За гневом лежит ярость, безрассудное, необузданное неистовство берсеркера, за которым в свою очередь – далеко-далеко за границей безумия – простирается край холодного и абсолютно нечувствительного равнодушия. Когда человек достигает этой страны, этого состояния, что удается лишь очень и очень немногим, он перестает быть самим собой: это уже человек в буквальном смысле вне себя, лишенный своих обычных норм и критериев мышления, чувств и эмоций, человек, для которого слова вроде «страх», «опасность», «страдание» и «изнурение» – слова из чуждого мира, звучащие совершеннейшей бессмыслицей. Подобное состояние характеризуется аномально обостренной ясностью сознания, сверхчувствительностью к источникам опасности и полнейшим, нечеловеческим пренебрежением к таковой. Но более всего это состояние характеризуется абсолютной неумолимостью. Именно в таком состоянии Николсон и оказался в половине девятого вечера того дня в конце февраля, спустя несколько секунд после сообщения Маккиннона о похищении японцами Гудрун и Питера.

Его рассудок теперь был противоестественно ясен, и он стремительно проанализировал ситуацию, насколько таковая была ему известна, взвесил перспективы и вероятности, после чего выработал единственный план, дающий хоть какую-то надежду на успех. Усталость, полное физическое изнурение спали со старшего помощника, словно мантия с плеч, хотя он и понимал, что изменение это психологическое, а не физиологическое и что позже за подобный прилив сил придется очень дорого заплатить. Но сейчас это не имело значения, и он был необъяснимо уверен, что продержится на вновь обретенной энергии до самого конца, вне зависимости от ее происхождения. Смутно он осознавал и сильные ожоги ног и рук, боль в горле после ранения японским штыком, однако осознание это являлось лишь рассудочным признанием наличия телесных повреждений, с тем же успехом они могли бы принадлежать и кому-то постороннему.

План Николсона был простым, самоубийственно простым, а шансы на неудачу столь высоки, что провал представлялся практически неизбежным, и все же мысль об этом даже не приходила ему в голову. Быстро расспросив Телака и Маккиннона, он понял, что́ необходимо делать ему самому и остальным, раз уж еще можно было на что-то надеяться. Определиться ему помог рассказ боцмана.

Дом совета полыхал столь неистово и сгорел дотла с такой невероятной скоростью по той единственной причине, что Маккиннон выплеснул на его наветренную стену все содержимое канистры бензина. Емкость с топливом он украл из японского грузовика всего через пару минут после его приезда – водитель оказался недостаточно бдителен и теперь лежал на земле неподалеку от них. Боцман как раз поджигал бензин, когда на него в буквальном смысле слова наткнулся часовой. Совершая кражу горючего, Маккиннон попытался еще и вывести из строя машину. Распределитель системы зажигания отыскать в темноте ему не удалось, зато он обнаружил подводящий бензопровод карбюратора и с легкостью погнул медную трубку. На жалких остатках топлива грузовик, по его мнению, навряд ли сможет уехать дальше мили, в то время как Бантук находится в четырех милях.

Николсон предложил Телаку участвовать в их безумном предприятии, и тот согласился не раздумывая. После убийства его отца и нескольких соплеменников нейтралитет для него остался в прошлом. Те немногие слова, что он время от времени произносил, были исполнены горечи и ярости и касались исключительно мести. По просьбе старпома яванец выделил проводника для основной группы – состоящей теперь всего из семи человек и возглавляемой Ваньером, – которая должна была дойти по дороге до Бантука и там захватить баркас, если это удастся проделать абсолютно бесшумно. Телак быстро объяснил сородичу задачу и назначил место встречи, а еще нескольким велел обыскать трупы японских солдат, валяющиеся по всему кампонгу, и принести их оружие и боеприпасы. Пригодными оказались пистолет-пулемет Томпсона, две автоматические винтовки и автоматический пистолет неизвестной марки. Затем Телак ненадолго исчез в соседней хижине и вернулся с двумя остро заточенными суматранскими парангами и парой необычной формы кинжалов с затейливой чеканкой, которые сунул себе за пояс. Всего через пять минут после обрушения дома совета Николсон, Маккиннон и яванец уже были в пути.

Дорога в Бантук – строго говоря, и не дорога вовсе, а худо-бедно разровненная тропа через джунгли едва ли шести футов шириной – извивалась туда-сюда между пальмовыми рощами, табачными плантациями и зловонными болотами, глубиной по пояс и в темноте бесконечно опасными. Однако путь, которым вел их Телак, по самой дороге прошел лишь один раз да дважды ее пересек, а в остальном пролегал строго в направлении центра Бантука прямо через болота, заливные рисовые поля и плантации. Все трое мужчин имели ранения, причем серьезные, к тому же потеряли много крови, Телак более всех, и любой мало-мальски компетентный врач не колеблясь отправил бы в больницу каждого из них, – однако весь изматывающий путь по столь сложной местности они проделали бегом, ни разу не сбавив темп. От нечеловеческого напряжения сердце у них бешено заходилось, налитые свинцом ноги горели от боли – чудо было, что мышцы вообще выдерживали такую немыслимую нагрузку, – грудь вздымалась и опадала, вздымалась и опадала, а изголодавшимся легким кислорода требовалось все больше и больше, и пот катил с них ручьями. Но они бежали и бежали. Телак – потому что это была его стихия, а его отец лежал в деревне мертвым с пробитой японским штыком грудью; Маккиннон – потому что ярость по-прежнему в нем так и бурлила и гнев гнал бы его вперед, пока он не свалился бы замертво; а Николсон – потому что был человеком вне себя и всю боль, все тяготы и страдания за него сносил кто-то другой.

Когда они пересекли дорогу во второй раз, то увидели японский грузовик, стоявший в темноте менее чем в пяти ярдах от них. Они даже не замедлились, поскольку транспорт, несомненно, был брошен, а японцы вместе с пленниками продолжали путь в город пешком. Грузовику удалось продержаться до поломки значительно дольше, нежели изначально надеялись трое преследователей, – по меньшей мере половину расстояния до Бантука, – к тому же не представлялось возможным определить, как давно его оставили. Николсон невозмутимо заключил про себя, что их шансы снизились еще больше и стали совсем незначительными. Это поняли и остальные, но вслух никто ничего не сказал, и никто не предложил идти помедленнее, хотя бы самую малость. Наоборот, мужчины прибавили шаг и двигались сквозь тьму с еще большим упорством.

После зрелища брошенного грузовика в сознании старпома одна за другой замелькали мысленные сцены, как японцы обращаются со своими пленниками, нервно подгоняя их на дороге через джунгли. Он так и видел, как солдаты агрессивно подталкивают винтовочными прикладами, а то и штыками, раненого старого капитана, спотыкающегося от слабости и усталости, и Гудрун, тоже с трудом переставляющую ноги во тьме, сгибающуюся под тяжестью маленького мальчика на руках – ведь уже через полмили двухлетний малыш станет непосильной ношей. А может, она даже уронила маленького Питера; может, они в спешке и вовсе отделались от мальчугана, оставили где-нибудь на обочине на верную смерть. Однако куратор, той ночью надзиравший за сознанием Николсона, не позволял подобным мыслям задерживаться у него в голове надолго – только на срок, достаточный для побуждения выкладываться еще больше, но недостаточный для превращения их в навязчивую идею, что повлекла бы за собой полный и окончательный упадок сил и духа. На протяжении всего этого забега – на нетвердых ногах, с надсаженными легкими, во мраке – рассудок старшего помощника оставался необычайно хладнокровным и отстраненным.

Когда они наконец достигли окраины Бантука, уже похолодало, звезды скрылись за тучами и начался дождь. Бантук представлял собой типичный индонезийский приморский городок, не слишком большой и не слишком маленький, в котором курьезно смешались старое и новое, Индонезия столетней давности и Голландия в десяти тысячах миль отсюда. Вдоль берега, следуя изгибу бухты, на высоких бамбуковых жердях над водой стояли обветшалые хлипкие лачуги с подвешенными сетями для приливной ловли рыбы. Примерно посередине берега далеко в залив убегал изогнутый волнолом, обеспечивающий защиту баркасов, рыбацких лодок, проа с навесами и каноэ с двумя балансирами, слишком больших, чтобы оттаскивать их на сушу за рыбацкие сараи. Параллельно берегу, за свайными постройками, тянулись два-три беспорядочных ряда деревянных хижин с соломенными крышами, характерных для деревень в глубине острова, за ними же располагался торговый и деловой центр города, за которым, в свою очередь, по отлогой долине поднимался еще один жилой район. Он выглядел как самый настоящий голландский пригород – быть может, и без широких обсаженных деревьями бульваров, как в Батавии или Медане, зато с аккуратными бунгало и вычурным на общем фоне колониальным особняком, все с красивыми, ухоженными садами.

В эту-то часть города Телак и повел своих спутников. Они бежали по сумрачным улицам, даже не пытаясь скрываться, – было уже не до этого. Да и заметили их лишь несколько человек, поскольку мокрые от дождя тротуары практически пустовали. Сначала Николсон даже решил, что японцы ввели комендантский час, однако вскоре увидел, что кое-какие кафе все еще открыты. Стоявшие под входными навесами хозяева заведений, китайцы в халатах, апатично наблюдали за их продвижением.

Когда они удалились от берега на полмили, Телак перешел на шаг и поманил Николсона и Маккиннона в тень высокой живой изгороди. Щебеночная дорога, на которой они находились, ярдах в пятидесяти впереди заканчивалась тупиком – высокой стеной с аркой посередине, ярко освещающейся парой электрических фонарей. Внутри ее, привалившись плечом к изгибающемуся проему, болтали и курили двое мужчин. Даже с такого расстояния безошибочно узнавалась их серо-зеленая форма и кепки японской армии. Дорога за въездом, обставленная через каждые несколько ярдов фонарями, поднималась вверх по склону и вела к высокому белому особняку. Через арку было видно лишь крыльцо с колоннами да два больших эркерных окна с одной стороны от него, оба залитые светом. Николсон повернулся ко все еще задыхающемуся от бега проводнику.

– Что это, Телак? – То были первые слова, произнесенные с их выхода из кампонга.

– Тот самый дом. – Как и у старшего помощника, речь яванца перемежалась судорожными вздохами. – Самый большой в Бантуке.

– Разумеется. – Николсон прервался, чтобы вытереть пот с лица, груди и рук, особое внимание уделив ладоням. – Именно здесь они и войдут?

– Другого въезда нет. Они точно пойдут по этой дороге. Если только уже не вошли.

– Если только уже не вошли, – повторил старпом. Впервые через его сознание прокатилась волна страха и тревоги – страха, который мог бы переродиться в панику, и тревоги, которая могла бы сорвать его план, если бы он не отбросил их без колебаний. – Если они уже в особняке, мы опоздали. Если нет, у нас еще есть время в запасе. Нам не помешает отдышаться – полумертвыми многого мы не добьемся. Боцман, как ты?

– Руки так и чешутся, сэр, – тихо ответил Маккиннон. – Давайте не будем медлить.

– Мы недолго, – пообещал ему Николсон и повернулся к яванцу. – Это же штыри на верху стены?

– Штыри, – мрачно подтвердил Телак. – Сами по себе ерунда, но они под напряжением по всей длине.

– Значит, вход только через арку? – невозмутимо уточнил старпом.

– И выход тоже.

– Понятно. Как же иначе.

На протяжении двух последующих минут мужчины молчали, и было слышно только их дыхание, постепенно выравнивающееся и замедляющееся. Николсон с нечеловеческим терпением расчетливо выжидал момент, когда дыхание восстановится полностью, но еще не последует неизбежная реакция организма на перенапряжение. Наконец он встряхнулся и выпрямился, потер ладони об обугленные остатки своих брюк, чтобы удалить с них последние остатки влаги, и вновь обратился к Телаку:

– Шагов двадцать назад мы проходили мимо высокой стены, так?

– Верно, – кивнул тот.

– Там с другой стороны растут деревья, совсем рядом со стеной.

– Да, я тоже это заметил.

– Давайте вернемся туда. – И старший помощник под прикрытием живой изгороди осторожно двинулся назад.

Через две минуты все было кончено, и ярдов с тридцати навряд ли кто расслышал даже малейший шум. Николсон лег на землю у подножия стены и тихонько застонал, а поскольку производимые им звуки так и не привлекли внимания стражей, застонал погромче и более жалобно. Через пару секунд один из часовых всполошился и встревоженно посмотрел на дорогу, а в следующее мгновение особенно страдальческий стон насторожил и второго солдата. Японцы переглянулись, быстро посовещались и после некоторых колебаний побежали вниз по дороге, подсвечивая себе фонариком. Старпом застонал еще громче и, якобы корчась в агонии, повернулся к часовым спиной, чтобы те сразу не опознали в нем европейца. Он успел разглядеть штыки, поблескивающие в свете мотающегося из стороны в сторону фонарика, а любой нервничающий часовой скорее предпочтет разбираться с трупом несомненного врага, нежели с живым, пускай и тяжелораненым.

Протопав тяжелыми ботинками по щебеночной дороге, солдаты остановились и склонились над лежащим – да так и умерли: одного спрыгнувший со стены Телак заколол кинжалом, вонзив пламевидный клинок ему в спину по самую рукоятку, а второму – через мгновение после того, как Николсон выбил у него ногой винтовку, – Маккиннон своими мощными руками свернул шею.

Старший помощник быстро поднялся и окинул взглядом убитых. Слишком маленькие, с досадой подумал он, чертовски маленькие. Он надеялся воспользоваться их формой для маскировки, вот только мундиры мертвых солдат никому из них троих не подошли бы. Однако нельзя было терять ни секунды. Они с яванцем взяли один труп за лодыжки и запястья, качнули его раз, другой и при помощи мощного толчка Маккиннона перекинули через стену, с глаз долой. Через пять секунд за ним последовал и второй, после чего мужчины беспрепятственно проникли на участок особняка.

По обеим сторонам от хорошо освещенной подъездной дороги высились кустарники и стриженые деревья. Справа от нее, за деревьями, находилась только высокая стена со штырями под напряжением, а слева вверх тянулась широкая лужайка, ухоженная и ровная, испещренная круглыми прогалинами голой земли, часть которых без всякой системы была засажена деревцами. На лужайку падал свет с дорожных фонарей и фасада дома, но лишь по краям. Трое мужчин бесшумно помчались по траве, перебегая из тени одного дерева в другую, пока не достигли группы кустов вокруг гравийной площадки перед портиком особняка. Николсон прошептал на ухо Телаку:

– Когда-нибудь бывал здесь?

– Ни разу.

– О других входах не знаешь? Окна зарешечены, под напряжением или с охранной сигнализацией, не в курсе?

Яванец лишь покачал головой в темноте.

– Что ж, тогда решено. Парадный вход. Гостей через него они не ожидают, особенно гостей вроде нас. – Николсон снял с пояса выданный Телаком паранг и начал подниматься с колен. – Никакого шума, ни малейшего. Быстро, чисто и тихо. Не будем тревожить наших хозяев.

Не успел он даже шагу ступить, как сдавленно ахнул и снова упал на колени. Выбора у него не оставалось. Маккиннон, несмотря на средний рост, весил без малого девяносто килограммов и обладал феноменальной силой.

– В чем дело? – выдавил старпом, скорчившись от боли. Он потер ожог на руке, всерьез опасаясь, что боцман ненароком вырвал ему кусок кожи.

– Кто-то идет, – прошептал Маккиннон. – Наверно, наружный часовой.

Николсон прислушался и, не различив никаких посторонних звуков, покачал головой. Тем не менее он поверил боцману, острота слуха которого ничуть не уступала остроте его поразительного зрения.

– Он идет по траве, а не по площадке, – объяснил Маккиннон. – Направляется сюда. Я могу его снять.

– Пусть себе идет, – решительно воспротивился старпом. – Лучше не шуметь.

– Он услышит, как мы крадемся по гравию, – возразил боцман, еще более понизив голос, и теперь Николсон действительно расслышал, как чьи-то ноги мягко шуршат по мокрой траве. – Шума не будет, обещаю.

На этот раз старший помощник кивнул и стиснул плечо товарища в знак согласия. Часовой был уже совсем близко от них, и Николсон невольно содрогнулся. Насколько ему помнилось, сегодняшней ночью это будет четвертая жертва боцмана – человека, чей шотландский выговор звучал так обманчиво мягко, – и пока только одна из них успела издать звук не громче выдоха. Можно сколько угодно долго жить с человеком – три года в их случае, – но так толком и не узнать его…

Японец находился в каком-то шаге от них, повернув голову к двум освещенным окнам и доносящемуся из-за них приглушенному гомону, когда Маккиннон бесшумно, как призрак, поднялся и стальным капканом сомкнул руки на его шее. Боцман оказался верен своему слову. Шума не было совсем – солдат даже не ойкнул.

Они спрятали труп за кустами, пересекли площадку уверенной и неспешной походкой – на случай, если их услышат и увидят другие часовые на участке, – поднялись по ступенькам в портик и беспрепятственно вошли в распахнутые двойные двери.

Мужчины оказались в просторном вестибюле, мягко освещенном центральной люстрой под высоким сводчатым потолком, с отделанными, судя по всему, дубом стенами и блестящим паркетным полом в изящную клетку из джарры, каури и какой-то еще светлой твердой древесины. По обеим сторонам холла вверх уходили широкие, плавно изгибающиеся лестницы из дерева потемнее, чем обшивка стен, и заканчивались поддерживаемым колоннами большим балконом, тянущимся вдоль боковых и задней стены помещения. Возле подножия каждой лестницы располагались двойные двери, закрытые, а между ними, в задней части вестибюля, – третья, одностворчатая. Все эти двери были белыми, привнося тем самым некоторую фальшивую нотку в общее темноватое полуматовое оформление. Задняя дверь была открыта.

Николсон жестом велел Маккиннону и Телаку занять позиции по сторонам от двойной двери справа, а сам через вестибюль подкрался к задней. Подушечками стоп он ощущал прохладный и твердый пол, – должно быть, во время их изнурительного кросса окончательно истерлись и оторвались обугленные остатки подошв, что хоть сколько-то уцелели после спасения им фон Эффена из горящего дома совета. Старший помощник отметил этот факт машинально, но пренебрег им, как и болью в обожженной плоти, практически лишенной кожи. Время для страданий еще придет, а пока с ними надо подождать. Такое ледяное безразличие, такая же выверенная расчетливость у мужчины не только сохранились, но и еще более усилились.

Он вжался в заднюю стену и прислушался, склонив голову набок и не сводя глаз с открытой двери. Через некоторое время ему удалось различить отдаленный гул голосов и периодический звон посуды – похоже, из кухни и людской. Если находящиеся за двойной дверью сейчас едят – а время как раз соответствовало позднему ужину, – то в любой момент из коридора за задней дверью в вестибюль могут выйти слуги. Николсон бесшумно скользнул вперед и рискнул бросить взгляд за косяк. В тускло освещенном проходе длиной около двадцати футов он различил три двери – две закрытые по бокам и одну открытую в конце, сияющую прямоугольником света. Людей было не видно. Старпом шагнул в коридор, нащупал с другой стороны двери ключ и вытащил его, после чего вышел в вестибюль, осторожно закрыл дверь и запер ее.

Так же бесшумно он двинулся через холл к белой двойной двери и присоединился к двум мужчинам, ожидающим дальнейших указаний. Маккиннон по-прежнему выглядел мрачным и суровым, исполненным бурлящей внутри ярости – тщательно сдерживаемой, но в любую секунду готовой убийственно выплеснуться. Вид же окровавленного Телака в свете ламп просто ужасал, его осунувшееся от усталости лицо даже не казалось смуглым, настолько было бледным – лишь чувство мести помогало ему держаться так долго. Николсон шепотом разъяснил яванцу его действия и дождался, пока тот не спрячется за правой лестницей.

Из-за двойной двери доносился гул голосов, то и дело прерываемый хохотом. Несколько мгновений старший помощник прислушивался, припав ухом к щели между створками, а затем каждую из них проверил на свободный ход, слегка надавив указательным пальцем. Обе поддались на несколько миллиметров, и Николсон удовлетворенно выпрямился и кивнул боцману. Мужчины взяли оружие на изготовку, практически упершись дулом в белую поверхность дверей, пинком распахнули их и вместе вошли внутрь.

Представшая их глазам длинная и невысокая комната вторила вестибюлю обшитыми стенами и паркетом и имела два больших эркерных окна, затянутых противомоскитными сетками. Еще одно окно, поменьше, располагалось на противоположной от входа стене, а между двумя дверьми на левой стороне помещения стоял длинный дубовый буфет – больше мебели у стен не было. Почти все пространство комнаты занимал п-образный банкетный стол. За ним сидели четырнадцать человек. Некоторые из этих людей по-прежнему разговаривали, смеялись и потягивали напитки из бокалов, не заметив двух появившихся мужчин, но внезапное молчание остальных привлекло внимание тех, кто все еще разговаривал, и они тоже замолчали, уставившись на дверь и сидя очень тихо.

Для человека, по утверждению капитана Ямата оплакивающего погибшего сына, полковник Кисеки прилагал поистине грандиозные усилия, чтобы скрывать свою скорбь. Его личность абсолютно не вызывала сомнений. Он занимал богато отделанное кресло с высокой спинкой во главе стола – приземистый, грузный мужчина с огромным животом, жирной шеей, выпячивающейся над тугим форменным воротничком, крошечными свиными глазками, едва различимыми в складках обильной плоти, и короткими черными волосами, на висках тронутыми сединой и торчащими из круглой головы, словно ворс проволочной щетки. Его лицо раскраснелось от алкоголя – стол перед ним был заставлен пустыми бутылками, а белую скатерть испещряли пятна пролитого вина. Когда Николсон и Маккиннон вошли, полковник хохотал во все горло, запрокинув голову назад, но теперь сидел, подавшись в кресле вперед и весь сжавшись, вцепившись в подлокотники так, что побелели костяшки. Выражение веселья на его заплывшей жиром физиономии постепенно стянулось в маску полнейшего неверия.

Никто не заговаривал, никто не шевелился, в комнате воцарилась напряженная тишина. Медленно и осторожно моряки двинулись с двух сторон вокруг стола, и от звука их мягкой поступи тишина казалась еще более зловещей. Николсон обходил собравшихся слева, Маккиннон – справа, вдоль окон. Все четырнадцать человек по-прежнему сидели неподвижно, лишь медленно смещались их глаза, следя за вооруженными чужаками. Примерно посередине стола старший помощник остановился и, убедившись, что боцман держит всех под наблюдением, отвернулся к первой боковой двери. Нажав с щелчком на ручку, он отпустил ее, позволив двери медленно откидываться на петлях, а сам бесшумно развернулся обратно и шагнул к столу. Как раз во время щелчка замка сидящий к нему спиной офицер, рука которого не попадала в поле зрения Маккиннона, начал тихонько вытаскивать револьвер из кобуры на боку. Он уже достал его почти полностью, когда справа ему на голову обрушился яростный удар прикладом автоматической винтовки Николсона. Пистолет без причинения ущерба брякнул о паркетный пол, офицер же грузно завалился на стол, опрокинув головой едва начатую бутылку вина, которая тут же забулькала неестественно громко в установившейся тишине. С десяток пар глаз, словно загипнотизированные единственным движением в комнате, созерцали, как кроваво-красное пятно все больше и больше расползается по белоснежной скатерти. И по-прежнему никто не издавал ни звука.

Старпом снова обернулся, чтобы взглянуть за открывшуюся дверь. Еще один длинный коридор, тоже безлюдный. Николсон закрыл и запер дверь и занялся следующей. За ней оказалась уборная, комнатушка шесть на шесть футов без окон. Ее Николсон закрывать не стал.

Он вернулся к столу и быстро прошелся вдоль его левой половины, обыскивая людей на предмет оружия, в то время как Маккиннон плавно водил пистолетом-пулеметом Томпсона из стороны в сторону. Затем, пока караулил старпом, боцман обыскал сидящих на правой половине. Вся добыча оказалась на удивление скромной: несколько ножей да изъятые у армейских офицеров три револьвера – всего четыре, считая тот, что подняли с пола. Два из них Николсон отдал товарищу, остальные сунул себе за пояс: для ближнего огня по сборищу людей автоматическая винтовка послужит куда действеннее.

Он прошел к месту во главе стола и посмотрел на чрезвычайно жирного мужчину, занимающего центральное кресло.

– Полковник Кисеки?

Тот молча кивнул. Изумление на его лице сменилось полнейшей бесстрастностью, какую-либо эмоцию выражал лишь настороженный взгляд. Офицер успокоился и всецело держал себя в руках. Опасный тип, подумал Николсон холодно, недооценка которого может оказаться смертельной.

– Прикажи этим людям положить руки на стол, ладонями вверх, и так и держать.

– Отказываюсь. – Кисеки скрестил руки на груди и небрежно откинулся на спинку кресла. – С какой стати…

Он осекся, крякнув от боли, когда винтовочный ствол вонзился ему глубоко в складки плоти на шее.

– Считаю до трех, – равнодушно предупредил старпом. На деле же равнодушным он не был: смерть Кисеки пользы им не принесет. – Раз. Два…

– Стой! – Полковник подался вперед, выскользнув из-под винтовки, и что-то быстро проговорил. На столешницу немедленно легли руки ладонями вверх, как и было велено.

– Ты знаешь, кто мы? – продолжил Николсон.

– Я знаю, кто вы такие. – По-английски Кисеки говорил медленно, с запинками, но вполне сносно. – С английского танкера «Вирома». Идиоты, чокнутые идиоты! На что вы рассчитываете? Вам лучше сдаться прямо сейчас. Обещаю…

– Заткнись! Кто эти люди? – Старший помощник кивнул на сидящих по обе стороны от Кисеки армейского офицера и смуглого индонезийца с массивным подбородком и безукоризненно нафабренными черными волосами, в сером костюме хорошего покроя.

– Мой заместитель и мэр Бантука.

– Ах, мэр Бантука? – Николсон с интересом посмотрел на чиновника. – Полагаю, рьяный коллаборационист?

– Не понимаю, о чем речь. – Полковник презрительно прищурился. – Мэр – учредитель, член нашей Великой восточноазиатской сферы совместного…

– Заткнись, черт тебя возьми! – Старпом окинул взглядом остальных за столом: два-три офицера, с полдесятка китайцев, араб и несколько японцев, – затем снова обратился к Кисеки: – Ты, твой заместитель и мэр остаются здесь. Остальные – в уборную.

– Сэр! – негромко окликнул его Маккиннон, стоящий возле эркерного окна. – Они поднимаются по дороге!

– Живо! – Николсон снова грубо ткнул винтовкой полковника в шею. – Скажи им. В уборную! Немедленно!

– В эту комнатушку? Там нет воздуха. – Кисеки изобразил на лице ужас. – Они же задохнутся!

– Или они умрут здесь. Выбор за ними. – Старший помощник сильнее надавил на винтовку, его палец на спусковом крючке побелел от напряжения. – Но только после того, как умрешь ты.

Через полминуты комната практически опустела, лишь во главе банкетного стола сидели трое человек. Остальные одиннадцать гостей втиснулись в крохотную уборную, и за ними заперли дверь. Боцман вжался в стену возле открытой наполовину двойной двери, а Николсон спрятался в боковом коридоре. Со своей позиции он мог наблюдать через щель между дверью и косяком за главным входом в комнату, а также держать под прицелом Кисеки, направив винтовку ему в грудь. Полковнику были даны строгие указания, как себя вести, – а он прожил достаточно долго и повидал достаточно доведенных до отчаяния и беспощадных людей, чтобы прекрасно знать, что Николсон пристрелит его как собаку при малейшем подозрении, не говоря уж об уверенности в обмане. Жестокость полковника Кисеки нисколько не уступала его храбрости, однако дураком он отнюдь не был. И японец собирался безоговорочно подчиняться полученным указаниям.

Когда солдаты пересекли гравийную площадку и поднялись по ступенькам портика, старпом расслышал детский плач, уже выдохшийся до обессиленного подвывания, и губы его сурово поджались. Кисеки заметил изменившееся выражение его лица и весь напрягся, ожидая парализующего удара пули, но затем увидел, как англичанин тряхнул головой и явным образом расслабился, усилием воли взяв себя в руки. Наконец из вестибюля донесся топот нескольких пар ног, который стих было у дверей в комнату со столом, но после зычного приказа полковника возобновился, и спустя мгновение японские конвоиры – всего шесть человек – вошли в помещение, подгоняя впереди себя пленников.

Шествие возглавлял капитан Файндхорн с бледным, перекошенным от боли лицом. С обеих сторон его поддерживали под руки солдаты, сам же он едва переставлял ноги и учащенно и хрипло дышал. Остановившись, японцы отпустили его, и старик покачнулся назад, вперед, а затем его налитые кровью глаза закатились, и он медленно осел и повалился на пол, погрузившись в милосердное беспамятство. Сразу же за ним шла Гудрун Драхман с Питером на руках. Ее черные волосы разметались и спутались, некогда белая рубашка сбилась на грудь, явно разорванная сзади. Николсону было не видно спины девушки, но он знал наверняка, что ее гладкая кожа там залита кровью, потому что солдат сзади подталкивал ее штыком. Старпома охватило почти непреодолимое побуждение выскочить из укрытия и разрядить магазин винтовки в этого японца, однако он сдержался и продолжал стоять тихо и неподвижно, посматривая то на бесстрастную физиономию Кисеки, то на испачканное лицо Гудрун. Она тоже, как ему теперь стало очевидно, от изнурения слегка покачивалась на дрожащих ногах, но все равно держала голову гордо поднятой.

Внезапно Кисеки рявкнул какой-то приказ. Солдаты недоуменно уставились на него, и он тут же повторил, для пущей убедительности хлопнув по столу ладонью. Четверо из шести солдат немедленно бросили на пол винтовки. Пятый по-дурацки нахмурился, словно не желая верить своим ушам, взглянул на своих товарищей и, увидев их оружие на паркете, неохотно раскрыл ладонь. Его винтовка грохнулась рядом с остальными. Лишь шестой – тот самый, кто упирал штык в спину Гудрун, – заподозрил, что происходит что-то неладное. Он низко пригнулся, дикими глазами огляделся по сторонам, а в следующее мгновение рухнул на пол, как срубленное дерево: сзади к нему из вестибюля неслышно подкрался Телак и огрел винтовкой по затылку.

И затем Николсон, Маккиннон и яванец разом вышли из укрытий. Телак отогнал пятерых японских солдат в угол, боцман ударом ноги захлопнул входные двери и взял на прицел троицу во главе стола, старпом же без всякого стеснения обнял девушку и малыша у нее на руках – обнял молча, выражая свою радость и неимоверное облегчение лишь улыбкой. Сама Гудрун, все так же сохраняя гордую осанку, несколько секунд изумленно, недоверчиво смотрела на Николсона, а потом буквально повисла на нем, уткнувшись ему в плечо, снова и снова повторяя его имя. Маккиннон время от времени поглядывал на них, улыбаясь во весь рот, и неистовый гнев постепенно исчезал с его лица. И все же он задерживал взгляд на старпоме и девушке лишь на долю секунды, а его автомат непоколебимо был направлен на трех человек за столом.

– Джонни, Джонни! – Гудрун подняла взгляд на мужчину. Ее ярко-голубые глаза блестели от слез, которые скатывались одна за другой, оставляя дорожки на грязных щеках. Девушку всю трясло от перенесенного стресса и от холода из-за намокшей под дождем одежды, хотя она едва ли обращала на это внимание. Николсон никогда прежде не видел, чтобы ее глаза светились счастьем. – Ох, Джонни, я уж думала, все кончено. Думала, что Питер и я… – Гудрун осеклась и снова улыбнулась. – Но как вы здесь оказались? Не понимаю… Как?

– Долетели частным самолетом, – беспечно махнул рукой мужчина. – Пустяки. Но все вопросы потом, Гудрун. Надо спешить. Боцман?

– Сэр? – Маккиннон старательно спрятал улыбку.

– Свяжите наших друзей за столом. Только запястья, за спиной.

– Связать! Нас! – Стиснув кулаки, Кисеки подался вперед. – Я не вижу необходимости…

– Пристрелите, если будут упрямиться, – распорядился старпом. – Они для нас уже бесполезны.

Он решил не уточнять, что непосредственно Кисеки еще пригодится, поскольку опасался, что осведомленность японца о его планах спровоцирует того на отчаянные действия.

– Будет сделано.

Боцман двинулся к троице, по пути срывая с окон москитные сетки: перекрученные, они послужат превосходными путами. Николсон усадил Гудрун с Питером на стул, после чего склонился над капитаном и потряс его за плечо. Тот в конце концов пошевелился и с усилием открыл глаза, и тогда старпом помог ему сесть на полу. Двигаясь словно дряхлый старик, Файндхорн осмотрел комнату, и до его измученного сознания постепенно дошло, что положение вещей круто изменилось.

– Уж не знаю, сынок, как вы это провернули, но вы молодцы. – Он окинул Николсона взглядом с головы до ног, морщась при виде порезов и ужасных ожогов на руках и ногах своего подчиненного. – Да на вас живого места нет! Боже, надеюсь, что вы чувствуете себя хоть немного лучше, чем выглядите!

– Да я наверху блаженства, сэр, – усмехнулся старпом.

– Бесстыдная ложь, мистер Николсон. По вам больница плачет так же, как и по мне. И куда теперь направляемся?

– Прочь отсюда, и очень скоро. Буквально через пару минут, сэр. Осталось завершить сущие мелочи.

– Только чур без меня, – пошутил Файндхорн, оставаясь предельно серьезным. – Я лучше попытаю счастья в качестве пленного. Честно говоря, я полностью выдохся. Мне уже и шагу не пройти, это очевидно.

– Вам и не придется, гарантирую. – Старший помощник ткнул носком ноги сумку, что бросил один из солдат, нагнулся и заглянул внутрь. – Хм, даже принесли сюда алмазы и планы. Хотя куда же еще им было их нести? Надеюсь, полковник Кисеки, вы не очень жаждали их заполучить?

Японец лишь уставился на него без всякого выражения.

– Так это и есть тот самый Кисеки! – ахнула мисс Драхман и какое-то время смотрела на полковника. Ее пробрало дрожью. – Похоже, капитан Ямата ничуть не преувеличивал! Слава богу, Джонни, что вы добрались сюда первыми!

– Капитан Ямата! – И без того маленькие глазки Кисеки практически исчезли в складках жира, когда тот сощурился. – Где он, что с ним случилось?

– Присоединился к своим предкам, – бросил Николсон. – Его почти пополам перебило очередью ван Эффена.

– Врешь! Фон Эффен был нашим другом, нашим большим другом!

– Вот именно что «был», – отозвался старший помощник. – Можешь спросить своих солдат. – Он кивнул на кучку японцев, забившихся в угол под прицелом винтовки Телака. – Только потом. А сейчас пошли одного из них за носилками, одеялами и фонарями. Надеюсь, мне не нужно предупреждать тебя, что произойдет, если попробуешь выкинуть какой-нибудь номер.

Смерив его бесстрастным взглядом, Кисеки пролаял приказ одному из солдат. Проводив того до дверей, Николсон вновь обратился к Кисеки:

– В особняке должна быть рация. Где она?

Впервые за все время полковник улыбнулся, продемонстрировав впечатляющий набор золотых коронок на передних зубах.

– Увы, вынужден вас разочаровать, мистер… э-э…

– Николсон. Но оставим формальности. Где радио, полковник Кисеки?

– Это единственное, что у нас имеется. – Оскалившись еще шире, японец кивнул на буфет. По-другому указать он и не мог, поскольку Маккиннон уже связал ему руки за спиной.

Старпом лишь мельком взглянул на небольшой радиоприемник на полке и спокойно уточнил:

– Я имею в виду радиопередатчик, полковник. Не можете же вы пользоваться голубиной почтой.

– Ха-ха, ох уж этот ваш английский юмор. Вправду смешно. – Кисеки продолжал улыбаться. – Разумеется, у нас имеется передатчик, мистер… ах да, Николсон. В солдатской казарме.

– Где?

– На другом конце города. – Полковник, судя по его виду, забавлялся от души. – В миле отсюда, а то и дальше.

– Понятно. – Старпом напустил на себя задумчивый вид. – Слишком далеко… Да и очень сомневаюсь, что мне удастся довести тебя под дулом автомата до казармы, уничтожить передатчик и выйти оттуда, не схлопотав при этом пулю.

– Слышу мудрость в ваших словах, мистер Николсон, – елейно проговорил японец.

– Просто я не склонен к самоубийству. – Старший помощник рассеянно потер щетину, затем возобновил расспросы: – И это единственный передатчик в городе, так?

– Совершенно верно. Вам придется поверить мне на слово.

– Уж поверю. – Николсон как будто потерял интерес к теме радиосвязи и стал наблюдать, как Маккиннон связывает заместителя. Боцман затянул узел с таким усердием, что офицер вскрикнул от боли. Тем временем вернулся солдат с носилками, одеялами и двумя фонарями. Старший помощник снова посмотрел на людей за столом – сначала на Кисеки, затем на гражданского чиновника рядом с ним. Как ни пытался мэр изображать возмущение и гнев, выглядел он все-таки до смерти напуганным. В его глазах безошибочно читался ужас, а уголок рта дергался от сильного тика. Мужчина в буквальном смысле обливался потом, и безупречно скроенный серый костюм теперь висел на нем как на вешалке. Николсон переключил свое внимание обратно на полковника.

– Как понимаю, полковник, вы с мэром – больше друзья? – Маккиннону, как раз принявшемуся за чиновника, явно не терпелось покинуть особняк, и на его лице отразилось раздражение затянувшейся болтовней, однако старпом проигнорировал его реакцию.

Кисеки напыщенно прочистил горло:

– На своих… какое же слово… должностях командира гарнизона и представителя народа мы, естественно…

– Достаточно, – перебил его Николсон. – Полагаю, мэр часто бывает в этом доме по долгу службы. – Теперь он с презрительным видом смотрел на чиновника, якобы раздумывая, и полковник купился на его игру:

– Часто бывает? – рассмеялся он. – Мой дорогой Николсон, это и есть дом мэра. Я всего лишь его гость.

– Ах вот как? Полагаю, мистер мэр, вы знаете пару слов на английском?

– Я в совершенстве владею английским. – Чувство собственного достоинства моментально взяло верх над страхом.

– Замечательно, – сухо отозвался моряк. – Может, тогда продемонстрируете свои способности? – Его голос понизился до театрального глухого рычания – запугать чиновника явно было совсем не сложно: – Где полковник Кисеки хранит радиопередатчик в твоем доме?

Вспыхнув от ярости, что попался на уловку, Кисеки стремительно развернулся к мэру и принялся орать ему что-то непонятное, однако, получив от боцмана сильный удар по уху, замолк на полуслове.

– Не глупите, полковник, – устало проговорил Николсон. – И хватит держать меня за дурака. Где это видано, чтобы у военного начальника, да еще в потенциальной горячей точке, узел связи располагался в миле от его жилья? Ясное дело, рация здесь, но у нас уйдет вся ночь, чтобы выбить из вас ее нахождение. А вот мэр, как мне кажется, не готов пойти на жертву ради вашей драгоценной сферы совместного процветания. – Он вновь повернулся к бледному как мел чиновнику. – Ну так где рация? Мы спешим.

– Я ничего не скажу. – Рот мэра дергался и кривился, даже когда он молчал. – Вы не заставите меня говорить.

– Не обольщайтесь. – Старпом взглянул на Маккиннона. – Боцман, для начала выверните-ка ему руку.

Тот с готовностью подчинился, и чиновник взвыл – впрочем, скорее от страха, нежели от настоящей боли. Маккиннон ослабил хватку.

– Ну?

– Не понимаю, о чем вы.

На этот раз приказывать боцману не пришлось. Он выкрутил мэру правую руку так, что тыльная часть запястья легла на лопатку, и тут уж индонезиец завизжал как недорезанный поросенок.

– Наверху, – всхлипнул чиновник, мучения которого по-прежнему не шли ни в какое сравнение с его страхом. – На крыше. Моя рука… Вы сломали мне руку!

– Боцман, теперь можете связать его. – Николсон с отвращением отвернулся. – Так, полковник, ведите к рации.

– Мой мужественный друг вполне может завершить начатое, – злобно процедил Кисеки. Выражение его жирной физиономии не предвещало мэру ничего хорошего, если им будет суждено встретиться при иных обстоятельствах. – Он знает, где передатчик.

– Нисколько не сомневаюсь. И все же я предпочитаю, чтобы пошли именно вы. Там вполне могут оказаться ваши солдаты, и они без колебаний изрешетят и мэра, и меня. Вы же послужите убедительным прикрытием. – Старший помощник взял автоматическую винтовку в левую руку, вытащил из-за пояса револьвер и снял его с предохранителя. – Мы спешим, полковник. Живо.

Они вернулись через пять минут. Рация теперь представляла собой груду искореженного металла и разбитых ламп, и по пути им никто не повстречался. Похоже, вопли мэра не привлекли чьего-либо внимания – возможно, потому, что их приглушили закрытые двери, но скорее, подозревал Николсон, по причине привычности слуг и военных к подобным звукам, доносящимся из комнат Кисеки.

В их отсутствие Маккиннон без дела не сидел. Укрытый одеялом Файндхорн, обнимая все еще испуганного Питера Тэллона, лежал на носилках на полу. Возле каждой ручки носилок на корточках сидел японский солдат, и при внимательном рассмотрении становилось очевидно, что иного выбора у них и не оставалось: боцман накрепко привязал всех четверых к носилкам. А мэр и заместитель Кисеки уже были связаны друг с другом локтями, правым и левым соответственно. Упавший от удара Телака солдат по-прежнему лежал на полу, и старпом полагал, что очнется он еще очень не скоро. Шестого солдата, однако, было не видать.

– Хорошая работа, боцман, – одобрительно отозвался Николсон. – А куда пропал еще один наш друг?

– Он вовсе не пропал, сэр. Он в уборной. – Не обращая внимания на гримасы и гневные протесты полковника, Маккиннон привязал его к левому локтю мэра. – Пришлось поднапрячься, чтобы закрыть дверь, но в конце концов мне это удалось.

– Превосходно. – Старший помощник напоследок окинул взглядом комнату. – Что ж, задерживаться дольше причин у нас нет. Выступаем.

– И куда мы идем? – Кисеки стоял, широко расставив ноги. Шея практически исчезла под его огромной головой. – Куда вы нас ведете?

– Эффен рассказал, что лучше и быстрее вашего личного баркаса не сыскать на сотнях миль побережья. Еще до рассвета мы пройдем Зондский пролив и окажемся в Индийском океане.

– Что?! – Физиономия полковника перекосилась от ярости. – Крадешь мой баркас? Тебе это даром не пройдет, англичанин, так и знай! – Кисеки вдруг осекся, озаренный еще более ужасной мыслью, а в следующее мгновение устремился вперед, волоча за собой привязанных к нему товарищей. Обезумев от ярости, он попытался пнуть Николсона. – Так ты и меня с собой забираешь, черт тебя возьми? И меня?

– Разумеется. А как же иначе? – холодно ответил старпом. Он отступил назад, уворачиваясь от ноги разъяренного полковника, и без особых церемоний ткнул его стволом винтовки прямо в солнечное сплетение. Кисеки тут же согнулся от боли. – Послужишь нам охранным свидетельством. Оставлять тебя было бы безумием.

– Я не пойду, – выдавил полковник. – Не пойду! Хоть убей меня, все равно не пойду. Концлагерь! Английский плен! Ни за что, ни за что, ни за что! Лучше убей меня!

– Убивать необязательно, – рассудительно возразил Николсон. – Тебя можно связать, вставить кляп, положить на носилки, наконец. – Он кивнул на дверь уборной. – Там полно бесплатной рабочей силы. Хотя это только ухудшит твое положение. В общем, либо идешь своим ходом, либо тебя несут на носилках – с простреленными ногами, зато угомонившимся.

Кисеки взглянул на безжалостное лицо и сделал выбор. Пошел своим ходом.

По пути к пристани им не повстречался ни один японский солдат. Ночь выдалась безветренной, однако ливень хлестал не переставая, и на улицах Бантука не было ни души. В кои-то веки удача не отвернулась от беглецов.

Ваньер и остальные уже находились на борту баркаса. Сторожил его лишь один солдат, и соплеменники Телака захватили суденышко без малейшего шума. Фон Эффен спал на койке внизу, а Уолтерс как раз собирался начать радиопередачу. Сорокачетырехфутовый баркас с мачтой четырнадцати футов высотой сверкал начищенным металлом даже под ночным проливным дождем и был полностью готов к немедленному отправлению.

Уиллоби спустился в моторное отделение и разомлел от счастья при виде спаренного дизельного двигателя, содержащегося в безупречном состоянии. Гордон и Эванс загрузили на заднюю палубу пять дополнительных бочек с топливом, в то время как Маккиннон и Ваньер обошли все суденышки покрупнее за волноломом, проверяя их на наличие радиопередатчиков, и заодно разбили электрогенератор единственного другого баркаса в бухте.

Наконец ровно в десять часов вечера баркас с тихим рокотом отчалил в море, гладкое, что мельничный пруд. Как ни уговаривал Николсон Телака поплыть с ними, яванец твердо отказался, заявив, что должен остаться со своим народом. Он удалился по длинной пристани, ни разу не оглянувшись. И старший помощник знал, что больше они никогда его не увидят.

Когда захваченный баркас уже растворялся в темноте, четверо японских солдат, по-прежнему привязанные к носилкам, очертя голову помчались по пристани, заходясь во все горло. Их визгливые вопли разом утонули в какофонии рокота, стоило беглецам обогнуть волнолом. Двигатели были запущены на полную, и суденышко понеслось на юго-запад, к Яванскому Лбищу, за которым простирался Индийский океан.

И в половине третьего ночи они встретились с австралийским эсминцем «Кенмор».