон переместился, и переместился дюймов на шесть, а то и на девять, и отнюдь не в судорожных непроизвольных корчах человека, в бессознательном состоянии реагирующего на глубинную боль, но в скрытных, четко скоординированных движениях человека в ясном сознании, сосредоточенного на тихом перемещении по земле, столь тихом, столь бесшумном, с такой неуловимой скоростью, что заметить это мог лишь тот, у кого нервы были напряжены до сверхчувствительности, – а именно в таком состоянии Николсон и пребывал. Ошибки быть не могло: там, где изначально на земле в полоске света из проема лежали голова, плечи и руки боцмана, теперь оставались лишь его затылок с темными волосами да загорелое предплечье. Медленно и безучастно, сохраняя на лице бесстрастную маску, старпом снова перевел взгляд на собравшихся. Фон Эффен между тем продолжал вещать, с любопытством поглядывая на него:

– Как вы уже могли догадаться, мистер Николсон, во время авианалета Фарнхолм прятался в кладовой, поскольку сидел с двумя миллионами фунтов на коленях и не собирался рисковать ни пенсом ради старомодных представлений о мужестве, чести и порядочности. Я же оставался в столовой, потому что не собирался стрелять в своих союзников, и если вы вспомните тот единственный раз, когда я все-таки выстрелил – а именно в моряка на рубке подводной лодки, – то вспомните и то, что я промахнулся. Очень убедительно промахнулся, как мне показалось. И после первоначальной атаки на «Вирому» ни один японский самолет больше нас не обстреливал – и когда мы садились на шлюпки, и когда отплывали, – потому что я посигналил им фонарем с крыши ходовой рубки. По той же причине не потопила нас и подводная лодка: навряд ли ее капитан получил бы благодарность, вернись он на базу и доложи, что отправил на дно Южно-Китайского моря алмазы стоимостью в два миллиона. – Немец улыбнулся, и опять без всякого веселья. – Наверняка вы помните, что я хотел сдаться подводникам, – вы отнеслись к этому весьма враждебно.

– Почему же тогда нас обстрелял тот истребитель?

– Кто его знает? – пожал плечами фон Эффен. – Может, с отчаяния. К тому же его сопровождал гидроплан, который мог бы подобрать одного-другого спасшегося.

– Кого-то вроде вас?

– Кого-то вроде меня, – кивнул контрразведчик. – Вскоре после этого, в один из ночных штилей, Сиран обыскал мою сумку и понял, что алмазов у меня нет. Я видел его возню, но мешать ему не стал, все равно в ней ничего не было. К тому же это снизило мои шансы получить нож в спину, что произошло с его следующим подозреваемым, бедолагой Ахмедом. Сиран снова не угадал. – Фон Эффен взглянул на того с нескрываемым презрением. – Насколько я понимаю, мулла проснулся, когда ты рылся в его вещах?

– Это был несчастный случай, – беспечно махнул рукой капитан «Керри дансер». – У меня нож соскользнул.

– Жить тебе осталось недолго, Сиран, – произнес немец со странной интонацией, словно оглашая пророчество, и презрительная усмешка на лице предателя постепенно растаяла. – Ты слишком злой, чтобы жить.

– Суеверная чушь! – Улыбка Сирана снова вернулась, и еще даже шире.

– Посмотрим, посмотрим. – Фон Эффен снова перевел взгляд на старшего помощника. – Собственно, на этом все, мистер Николсон. Думаю, вы уже догадались, почему Фарнхолм огрел меня бутылкой, когда к нам подошел торпедный катер. Он был вынужден, поскольку намеревался спасти ваши жизни. Очень, очень благородный человек. И очень сообразительный. – Мужчина повернулся к мисс Плендерлейт. – Вы, кстати, тоже напугали меня, когда заявили, что бригадир оставил свои вещи на острове. Впрочем, я быстро смекнул, что поступить так он не мог, поскольку вернуться туда у него уже не получилось бы. И следом я догадался, что алмазы и планы у вас. – В его взгляде на женщину читалось сочувствие. – Вы очень отважная леди, мисс Плендерлейт. И не заслуживаете всего этого.

Немецкий контрразведчик умолк, и снова в доме совета воцарилась глубокая и гнетущая тишина. То и дело в беспокойном сне испуганно всхлипывал мальчик, и тогда Гудрун бережно качала его на руках, и он успокаивался и стихал. Ямата с мрачным выражением на своем орлином лице созерцал алмазы под ногами и определенно не спешил с выходом. Почти все пленники глазели на фон Эффена, кто с удивлением, кто с полнейшим недоверием. За спиной у них стояли солдаты, человек десять-двенадцать, все настороженные и бдительные, все с оружием на изготовку. Николсон рискнул в последний раз взглянуть на входной проем, и у него перехватило дыхание и непроизвольно сжались кулаки. Выход и прямоугольник света за ним оказались совершенно пустыми. Маккиннон исчез. Неторопливо, напустив на себя небрежный вид и беззвучно выдохнув задержанный в легких воздух, Николсон отвернулся – и поймал на себе внимательный взгляд немца. Внимательный и понимающий. В следующее мгновение фон Эффен тоже посмотрел через входной проем – целенаправленно, продолжительно, – а потом снова на старшего помощника. Словно ледяная волна, нахлынуло на моряка ощущение крушения, и в голову ему пришла лихорадочная мысль, успеет ли он вцепиться в горло немцу, прежде чем тот заговорит. Вот только этим он ничего не добьется, лишь отсрочит неизбежное. Даже если убьет его. Впрочем, Николсон понимал, что обманывает себя. У него не было ни малейшего шанса – а если бы и был, даже с целью спасения их жизней он не смог бы причинить вред этому человеку. Ведь он в долгу перед фон Эффеном за жизнь Питера. Той ночью немец запросто мог освободиться и самостоятельно, как-никак осьминог был не таким уж большим. Мог бы бросить мальчика и освободиться обеими руками, однако он продолжал держать ребенка на руках, снося сущую пытку на ноге… Фон Эффен улыбнулся ему, и старпом понял, что уже слишком поздно пытаться помешать ему заговорить.

– Превосходная работа, не правда ли, мистер Николсон?

Моряк ничего не ответил, зато вышел из задумчивости Ямата.

– Что еще за работа, подполковник? – озадаченно поинтересовался он.

– Ах, да вся операция, – махнул рукой немец. – От начала до конца. – Он неодобрительно усмехнулся, и Николсон почувствовал, как у него застучала кровь в висках.

– Понятия не имею, о чем вы толкуете, – проворчал японец и встал. – Время отправляться. Я слышу шум грузовика.

– Отлично. – Фон Эффен с видимым усилием согнул покалеченную ногу, практически не действующую после нападения осьминога и осколочного ранения в бедро. – На встречу с вашим полковником? Сегодня вечером?

– Менее чем через час, – ответил Ямата. – Сегодня вечером полковник Кисеки принимает у себя в особняке важных начальников и руководителей. Его сын мертв, но долг перемалывает скорбь. Перемалывает, обратите внимание, но не уничтожает. И вид этих пленников, несомненно, принесет облегчение его опечаленному сердцу.

Николсон содрогнулся. «Кто-то ходит по моей могиле», – подумал он не без иронии. Даже без этого едва ли не садистского предвкушения в интонации японского офицера старший помощник не строил иллюзий насчет уготованной ему участи. На мгновение ему припомнились слышанные им истории о японских зверствах в Китае, но он решительно отмахнулся от подобных мыслей. На краю гибели не стоит отягощать разум всякими ужасами, в этом его единственная надежда. Вот только надежды у него и не осталось. Даже если снаружи ждет Маккиннон – ну что он сможет сделать, кроме как погибнуть? Мысль о том, что боцман попытается сбежать, даже не приходила Николсону в голову. Не такой Маккиннон человек. Тем временем снова заговорил фон Эффен:

– А потом? Когда полковник посмотрит на пленников? Вы приготовили для них жилье?

– Жилье им не понадобится, – грубо отрезал японец. – Разве что похоронная команда.

– Я не шучу, капитан Ямата, – сухо произнес фон Эффен.

– Как и я, подполковник, – отрезал улыбающийся японский офицер.

Во внезапно нависшей тишине раздался скрип тормозов и краткий рев двигателя грузовика, въехавшего на территорию кампонга. Капитан Файндхорн прочистил горло:

– Капитан Ямата, в нашей группе я главный. Позвольте мне напомнить вам о международных соглашениях на период ведения военных действий. – Голос у него был тихим и хриплым, однако отнюдь не лишенным твердости. – Как капитан британского торгового флота, я требую…

– Молчать! – завизжал Ямата с уродливо исказившимся лицом. В следующую секунду он понизил голос практически до шепота, но этот вкрадчивый шепот пугал даже больше разгневанного крика. – Ничего вы не требуете, капитан. Не в том вы положении, чтобы требовать. Международные соглашения! Ха! Плевать мне на ваши международные соглашения. Они для слабаков, простаков и детишек. А сильный обойдется без них. Полковник Кисеки слыхом не слыхивал о каких-то там соглашениях. Полковник Кисеки знает лишь то, что вы убили его сына. – Офицер весьма убедительно изобразил содрогание. – Мне никто не страшен, но полковника Кисеки я боюсь. Его все боятся. Он страшный человек, независимо от обстоятельств. Спросите у своего дружка, уж он-то наслышан о нем. – Ямата указал на Телака, стоящего между двумя вооруженными солдатами позади англичан.

– Он не человек. – Весь левый бок Телака густо покрывали длинные раздувшиеся подтеки свернувшейся крови. – Он изверг. Бог накажет полковника Кисеки.

– Ах вот как? – Офицер что-то выпалил на японском, и от сильного удара прикладом по лицу Телак отлетел к стене. – Да, они наши союзники, – промурлыкал Ямата извиняющимся тоном, – но их приходится воспитывать. В частности, они не должны позволять себе плохо отзываться о наших командирах… Как я сказал, полковник Кисеки – страшный человек независимо от обстоятельств. Но теперь, когда его единственный сын убит… – Зловеще понизив голос, он умолк совсем.

– И что сделает полковник Кисеки? – с полнейшим равнодушием поинтересовался фон Эффен. – Разумеется, женщины и дети…

– О, с них-то как раз и начнут, и быстро для них это не кончится. – Капитан Ямата словно обсуждал приготовления к светскому приему в саду. – Полковник Кисеки – знаток своего дела, художник, с позволения сказать, и для людей менее значительных, вроде меня, наблюдать за его действиями весьма познавательно. Он полагает, что душевные страдания не менее важны, чем физическая боль. – Офицер все больше увлекался затронутой темой, явно находя в ней удовольствие. – Например, основное внимание он будет уделять мистеру Николсону.

– Разумеется, – пробормотал немец.

– Разумеется. Итак, он будет игнорировать мистера Николсона – поначалу то есть. Вместо него он сосредоточится на ребенке. А может, и пощадит мальчика. Не знаю, у него странная слабость к маленьким детям. – Ямата озабоченно нахмурился, затем лицо его прояснилось. – Значит, он возьмется за девушку, которая с огромным шрамом. Сиран рассказал, что она и Николсон очень дружны, если не сказать больше. – Японец задержал взгляд на Гудрун, и выражение лица японца мгновенно пробудило в душе старшего помощника жажду крови. – У полковника Кисеки к дамам особый подход, особенно к молодым: весьма изощренная комбинация ложа из молодого бамбука и пытки водой. Возможно, вы слышали о них, подполковник?

– Слышал. – В первый раз за весь вечер фон Эффен улыбнулся. Улыбку его нельзя было назвать приятной, и Николсона впервые охватил страх, впервые он ощутил уничтожающую реальность полного поражения. Немец играл с ним, играл как кошка с мышкой, садистски оказывая ложную поддержку, на деле же только и выжидая момента ударить. – Да, я действительно слышал об этих средствах. Представление обещает быть крайне интересным. Полагаю, мне позволят наблюдать за этим, хм, празднеством?

– О, вы будете почетным гостем, мой дорогой подполковник, – промурлыкал Ямата.

– Превосходно, превосходно. Как вы сказали, это будет весьма познавательно. – Вяло махнув рукой в сторону пленников, фон Эффен поинтересовался: – Так вы допускаете, что полковник Кисеки будет, хм, допрашивать их всех? Даже раненых?

– Они убили его сына, – сухо напомнил японский офицер.

– И то верно. Они убили его сына. – Немецкий контрразведчик снова посмотрел на англичан, и в глазах его читались лишь суровость и холод. – Но один из них пытался убить меня. Надеюсь, полковник Кисеки не очень расстроится, если получит на одного меньше?

– Не совсем понимаю… – начал было удивленный Ямата.

– Один из них пытался убить меня, – отчеканил фон Эффен. – Кое с кем из них у меня личные счеты. И я был бы весьма признателен вам, капитан Ямата, если вы позволите мне свести их прямо сейчас.

Японец оторвал взгляд от солдата, собиравшего алмазы обратно в распоротую сумку, и задумчиво потер подбородок. Николсон вновь ощутил, как у него застучала кровь в висках, и ему потребовалось приложить усилия, чтобы успокоить дыхание. Он сомневался, что кто-либо еще понимает суть происходящего.

– Полагаю, это наименьшее, на что вы имеете право… А мы вам очень многим обязаны. Вот только полковник… – Внезапно с лица Яматы исчезли сомнение и неуверенность, и он улыбнулся. – Ну конечно! Вы же старший офицер союзной армии. Ваш приказ…

– Благодарю вас, капитан Ямата, – перебил его немец. – Считайте, что вы его получили. – Он резко развернулся, стремительно проковылял к пленникам, наклонился и схватил Гордона за грудки. С яростью подняв свою жертву на ноги, он процедил: – Я долго этого дожидался, крысеныш. Давай-ка прогуляемся.

Не обращая внимания на сопротивление Гордона, его искаженное от ужаса лицо и бессвязные выкрики о невиновности, фон Эффен отволок стюарда на свободное пространство в задней части дома совета, как раз напротив входного проема, и грубо швырнул его на землю возле стены хижины. Распластанный почти в полный рост, с выражением безумной паники в каждой черточке своей уродливой физиономии, Гордон вскинул руку в жалкой защите.

Ненадолго оставив свою жертву, немец прохромал к стоящему на помосте старейшин японскому солдату, который под одной мышкой держал личную винтовку, а под другой – карабин Фарнхолма. С небрежной уверенностью человека, не ожидающего встретить ни вопросов, ни сопротивления, фон Эффен бесцеремонно вырвал у японца карабин, убедился, что оружие полностью заряжено, переключил его на автоматический режим огня и проковылял обратно к Гордону, лежащему возле стенки. Неестественно выпучив глаза, тот лишь тихонько подвывал да судорожно втягивал в себя воздух – и это были единственные звуки в помещении. Все взгляды были обращены на этих двух мужчин: кто смотрел с жалостью, кто с гневом, кто с предвкушением или же полным непониманием. На лице Николсона не отражалось никаких эмоций, и то же самое можно было бы сказать и о лице Яматы, однако его выдавал кончик языка, медленно блуждающий по губам. Тем не менее никто из присутствующих не произнес ни слова и не пошевелился. Никто даже мысли не допускал заговорить или что-то предпринять. Вот-вот должен был погибнуть человек, должно было совершиться убийство, но нечто необъяснимое в наэлектризованной атмосфере хижины удерживало всех присутствующих от возгласов и уж тем более от вмешательства. А когда вмешательство все же произошло – внезапная, резкая встряска, разом сбросившая чары, подобно разбившему изысканный хрусталь камню, – произошло оно снаружи, в кампонге.

Пронзительный вопль на японском заставил все головы повернуться ко входу. В следующее мгновение с той стороны донесся шум короткой, но ожесточенной схватки, затем снова крик и омерзительный глухой звук, как если бы мясницким топором разрубили арбуз, после чего наступила кратковременная и жутковатая тишина, а потом с ревом извергнулся огонь с дымом, и по проему и большей части стены с невероятной скоростью разбежались потрескивающие языки пламени.

Капитан Ямата успел сделать пару шагов к выходу и открыть рот для приказа, да так с открытым ртом и умер: пули из карабина фон Эффена разорвали ему половину груди. Отрывистый грохот автоматического оружия прозвучал внутри хижины оглушающе, полностью перекрыв рев пламени. Сержант на помосте умер следующим, потом рядовой рядом с ним, а затем огромный красный цветок распустился прямо из центра лица Сирана – а немецкий контрразведчик так и стоял, припав к методично подпрыгивающему карабину в руках, с застывшим на спусковом крючке пальцем и лицом, словно высеченным из камня. Он пошатнулся, когда первая пуля из японской винтовки пронзила верхнюю часть его плеча, а после второй, ударившей его в бок, подобно стенобитному тарану, споткнулся и упал на колено, и все же на лице его не дрогнул ни единый мускул, а указательный палец на крючке только напрягся еще сильнее. Лишь это и успел увидеть Николсон, перед тем как броситься под ноги солдату, прицелившемуся в немца. Оба покатились по полу, сцепившись в сплошной извивающийся клубок. Ударив несколько раз прикладом по темнеющему пятну лица перед собой, старший помощник снова вскочил на ноги и отбил в сторону блеснувший штык другого солдата, одновременно с яростью пнув того в пах.

Уже схватившись с новым противником и сомкнув руки на его цыплячьей шее, Николсон заметил, что Уолтерс, Эванс и Уиллоби тоже на ногах и как безумные бьются в полумгле, ощущающейся едва ли не потусторонней из-за красного зарева пламени и наполняющего помещение едкого удушливого дыма. Еще он заметил, что карабин фон Эффена смолк, зато за отдающим сосновой смолой пламенем, почти полностью объявшим выход, строчит пулемет, со скорострельностью повыше. А потом старпом позабыл обо всем этом, потому что кто-то сзади обхватил его локтем за шею и принялся душить, зловеще не издавая ни звука. Глаза Николсона застлал красный туман, испещряемый искрами и вспышками, и он понял, что это его собственная кровь пульсирует у него в голове, а вовсе не полыхающие стены дома совета. Силы оставляли Николсона, и он уже соскальзывал во мрак, как вдруг смутно услышал, как вскрикнул от боли его противник, и затем ощутил, как Маккиннон стремительно тащит его под руку к выходу. Однако было слишком поздно, по крайней мере, для старшего помощника. Рухнувшая с крыши пылающая балка нанесла ему лишь скользящий удар по голове и плечу, но в его ослабленном состоянии этого оказалось достаточно, даже более чем достаточно, и его накрыла тьма.

Николсон пришел в себя почти через минуту, распластанный под стеной хижины, ближайшей к горящему строению с подветренной стороны. Он смутно осознавал, что вокруг него стоят и двигаются люди, что мисс Плендерлейт стирает кровь и копоть с его лица, различал и устремленный в темное беззвездное небо столб пламени над домом собраний, одна стена и часть крыши которого уже были уничтожены, а остальному явно оставалось совсем недолго.

Наконец сознание вернулось полностью, и старший помощник неуклюже поднялся на ноги, совершенно не обращая внимания на мисс Плендерлейт. Теперь ему стало ясно, что стрельба полностью прекратилась, и еще издалека доносился рев грузовика, то стихающий, то вновь возрастающий, когда водитель поддавал газу, – очевидно, те немногие японцы, что уцелели, в панике удирали из деревушки.

– Маккиннон! – громко позвал Николсон, чтобы его было слышно сквозь треск пожара. – Маккиннон! Где ты?

– Он где-то за тем домом, – ответил ему Уиллоби, указывая на полыхающий дом совета. – С ним все в порядке, Джонни.

– Все вышли? Кто-нибудь остался внутри? – допытывался старпом. – Отвечайте же, ради бога!

– По-моему, все вышли, сэр, – неуверенно проговорил второй механик. – Точно знаю, что там, где мы сидели, никого не осталось.

– Слава богу, слава богу! – Но в следующее мгновение Николсон снова всполошился: – А ван Эффен?

Все вокруг молчали.

– Вы слышали, что я спросил! Ван Эффен вышел? – Заметив Гордона, он коршуном налетел на него и схватил за плечо. – Ван Эффен остался там? Ты был ближе всех к нему!

Стюард лишь невидяще таращился на него. В его округлившихся глазах по-прежнему стоял ужас, губы дергались и кривились, однако внятные слова упорно ему не давались. Николсон яростно влепил Гордону пощечину, затем вторую тыльной стороной руки и тут же снова схватил его, прежде чем тот повалился на землю.

– Отвечай, или я убью тебя! Ты оставил ван Эффена в доме?

Гордон судорожно кивнул, на его бледной физиономии проступил красный отпечаток ладони старпома.

– Ты оставил его там? – недоверчиво вскричал Николсон. – Оставил в этом аду?

– Он хотел меня застрелить! – заскулил помощник буфетчика. – Он хотел меня убить…

– Чертов идиот! Да он спас тебе жизнь! Он спас всех нас!

С яростью оттолкнув Гордона, так что тот отлетел прочь, и отмахнувшись от пары человек, пытавшихся его удержать, старпом в десять шагов достиг дома советов и прыгнул через затянутый пламенем проем, прежде чем осознал, что же он творит.

Жар внутри обрушился на него сродни физическому удару. Накатил чудовищной волной жгучей боли, обволок с ног до головы. Перегретый воздух, уже практически лишенный живительного кислорода, ожег мужчине легкие, словно сам огонь. В нос ему ударил запах собственных опаленных волос, а глаза залило слезами, да так, что, будь в хижине хоть сколько-то темнее, он бы неминуемо ослеп, однако неистовое красное сияние пламени в яркости не уступало полуденному солнцу.

К счастью, обнаружить фон Эффена удалось почти сразу. Опираясь на локоть, тот полулежал на земле возле противоположной стены, все еще не тронутой пожаром. Его рубашка цвета хаки и тиковые брюки были пропитаны кровью, лицо покрывала мертвенная бледность. Задыхаясь, хватая ртом столь необходимый воздух – и не получая его, – Николсон как мог быстро двинулся к немцу. Он понимал, что нужно спешить: в подобной атмосфере человеку под силу продержаться лишь считаные секунды, самое большее, полминуты. Одежда на старпоме уже тлела, а в разорванных местах ткань по краям и вовсе начинала гореть красными языками пламени. Надрывающиеся легкие не снабжали кислородом стремительно слабеющее тело, изнемогающее от этого жара доменной печи.

Фон Эффен встретил моряка рассеянным взглядом, нисколько не изменившись в лице и не издав ни звука. Да он уже полумертвый, подумал Николсон. Одному богу известно, как немцу вообще удалось продержаться в этом пекле так долго. Старший помощник нагнулся над раненым и попытался оторвать его пальцы от скобы и спускового крючка карабина, однако сразу же отказался от замысла – рука практически приросла к металлу оружия. Но терять время было нельзя, – возможно, уже и так было слишком поздно. Обливаясь потом, едва держась на ногах, Николсон собрал всю свою волю и в нечеловеческом усилии поднял фон Эффена на руки.

Он преодолел половину расстояния до проема в стене, когда раздался громкий треск, заглушивший даже рев пламени. Старпом резко остановился, и как раз вовремя: прямо перед ним в пиротехническом извержении искр и раскаленных угольков на землю рухнуло несколько полыхающих и дымящихся брусьев с крыши. Выход оказался заблокирован. Николсон запрокинул голову и, жмурясь от жгучей боли в глазах и заливающего их пота, быстро посмотрел вверх. Сквозь пелену ему померещилось, будто перекошенная крыша уже обваливается прямо на него, и он не стал больше мешкать. Нырнув в пламя, Николсон в четыре шага преодолел горящие брусья, преграждавшие путь к выходу, и эти четыре шага продлились для него целую вечность. Брюки старпома, успевшие полностью высохнуть, разом вспыхнули, и его ноги мгновенно оказались заключенными в пыточные коконы огня, голодные языки которого лизали и голые руки, удерживающие на себе вес фон Эффена. Раскаленные мечи пламени пронзили подошвы обуви, словно бы сдирая с них кожу, и в нос ему ударила тошнотворная вонь обгорелой плоти. Сил у него уже не осталось, покидало его и сознание – пространство, время, какой-либо смысл просто перестали существовать, – когда его руки и плечи вдруг почувствовали на себе чью-то хватку, и в следующее мгновение Николсон оказался на прохладном, сладостном, живительном воздухе ночи.

Проще всего на свете ему было бы передать спасенного в предупредительно протянутые руки и рухнуть на землю, позволив дожидающейся волне бесчувствия подхватить себя и унести в милосердное забытье, и искушение поддаться было практически непреодолимым. И все же старпом не сделал этого, просто стоял, широко расставив ноги, и жадно втягивал воздух в легкие, не в состоянии надышаться как следует. По прошествии нескольких секунд его сознание начало проясняться, дрожь в ногах унялась, и тогда он разглядел, что вокруг него стоят Уолтерс, Эванс и Уиллоби. Протиснувшись между ними, Николсон понес фон Эффена к ближайшей хижине, располагающейся с подветренной стороны от пожара.

Медленно, с бесконечной осторожностью он опустил раненого на землю и принялся расстегивать на нем простреленную и окровавленную рубашку. Бессильными руками немец перехватил его запястья.

– Вы лишь напрасно тратите время, мистер Николсон. – Его шепот через сочащуюся изо рта кровь был едва различим на фоне рева пожара.

Вопреки протестам фон Эффена, старший помощник откинул края рубашки в стороны и тут же поморщился от увиденного. Если немцу и суждено было выжить, его необходимо было перевязать, причем немедленно. Николсон быстро стянул с себя искромсанную и обугленную рубашку, разорвал ее на части, которые скомкал и наложил на раны. Затем поднял взгляд на бледное и измученное лицо контрразведчика. Губы фон Эффена скривились в подобии улыбки, быть может, даже в язвительной усмешке – определить наверняка, не видя выражения его глаз, было сложно. Прочитать же что-либо в глазах было и вовсе невозможно, поскольку их уже подернуло поволокой надвигающегося беспамятства.

– Я же сказал… Не тратьте время, – проговорил раненый. – Баркас… Баркас Кисеки. Захватите его. На нем есть радио, возможно, мощный передатчик. Вы же слышали, что говорил Ямата. Уолтерс отправит сообщение… – Затем он настойчиво повторил: – Не медлите, мистер Николсон, не медлите.

Его руки обессиленно упали ладонями вверх на утрамбованную землю кампонга.

– Почему вы сделали это, ван Эффен? – Не сводя глаз с немца, старший помощник медленно, удивленно покачал головой. – Во имя всего святого, почему?

– Одному богу известно. А может, и мне тоже. – Теперь раненый проговаривал по паре слов между частыми неглубокими вздохами. – Тотальная война есть тотальная война, мистер Николсон, но такое, – он немощно махнул в сторону горящего дома совета, – к лицу только варварам. Окажись со мной этой ночью кто-нибудь из моих соотечественников, он полностью поддержал бы меня. Мы же люди, мистер Николсон, всего лишь люди. – Он поднял обессиленную руку, указал на собственную грудь и улыбнулся. – Если нас порезать, разве не станем мы истекать кровью?

Внезапно он зашелся в приступе булькающего кашля, от которого у него начали сокращаться разорванные мышцы живота, а голова и плечи приподнялись над землей. Затем он снова упал на спину и замер, да так тихо и неподвижно, что старпом быстро нагнулся к нему, практически уверенный, что фон Эффен умер. Однако тот медленно открыл застланные пеленой глаза, открыл с видимым усилием, будто веки у него действительно были налиты свинцом, и вновь улыбнулся:

– Мы, немцы, так легко не отходим. Это еще не конец фон Эффена. – Помолчав, он продолжил шепотом: – Победа в войне дешево не достается. Победа всегда стоит дорого. Но порой цена слишком высока, и победа ее не стоит. И этой ночью цену запросили чересчур высокую. Я… Я не мог заплатить такую.

Из крыши дома совета вырвался гигантский сноп пламени, на мгновение озарив лицо умирающего ярко-красным сиянием, а когда вспышка унялась, его черты вновь стали бледными и неподвижными. Он что-то пробормотал про Кисеки.

– Что? – Николсон нагнулся еще ниже, так что их лица едва не соприкоснулись. – Что вы сказали?

– Полковник Кисеки. – Голос фон Эффена прозвучал словно издалека. Он попытался улыбнуться, однако на этот раз ему удалось лишь слегка скривить нижнюю губу. – Пожалуй, у нас с ним есть кое-что общее. Кажется… – Мужчина осекся, но тут же заговорил снова, и гораздо четче: – Кажется, у нас обоих слабость к маленьким детям.

Николсон уставился на него, но затем резко обернулся на оглушительный грохот: над домом совета вновь взметнулось огромное пламя, которое осветило каждый уголок деревушки. Последние опоры строения в конце концов выгорели, и оно полностью обрушилось. Пожар занялся еще сильнее, однако очень ненадолго. Прямо на глазах у старпома огненные языки втянулись в обугленные руины, и на кампонг со всех сторон начала наползать темнота. Когда же мужчина снова склонился к фон Эффену, собираясь что-то ему сказать, тот уже был без сознания.

Медленно и устало Николсон выпрямился, но так и остался сидеть на коленях, не сводя глаз с тяжелораненого. Его разом захлестнули изнурение, отчаяние и неистовая боль в ногах и руках, охватило почти неодолимое искушение расслабиться и соскользнуть в объятия участливой тьмы, нависающей над затененными границами его спутанного сознания. И он уже раскачивался вперед-назад с закрытыми глазами и безвольно повисшими руками, когда услышал крики и стремительный топот через кампонг, а затем ему в обожженную кожу на плече безжалостно вцепились чьи-то пальцы.

– Вставайте, сэр, вставайте! Ради бога, вставайте же! – Никогда прежде Николсон не слышал в голосе Маккиннона подобной ярости, подобного мучительного отчаяния. – Они схватили их! Эти желтые черти утащили их!

– Что? Что? – Старший помощник помотал головой, чтобы прояснить мысли и стряхнуть боль. – Что они утащили? Планы, алмазы? Да и пожалуйста, пускай себе…

– Надеюсь, алмазы отправятся в ад и поджарятся там со всеми желтыми ублюдками на Востоке! – Боцман наполовину рыдал, наполовину кричал во весь голос, что тоже было ему совершенно несвойственно. В глазах у него стояли слезы, огромные кулаки были стиснуты так, что побелели костяшки, и он был вне себя от ярости. – Они не только камешки прихватили, сэр! Ах, если б только их! Окаянные черти взяли заложников! Я видел, как их бросали в грузовик! Капитана, мисс Драхман и несчастного крошку!