Со всех сторон их окружали джунгли – жаркие, сырые, капающие, испаряющиеся. Высоко вверху сквозь мелкие просветы между переплетающимися ветвями густо обвитых лианами деревьев мелькало серое хмурое небо – то же самое небо, что полностью скрыло рассвет чуть более двух часов назад. Просачивающийся из-за верхушек деревьев свет казался странно нереальным, жутковатым и предвещающим дурное, и навеваемая им атмосфера лишь усиливалась клаустрофобическими зелеными стенами растительности и пенящимися миазматическими болотами по обе стороны от тропы.

Последняя, впрочем, едва ли отвечала своему наименованию. Если говорить о джунглях, свободный проход эта тропа все же предоставляла, и относительно недавно на ее краях явственно поработали топорами и мачете. Однако как путь она в каком-то смысле отличалась вероломностью: то тянулась вперед, сглаженная и утоптанная благодаря постоянному использованию, то внезапно и крайне загадочным образом исчезала, огибая какой-нибудь гигантский ствол и ныряя в подкарауливающее болото, чтобы невесть откуда появиться через несколько ярдов, снова ровной и твердой.

Николсон и Ваньер, успев вымазаться по пояс в гнилостном зловонном иле, постепенно разработали метод преодоления внезапных разрывов тропы. Довольно быстро им открылось, что вокруг препятствующих болотных участков неизменно был проложен обходной путь, надо было только хорошенько его поискать. К сожалению, на поиски уходило слишком много времени, и при этом первопроходцы зачастую настолько отдалялись от тропы, что набредали на нее вновь лишь по случайности, так что теперь, если обход не бросался сразу же в глаза, они попросту заходили в болото и выбирались на твердую почву на другой его стороне, после чего обязательно делали остановку, чтобы очиститься от впивавшихся в ноги мерзких серых пиявок и ила, хотя от последнего полностью избавиться нечего было и думать. Затем старший и четвертый помощники торопливо, насколько позволял нагоняющий жуть сумрак тропического леса, двигались по извивающейся меж гигантских деревьев тропе дальше – шли и изо всех сил старались игнорировать странные шорохи и шумы, неотступно сопровождающие их с обеих сторон.

Николсон был моряком до мозга костей. На суше он ощущал себя не совсем свободно, что уж говорить о джунглях, и, будь у него хоть какой-то выбор, он ни за что бы не отправился в это путешествие, даже мысли о подобном не допустил бы. Вот только выбора у него не было, абсолютно никакого, – беспощадный факт, ставший ему очевидным вскоре после того, как первые серые признаки рассвета позволили осмотреться, чтобы оценить местонахождение и состояние своих спутников. И то и другое оказалось весьма далеким от обнадеживающего.

Высадились они где-то на яванском берегу Зондского пролива, в глубоко врезающейся в сушу бухте мили две шириной между двумя мысами. Залив окаймлялся узкой полоской галечного пляжа и тропическими джунглями, подступающими едва ли не к самой кромке воды, – густыми, на вид непроходимыми джунглями, которые южнее, на склонах невысоких холмов, смешивались с высоким дождевым лесом. На самих берегах залива не наблюдалось никаких признаков жизни, ни человеческой, ни звериной, только их немногочисленная группа, сгрудившаяся под жалким укрытием, предоставленным небольшой пальмовой рощицей, да перевернутая шлюпка ярдах в ста от них.

Плавсредство пребывало в крайне плачевном состоянии. Между килем и скуловым поручнем образовалась огромная дыра почти пятнадцати футов длиной, а сам киль был сломан и вывернут из резенкиля. Ремонту шлюпка явно не подлежала: полная конструктивная гибель, как выразились бы страховщики. Таким образом, для людей оставались только джунгли, однако подобный вызов в их нынешнем состоянии был им не по силам.

Капитан Файндхорн, при всем его мужестве, по-прежнему чувствовал себя очень плохо и самостоятельно не смог бы и десяти шагов пройти. Ван Эффен тоже был слаб, к тому же испытывал сильную боль, и его регулярно охватывали приступы надрывной рвоты. Прежде чем Николсону и Маккиннону удалось освободить его покалеченную ногу от осьминога, вцепившегося в нее, пока голландец нес мальчика на берег, он чуть не утонул на отмели, и это наряду с полученным несколько дней назад осколочным ранением бедра и травмой черепа от недавнего удара бутылкой Фарнхолма подорвало его силы и опасно снизило сопротивляемость организма. У Эванса и Уолтерса от заражения ран распухли руки, и их мучения не ослабевали ни на минуту, в то время как Маккиннон, хоть и не испытывавший особых страданий, сильно припадал на несгибающуюся ногу. Уиллоби пока еще не оправился от истощения, ленивый Гордон скорее был даже вреден, нежели просто бесполезен, а Сиран и двое его матросов если и собирались кому-то помогать, то только самим себе.

Так что только Николсон и Ваньер годились для экспедиции, к тому же старший помощник ясно понимал, что на месте помочь остальным они ничем не смогут. О ремонте шлюпки не было и речи, а с теми немногими инструментами, что у них сохранились после крушения, постройку новой лодки или плота даже замышлять было нелепо. Они оказались на суше, и на суше им и придется оставаться. Однако долго торчать на этом пляже не получится, иначе им грозит голод. Николсон не строил иллюзий насчет возможности продержаться хоть сколько-то на пище, что удастся насобирать с деревьев и кустов, с земли или из-под нее. Знаток джунглей, наверное, сумел бы обеспечить себя здесь пропитанием, но вот что касается их, первая же добыча может их убить. И даже если они не отравятся, на коре и ягодах тяжелобольные долго не протянут, а без медикаментов и чистых бинтов для инфицированных и гноящихся ран перспектива представлялась весьма мрачной.

Еда, кров, перевязочные средства и лекарства были для них жизненно необходимы, и само по себе все это на них не свалится. Придется отправляться искать помощь. И как далеко она отыщется, в какой стороне, оставалось только гадать. Население северо-западной части Явы, насколько знал Николсон, было не таким уж малочисленным, и где-то в отдалении от берега располагались два или три довольно крупных города. Но – слишком далеко от берега, так что лучше рассчитывать на прибрежные рыбацкие деревушки. Разумеется, вместо помощи они запросто могут столкнуться с враждебностью, а то и с японцами – в гористых краях вроде Явы, поросшей лесами и джунглями, захватчики почти наверняка не станут соваться дальше приморской полосы. Впрочем, подобные перспективы не стоило даже рассматривать: альтернативы у них нет, и все случайные риски, вне зависимости от их серьезности, придется игнорировать. И потому менее чем через час после рассвета старший помощник сунул за ремень автоматический кольт сорок пятого калибра – единственное другое спасенное оружие, карабин бригадного генерала, он оставил Маккиннону – и вместе с Ваньером двинулся в джунгли.

Ярдах в двадцати от берега, у самой границы джунглей, они наткнулись на ясно различимую тропу, тянущуюся с северо-востока на юго-запад. Машинально, даже не переглядываясь, они выбрали юго-западное направление. И, лишь пройдя некоторое расстояние, Николсон осознал, почему же оба свернули именно в эту сторону: в отдаленной перспективе юг воплощал собой окончательное спасение и свободу. Менее чем через полмили пути пляж слева от них, следуя низкому мысу бухты, изогнулся на запад, а затем и северо-запад, однако тропа продолжала идти прямо, через основание выступа суши, и окружающий тропу кустарник сменился дождевым лесом.

Спустя полтора часа после начала путешествия, когда было пройдено три мили, Николсон объявил привал. Они только что преодолели тридцать ярдов водянистого болота, местами доходившего почти до подмышек, и порядком вымотались. Все эти переходы вброд, прямо как в замедленном движении на экране, для людей, целую неделю ограниченных в воде и практически лишенных пищи, были изнурительным физическим трудом, еще более усугубляемым условиями джунглей, их убийственной влажностью и угнетающей жарой.

Выбравшись на твердую почву, Николсон уселся под толстым стволом дерева и привалился к нему спиной. Как мог, оттер грязь со лба тыльной стороной левой руки – в правой по-прежнему был зажат пистолет – и взглянул на Ваньера, растянувшегося в полный рост рядом на земле. Молодой мужчина лежал, прикрыв предплечьем глаза, и часто и глубоко дышал.

– Наслаждаетесь, четвертый помощник? Готов поспорить, вам и в голову не приходило, что ваш диплом второго помощника окажется приглашением на прогулку по индонезийским джунглям.

Сам того не осознавая, он говорил очень тихо: сами джунгли и все вокруг них дышало враждебностью.

– Да уж, сэр, просто кошмар. – Ваньер пошевелился, издал негромкий стон в ответ на возмущение какой-то ноющей мышцы и затем выдавил улыбку. – Все эти скачущие с дерева на дерево тарзаны из фильмов дают глубоко ошибочное представление о продвижении по джунглям. Мне уже кажется, что эта тропа бесконечна. А вдруг мы ходим по кругу, сэр?

– Вполне может быть, – кивнул Николсон. – С утра солнца не видно, а из-за проклятой густой листвы даже цвет неба не разглядеть. Теоретически мы можем идти на север, на юг, да хоть на запад – только все это вряд ли. Полагаю, тропа снова выведет к морю.

– Надеюсь, вы правы, сэр, – мрачно, но отнюдь не уныло отозвался Ваньер. Глядя на его худое загорелое лицо с выступающими – теперь даже несколько чрезмерно – скулами и волевым, хотя и покрытым волдырями, ртом, Николсон решил, что за последние несколько дней горнило лишений и испытаний переплавило четвертого помощника в совершенно иную форму, превратив его из слабовольного и нерешительного парнишки в закаленного и твердого мужчину, осознающего свои вновь обретенные силы и внезапно открывшиеся способности. В мужчину, на которого всегда можно положиться.

Несколько минут прошло в тишине, нарушаемой лишь постепенно успокаивающимся дыханием моряков да обильной капелью в листве. Вдруг Николсон замер и предостерегающе тронул Ваньера за плечо. В этом жесте, впрочем, не было необходимости: четвертый помощник тоже уловил звук и, подтянув ноги под себя, бесшумно поднялся. Они спрятались за деревом и стали выжидать.

Приглушенный шум голосов и мягкие шаги по задернелой почве джунглей становились все отчетливее, сами же люди пока еще были скрыты изгибом тропы ярдах в десяти от моряков. Определить, кто к ним приближается, удастся только в последний момент, но тут уж ничего не поделаешь. Старпом быстро огляделся по сторонам и не обнаружил лучшего места для укрытия. Так что приходилось довольствоваться стволом дерева. Неизвестные – судя по звукам, их было двое – вполне могли оказаться японцами. Даже прикрытый полой рубашки, предохранитель кольта щелкнул неестественно громко. Еще месяц назад Николсон содрогнулся бы от одной лишь мысли стрелять в ничего не подозревающих людей из засады – всего месяц назад…

Внезапно идущие по тропе миновали поворот и оказались на виду. Трое, а не двое, и уж точно не японцы, с облегчением понял Николсон. С облегчением и некоторым удивлением: подсознательно он ожидал встретить если не японцев, то суматранских туземцев, облаченных, соответственно климату, в минимум одежды и вооруженных копьями или духовыми трубками. Но нет, двое из них были в джинсах и выцветших синих рубашках. Окончательно же предвзятое представление старпома развеяла винтовка, которую нес самый старший из островитян. Впрочем, это нисколько не поколебало твердость, с какой он держал пистолет. Николсон выждал, пока до троицы не осталось несколько шагов, и вышел на середину тропы, направив ствол кольта в грудь человеку с винтовкой.

Вооруженный отреагировал весьма быстро: на мгновение замерев как вкопанный, он разок моргнул из-под соломенной шляпы своими карими глазами в сеточке морщин и, обхватив левой рукой ствол винтовки, вскинул ее вверх. Однако молодой мужчина рядом с ним оказался еще проворнее: его жилистая рука метнулась в сторону и остановила винтовку прежде, чем та успела принять горизонтальное положение. Пожилой с удивлением и гневом воззрился на попутчика, и тот бросил пару резких слов. Мрачно кивнув, самый старший опустил оружие, так что его дуло едва не уперлось в землю. Затем он что-то тихо сказал молодому, который тоже кивнул и враждебно посмотрел на Николсона, хотя гладкое лицо его и выражало спокойствие.

– Begrijp U Nederlands?

– Голландский? Прошу прощения, не понимаю. – Старший помощник пожал плечами и быстро велел Ваньеру: – Четвертый помощник, заберите винтовку. Подходите сбоку.

– Английский? Говорите на английском? – произнес молодой мужчина медленно, с запинками. Какое-то время он не сводил с Николсона подозрительного взгляда, хотя уже и не враждебного, а затем поднял глаза чуть повыше и неожиданно растянулся в улыбке. Что-то протараторив пожилому, островитянин снова обратился к Николсону: – Я говорить отцу, вы англичане. Я знать такую шляпу. Конечно, вы англичане.

– Эту? – Старпом прикоснулся к кокарде на своей форменной фуражке.

– Да. Я жить в Сингапуре… – мужчина махнул рукой куда-то на север, – почти два года. Часто видеть английских офицеров с кораблей. Почему вы здесь?

– Нам нужна помощь, – выложил начистоту Николсон. Первым его побуждением было поюлить, убедиться, что им ничего не угрожает, однако нечто в спокойных темных глазах молодого мужчины заставило его передумать. Да и не в том они положении, чтобы юлить. – Наш корабль утонул. У нас много больных и раненых. Нам нужны кров, еда, лекарства.

– Отдайте винтовку, – вдруг потребовал молодой островитянин.

– Верните им винтовку, четвертый помощник, – не колеблясь распорядился Николсон.

– Вернуть? – настороженно переспросил Ваньер и опустил взгляд на винтовку. – Но откуда вы знаете…

– Я не знаю. Отдайте им. – И с этими словами старпом убрал кольт себе за ремень.

Ваньер неохотно протянул винтовку пожилому мужчине в соломенной шляпе, и тот схватил ее, прижал к себе обеими руками и отвернулся к лесу. Смерив его раздраженным взглядом, молодой островитянин сконфуженно улыбнулся Николсону.

– Вы должны извинить моего отца, – принялся он сбивчиво объяснять. – Вы ранить его чувства. У него не забирают винтовку.

– Почему?

– Потому что Триках есть Триках, никто не смеет. – В интонации мужчины различались любовь и гордость и одновременно веселье. – В нашей деревне он самый главный.

– Так он ваш вождь?

Старший помощник взглянул на пожилого с пробудившимся интересом. Возможно, от этого человека, уполномоченного принимать решения за все поселение, обладающего правом оказывать помощь или же отказывать в ней, зависели жизни ожидающих на берегу. Присмотревшись внимательнее, Николсон различил на морщинистом смуглом лице, сейчас мрачном и неулыбчивом, властность и уверенность, характерные для какого-нибудь вожака племени или старосты деревни. Внешне же Триках очень походил на своего сына и юношу, стоящего чуть позади них, – наверное, младшего сына. У всех троих был низкий широкий лоб, умные глаза, изящные точеные губы и тонкий орлиный нос. Какие-либо негроидные черты отсутствовали напрочь, и происхождение этих островитян почти наверняка было чистокровным арабским. От таких можно ожидать помощи, решил про себя Николсон, не испытывая, впрочем, твердой уверенности в этом.

– Он наш вождь, – кивнул молодой. – А я – Телак, его старший сын.

– Меня зовут Николсон. Скажи своему отцу, что у меня много больных англичан, мужчин и женщин, на пляже в трех милях к северу. Нам необходима помощь. Спроси его, поможет ли он нам.

Телак повернулся к отцу и с минуту пересказывал ему просьбу на трескучем отрывистом языке. Получив ответ, он поинтересовался у моряков:

– Сколько больных?

– Пять мужчин по меньшей мере. Еще есть три женщины – сомневаюсь, что долгий путь им под силу. Сколько миль до вашей деревни?

– Миль? – Телак улыбнулся. – Десять минут идти. – Он снова заговорил с отцом, который несколько раз кивнул, выслушивая его, после чего отдал младшему сыну краткое распоряжение. Юноша, судя по всему, повторил наказ, а затем широко улыбнулся Николсону и Ваньеру, быстро развернулся и помчался назад по тропе.

– Мы поможем вам, – объявил старший сын. – Мой брат отправился в деревню за сильными мужчинами и носилками для больных. А мы пойдем к вашим друзьям.

Он повел их прямо в джунгли, выглядящие совершенно непроходимыми, и вокруг болота, которое моряки совсем недавно с таким трудом преодолевали вброд, – и меньше чем через минуту все четверо снова оказались на тропе. Ваньер перехватил взгляд Николсона и усмехнулся:

– Чувствуешь себя полным дураком, правда? Так легко, если знать как.

– О чем говорит ваш друг? – не понял Телак.

– Говорит, жаль, что вас не было с нами раньше, – объяснил старший помощник. – Большую часть времени мы бродили по пояс в болоте.

Триках издал вопросительный возглас и в ответ на пояснения сына что-то пробурчал себе под нос. Телак вновь широко улыбнулся:

– Отец говорит, ноги в лесу намочит только дурак да младенец. Только он забывает, что к лесу нужно привыкнуть. – Мужчина снова улыбнулся. – Забывает тот раз, единственный раз, когда сел в автомобиль. Когда машина поехала, он от страха выпрыгнул наружу и сильно ушиб ногу.

Пока мужчины шли в просачивающемся сквозь джунгли зеленоватом свете, Телак разговорился вовсю. Он ясно дал понять, что они с отцом ни в коем случае не поддерживают Англию. Так же как и Голландию или Японию. Они поддерживают лишь Индонезию, объяснял он, и хотят, чтобы их страна принадлежала только им самим. Тем не менее, если по окончании войны придется вести переговоры о независимости Индонезии, они предпочли бы общаться с англичанами или голландцами. Японцы много разглагольствовали о дружбе, но, стоило им зайти в страну, покидать ее уже не собирались. По словам островитянина, они призывали индонезийцев к сотрудничеству – так это звучало на словах, но быстро продемонстрировали, что если не получат своего по-хорошему, добровольно, то добьются этого по-плохому – штыками и пулеметами.

Николсон бросил на него удивленный и одновременно встревоженный взгляд:

– Здесь есть японцы? Значит, они уже высадились у вас?

– Высадились, – мрачно подтвердил Телак и указал на восток. – Англичане и американцы все еще сражаются, но долго они не продержатся. Милях в ста отсюда японцы уже захватили с десяток городов и деревень. У них есть… как же это называется… Гарнизон. Да, у них гарнизон в Бантуке. Довольно крупный, под командованием полковника. Полковника Кисеки. – От одного лишь упоминания этого имени мужчину словно пробрало холодом. – Он не человек. Зверь, зверь из джунглей. Хотя звери в джунглях убивают только при необходимости. А Кисеки оторвет руку человеку – и даже младенцу – так же беспечно, как дети отрывают крылья мухам.

– И далеко этот город от вашей деревни? – осторожно осведомился Николсон.

– Бантук?

– Да, в котором гарнизон.

– В четырех милях, не дальше.

– В четырех милях! И вы укроете нас – укроете столько человек в каких-то четырех милях от японцев! Но что произойдет, если…

– Боюсь, долго у нас оставаться вы не сможете, – угрюмо перебил старпома Телак. – Мой отец Триках говорит, что это будет опасно. Опасно для вас, опасно для нас. На острове полно шпионов, да еще кое-кто из местных доносит за награду – такие есть даже среди нашего народа. Японцы схватят вас, а моих родителей, братьев и меня отвезут в Бантук.

– В качестве заложников?

– Так они говорят. – Телак печально улыбнулся. – Вот только заложники никогда не возвращаются домой. Японцы очень жестокие. Поэтому мы вам и помогаем.

– На сколько мы сможем остаться?

Мужчина быстро посовещался с отцом и ответил Николсону:

– Пока не станет опасно. Мы дадим вам еду, хижину, где спать, а старухи нашей деревни вылечат любую болезнь. Наверное, вы сможете остаться на три дня, но не больше.

– А потом?

Телак лишь пожал плечами, и после этого они шли по джунглям молча.

Менее чем в ста ярдах от места ночной высадки их встретил Маккиннон. Он бежал, пошатываясь из стороны в сторону, и отнюдь не по причине несгибающейся ноги: глаза ему заливала кровь из рассеченного лба, и старший помощник догадался без подсказки, чьих это рук дело.

Боцман был разъярен и одновременно сгорал от стыда. Винил он одного лишь себя, хотя упрекнуть его, строго говоря, было не в чем. О запущенном в него тяжеленном булыжнике, что лишил его сознания, он только и узнал, когда очнулся и обнаружил этот метательный снаряд возле себя. Уследить одному за тремя попросту невозможно. Остальные же оказались бессильны что-либо предпринять, поскольку скоординированное нападение было тщательно спланировано, а единственное оружие захватил Сиран, когда Маккиннон лежал без чувств. По словам Файндхорна, капитан и матросы «Керри дансер» двинулись на северо-восток.

Боцман рвался в погоню за негодяями, и Николсон, отлично понимавший, что живой и свободный Сиран потенциально опасен вне зависимости от местонахождения, безоговорочно поддержал идею. Однако им решительно воспротивился Телак: начать с того, заявил он, что отыскать беглецов в джунглях будет попросту невозможно, не говоря уже о том, что поиски вооруженного человека, способного где угодно залечь в засаде, представляют собой весьма скорый способ совершения самоубийства. Вняв доводам знатока, старший помощник повел группу на берег.

Спустя два с лишним часа последние носильщики с ранеными вошли в кампонг Трикаха – поселение на расчищенном участке джунглей. Низкорослые и худые, но поразительно крепкие и выносливые, в большинстве своем они проделали весь путь без смены и даже остановки.

Вождь сдержал свое обещание. Старухи промыли и прочистили гноящиеся раны, нанесли на них прохладные успокаивающие мази, прикрыли сверху большими листьями и обмотали полосками материи. После этого всех накормили, и накормили просто великолепно, предложив роскошный выбор еды: цыплят, черепашьи яйца, разогретый рис, дурианы, раздробленных креветок, ямс, сладкие вареные корешки и вяленую рыбу. Вот только у измученных людей даже голод давно пропал – слишком долго они пребывали на грани истощения и потому не смогли воздать должное предложенному угощению. Да и потом, более всего им требовалась не пища, а сон, и вскоре они уже спали. Не на кроватях, не в гамаках, не на плетеных или соломенных кушетках – всего лишь на кокосовых циновках на подметенном земляном полу. И этого им было достаточно, даже более чем достаточно: для лишенных ночного сна дольше, чем помнилось их расшатанному рассудку, то был сущий рай. Погрузившись в бездну изнеможения, люди спали как убитые.

Когда Николсон проснулся, солнце уже зашло и джунгли объяла ночь. Спокойная, тихая ночь, и спокойные, тихие джунгли. Ни обезьяньих воплей, ни криков ночных птиц, абсолютно никаких звуков жизни. Лишь тишина, спокойствие и темнота. В хижине тоже было тихо и спокойно, но отнюдь не темно – с шестов возле входа свисали две коптящие масляные лампы.

Николсон пребывал в глубоком бесчувственном сне, словно наглотавшись снотворного, и при благоприятных обстоятельствах мог бы проспать еще много часов. Однако пробуждение его не было естественным. Проснулся он от острой боли, пробившейся даже сквозь морок сна, – странной, непонятной боли, пронзившей его кожу, боли холодной, острой и давящей. Проснулся он с японским штыком у горла.

Штык был длинным, острым и уродливым, его смазанная маслом поверхность зловеще поблескивала в мерцающем свете. По всей длине клинка тянулся насеченный желобок для стока крови, который с расстояния в несколько дюймов выглядел гигантским металлическим рвом, и воображение толком не проснувшегося и ничего не понимающего Николсона немедленно нарисовало ужасные картины резни и сваленных в яму трупов. А в следующее мгновение у него с глаз спала пелена, и взгляд его в нездоровой зачарованности заскользил вверх по блестящему штыку, по стволу винтовки и держащей ее посередине загорелой руке, далее за остов затвора и магазин к деревянному прикладу и другой загорелой руке, потом к подпоясанному серо-зеленому мундиру и лицу под фуражкой, лицу с растянувшимися в улыбке губами, – впрочем, то была и не улыбка вовсе, а звериный оскал, выжидательный и полный ненависти, презрительной злобы, всецело соответствующих жажде крови в свиных глазках. Перехватив взгляд старшего помощника, японец оскалился еще больше, обнажив длинные собачьи зубы, и сильнее надавил на приклад, так что острие клинка прокололо кожу под горлом. Николсон почувствовал, как на него накатывают волны тошноты, почти как морские. Свет в лачуге вдруг задрожал и потускнел.

Через несколько секунд его зрение постепенно восстановилось. Тот же человек – офицер, на что со всей очевидностью указывал висящий у него на боку меч, – стоял не двигаясь, по-прежнему надавливая штыком ему на горло. Мучительно медленно, стараясь не сместить шею и голову даже на миллиметр, старпом обвел взглядом хижину, и его вновь замутило. Только на этот раз не от штыка, но от горечи и безнадежности, едва ли не физически подступивших к горлу в приступе отчаяния. Офицер был не единственным японцем в помещении. Их оказалось по меньшей мере десять, и все с винтовками со штыками, направленными на спящих людей. В молчаливости, скрытности и неподвижной сосредоточенности солдат было что-то неестественное и жутковатое. Едва лишь у Николсона мелькнула смутная мысль, не суждено ли им всем умереть во сне, как офицер развеял его надежду и нарушил гнетущую тишину:

– Это и есть та свинья, о которой ты говорил? – Английским офицер владел довольно бегло, хотя и со словарной сухостью, свойственной выучившим язык без общения с его носителями. – Он их главарь?

– Да, это тот самый Николсон, – ответил ему не кто иной, как Телак, чей силуэт вырисовывался на пороге. Голос его звучал отрешенно и безразлично. – Он у них главный.

– Это так? Отвечай, английская свинья!

Японец сопроводил вопрос новым уколом штыка, и Николсон ощутил, что за воротник его рубашки медленно потекла теплая кровь. Он собирался было сказать как есть, мол, старшим у них является капитан Файндхорн, однако немедленно сообразил, что японцы не станут церемониться с тем, кого сочтут руководителем. А Файндхорн в своем нынешнем состоянии определенно не перенесет сурового обращения – даже один-единственный удар может оказаться для него смертельным.

– Да, главный – я. – Старпом поразился, насколько слабо звучит его хриплый голос. Он снова покосился на штык и попытался оценить свои шансы отбить клинок в сторону. Нет, совершенно безнадежно. Даже если у него получится, десяток других солдат только и выжидают возможности пристрелить его. – Убери эту чертову штуку от моей шеи.

– Ах, ну конечно! Как же я забыл! – Офицер убрал винтовку и, шагнув назад, остервенело пнул Николсона в бок, прямо по почке. – Капитан Ямата к вашим услугам, – вкрадчиво проговорил он. – Офицер японской армии его императорского величества. Впредь следи за тем, как обращаешься к японскому офицеру. А теперь вставай, свинья. – И тут же закричал на всю хижину: – И вы все, вставайте!

Медленно и нетвердо Николсон поднялся на ноги. От ужасной боли в боку у него даже через загар проступила бледность и вновь взбунтовался желудок. По всей лачуге его товарищи, стряхивая с себя густой туман сна, ошеломленно вставали с циновок. Медлительных тяжелобольных и раненых, невзирая на их стоны и крики, поднимали немилосердными рывками и толкали к выходу. С Гудрун Драхман тоже обращались очень грубо. Девушка нагнулась, чтобы завернуть в одеяло все еще спящего Питера и взять его на руки, и разъяренный солдат дернул ее за плечо с такой силой, что, возможно, вывихнул ей руку, – и все же она, стиснув зубы, не позволила крику боли вырваться наружу. Несмотря на собственные мучения и отчаяние, Николсон вдруг поймал себя на том, что смотрит на девушку и поражается ее терпеливости, мужеству и беззаветной, неослабной преданности, с которыми она на протяжении столь многих дней и бессонных ночей присматривала за мальчиком. Внезапно его охватила безграничная жалость к ней, и он понял, что пошел бы на что угодно, чтобы уберечь Гудрун от новых, еще более страшных горестей и боли, а следом не без удивления признался самому себе, что испытывает к ней чувство, которое, насколько ему помнилось, прежде он питал лишь к Кэролайн. Он знал эту девушку всего десять дней, однако узнал ее так, как не узнал бы большинство других людей и за десять жизней. Напряженность и глубина перенесенных за эти дни испытаний и страданий оказали сильнейшее избирательное воздействие, с беспощадной и обличительной ясностью высветив и увеличив недостатки и достоинства, пороки и добродетели, которые при других обстоятельствах могли бы оставаться скрытыми или пребывать в спячке на протяжении многих лет. Бедствия и лишения послужили катализатором, четко и безошибочно обозначившим худшее и лучшее, и, подобно Локи Маккиннону, Гудрун Драхман вышла из горнила боли, мучений и величайших тягот во всем своем блеске и непогрешимости. На какое-то мгновение, как ни трудно в это поверить, Николсон совершенно позабыл, где находится, позабыл о горестном прошлом и безнадежном будущем и снова посмотрел на девушку – и впервые признался себе в самообмане, в самообмане умышленном. То чувство, что он испытывал к этой девушке с тихой улыбкой и ужасным шрамом, с кожей словно роза в сумерках и глазами голубизны северного моря, вовсе не жалость и даже не сострадание. А если и было жалостью, то давно уже стало чем-то другим. Николсон медленно покачал головой и улыбнулся про себя – и тут же охнул от боли, получив от Яматы удар прикладом между лопаток. Пошатываясь, он двинулся к выходу.

Снаружи было очень темно, однако Николсон понял, что солдаты ведут их к ярко освещенному большому квадратному дому на другой стороне кампонга, где заседал совет старейшин, – перед сном именно там их и кормили. Разглядел старпом и еще кое-что – смутный силуэт Телака, неподвижно стоящего во мраке. Не обращая внимания на японского офицера за спиной и на неизбежность очередного наказания, Николсон остановился почти рядом со старшим сыном вождя. Тот даже не шелохнулся, лишь стоял подобно каменному изваянию, будто погрузившись в размышления.

– И сколько тебе заплатили, Телак? – произнес старший помощник чуть громче шепота.

Прошло несколько секунд, а яванец все не отвечал. Николсон весь напрягся в ожидании очередного удара в спину, но такового не последовало. Когда же Телак заговорил, слова его прозвучали так тихо, что моряк невольно подался вперед, чтобы расслышать:

– Мне хорошо заплатили, мистер Николсон.

Он сделал шаг вперед и повернулся, так что свет из входного проема хижины упал на него сбоку. Вся левая сторона его тела – щека, шея, плечо и верхняя части груди – была живодерски искромсана мечом или штыком: невозможно было даже сказать, где заканчивается одна рана и начинается другая. Кровь покрывала весь бок тела несчастного и прямо на глазах у старшего помощника беззвучно капала на утрамбованную почву кампонга.

– Мне хорошо заплатили, – повторил сын вождя безучастно. – Мой отец мертв. Триках мертв. Многие наши люди мертвы. Нас предали и захватили врасплох.

Николсон не сводил глаз с изувеченного Телака, не в состоянии вымолвить ни слова, растеряв все свои мысли. В нескольких дюймах от спины молодого мужчины он заметил японский штык. Даже не один – два. Телак определенно дрался как лев, прежде чем над ним взяли верх. А потом у старпома все-таки появилась мысль – сожаление и потрясение, что этому суждено было случиться, да так скоро, с человеком, который совершенно бескорыстно им помог. И следом за этой мыслью другая – горькое раскаяние в только что брошенных им словах, в ужасно несправедливом обвинении, наверняка послужившем последней крупицей соли на раны скорби и муки Телака. Николсон открыл было рот, однако вместо извинений у него вырвался вскрик боли от удара прикладом между лопаток – и, словно эхо его возгласа, из темноты донесся злобный смешок Яматы.

Подталкивая моряка штыком, японский офицер повел его дальше по кампонгу. Остальных загоняли через четко очерченный прямоугольник света в дом совета старейшин. Некоторые уже находились внутри, через проем как раз проходила мисс Плендерлейт, за ней следовала Лена, потом Гудрун с Питером на руках, за ними боцман и ван Эффен. Вдруг Гудрун споткнулась обо что-то у самого входа, потеряла равновесие и едва не упала. Конвоир в ярости схватил ее за плечо и грубо толкнул – скорее всего, намереваясь подогнать девушку через проем, однако промахнулся, в результате Гудрун с малышом сильно ударились о косяк. До Николсона отчетливо донесся стук головы – или голов – о твердое дерево, и девушка вскрикнула, а Питер зашелся испуганным пронзительным ревом. Находившийся в нескольких футах от них Маккиннон прорычал что-то неразборчивое – наверно, на родном гэльском, решил старший помощник, – и прыгнул на солдата, толкнувшего Гудрун, однако винтовочный приклад другого японца у него за спиной оказался быстрее, и боцман даже не успел его заметить…

Дом совета, ярко освещенный внутри несколькими масляными лампами, представлял собой просторное помещение с высоким потолком, двадцати футов в ширину и тридцати в длину, с входным проемом посередине длинной стены. Справа от входа почти во всю ширину комнаты располагался помост старейшин, а позади него в кампонг вел еще один проем. Остальное пространство деревянного строения, напротив и слева от первого входа, занимала голая утрамбованная почва без единого предмета мебели. На ней-то пленников и рассадили тесным полукругом. Всех, кроме Маккиннона. Николсону с его места были видны лишь плечи боцмана, безжизненно раскинутые в стороны руки и затылок с темными курчавыми волосами, безжалостно высвечиваемые яркой полосой света из входа в строение, остальное же тело было скрыто тьмой.

Однако на боцмана старпом взглянул лишь мельком, бдительных же стражей, топчущихся за пленниками и возле входного проема, и вовсе обделил вниманием. В данный момент он во все глаза смотрел на помост, на мужчин на нем, и сокрушался о собственной глупости, блажи и привередливости. О своей беспечности, что и привела их всех – Гудрун, Питера, Файндхорна и остальных – к такому ужасному концу.

На скамеечке на помосте восседал капитан Ямата, а рядом с ним – Сиран. Ухмыляющийся, торжествующий Сиран, не старающийся более скрывать свои эмоции под маской бесстрастности. Капитан «Керри дансер», явно бывший на короткой ноге со скалящимся Яматой, то и дело вынимал изо рта длинную черную сигару и презрительно выпускал в сторону Николсона струю дыма. Старший помощник, в свою очередь, не сводил с него угрюмого немигающего взгляда. Лицо его было напрочь лишено выражения, душа жаждала крови.

Теперь причина появления японцев в деревне стала более чем очевидна, прискорбно очевидна. Сиран лишь притворился, будто двинулся с места высадки на север, – подобную хитрость, с яростью подумал Николсон, мог бы раскусить и ребенок. На деле же, несомненно, беглецы прошли на север совсем немного, затем залегли, дождались ухода носильщиков, проследили за ними, обогнули деревню и отправились в Бантук, где и поставили в известность гарнизон. Сиран просто обязан был поступить именно так, и любой дурак предвидел бы его действия и предпринял меры предосторожности против них. То есть убил бы капитана-работорговца. Но он, старший помощник Николсон, преступно пренебрег этими мерами. Теперь-то он знал, что, выдайся ему такая возможность, он пристрелил бы Сирана без малейших угрызений совести, как если бы потратил пулю на змею, а то и вовсе на старую консервную банку. Но он подозревал, что такой возможности ему уже не выпадет.

В конце концов медленно и с некоторым усилием, словно бы сопротивляясь действию магнита, старпом оторвал взгляд от лица Сирана и обернулся к сидящим рядом. Гудрун, Питер, мисс Плендерлейт, Файндхорн, Уиллоби, Ваньер – все они находились здесь, все измотанные, больные и страдающие, и почти все спокойные, смирившиеся и даже не испытывающие страха. Мужчину охватила невыносимая горечь. Ведь эти люди доверились ему, доверились всецело, безоговорочно положились на него, чтобы он сделал все возможное и вернул их домой. Доверились ему – и теперь никто из них никогда уже не увидит своего дома… Николсон снова посмотрел на помост. Ямата поднялся на ноги, сунув одну руку за ремень, а другую положив на рукоятку меча.

– Я вас долго не задержу. – Голос его звучал спокойно и четко. – Через десять минут мы отправляемся в Бантук, где встретимся с моим командиром, полковником Кисеки. Ему очень не терпится увидеть всех вас. Дело в том, что сын полковника Кисеки командовал захваченным у американцев торпедным катером, который отправили на ваши поиски.

У пленников перехватило дыхание, некоторые быстро переглянулись. Заметив их реакцию, японец сухо усмехнулся:

– Отпираться бесполезно. Присутствующий здесь капитан Сиран был свидетелем произошедшего. Полковник Кисеки обезумел от горя. И вы все – все до одного – пожалеете, что родились на свет. Через десять минут, не больше, – продолжал Ямата ровным тоном. – Сначала же нам предстоит одно дело, которое не займет много времени, и потом мы отправимся. – Он снова ухмыльнулся и медленно обвел взглядом сгрудившихся на полу людей. – Итак, наверняка вы не прочь встретиться кое с кем, кого, по вашему мнению, вы знаете, но на самом деле не знаете вовсе. Человек этот – очень хороший друг нашей великой империи, и, нисколько не сомневаюсь, наш великий император изъявит желание поблагодарить его лично. Таиться больше нет необходимости, сэр.

Среди пленников внезапно возникло движение: один из них поднялся, прошел к помосту, что-то бегло произнес на японском и пожал руку Ямате, застывшему в поклоне. С изумлением и недоверчивостью на лице Николсон с усилием привстал, но под ударом винтовочного приклада в плечо тут же рухнул на землю. Всю руку и шею ему словно охватило пламенем, но он не обращал внимания на боль.

– Ван Эффен! Какого черта вы…

– Не ван Эффен, мой дорогой мистер Николсон, – перебил его тот. – Не «ван», а «фон». Как же мне надоело прикидываться чертовым голландцем! – Он поклонился с едва заметной улыбкой. – К вашим услугам, мистер Николсон. Подполковник Алексис фон Эффен, германская контрразведка.

Какое-то время старший помощник молча таращился на ван Эффена, и остальные разделяли его потрясение; к самопровозглашенному немцу были прикованы все взгляды в доме совета. Ошарашенные люди молча сидели, пытаясь разобраться в происходящем, уяснить изменившуюся ситуацию, и в их памяти одно за другим всплывали происшествия последних десяти дней, и медленно наступало осознание. Бесконечно тянущиеся секунды сложились в минуту, а затем и еще в одну, и больше не осталось робких догадок и растущих подозрений. Была лишь уверенность, холодная как лед уверенность, что подполковник Алексис фон Эффен действительно является тем, кем себя объявил. Сомнения окончательно развеялись.

В конце концов немецкий контрразведчик нарушил тишину. Чуть повернув голову, он выглянул через проем наружу, затем снова посмотрел на своих бывших товарищей по несчастью. На его лице опять появилась улыбка, однако в ней не различалось ни торжества, ни ликования, вообще никаких признаков удовлетворения. Скорее, наоборот, улыбка была печальной.

– И сейчас, леди и джентльмены, вы узнаете причину всех наших недавних испытаний и лишений, почему японцы – напомню, союзники моей страны – упорно преследовали нас и пытались схватить, хотя запросто могли прикончить. Многие из вас ломали голову, что же такого важного они нашли в нашей крохотной группке спасшихся. Сейчас узнаете.

В помещение вошел японский солдат и, миновав мужчин и женщин на земле, бросил на помост между Яматой и фон Эффеном тяжелую сумку. Обращенные на вещь взгляды пленников в следующее мгновение переместились на мисс Плендерлейт, поскольку это была именно ее сумка. Губы и костяшки сжатых кулачков старушки побелели как мел, глаза у нее были полуприкрыты, словно от боли. Однако она не шелохнулась и не произнесла ни слова.

По знаку подполковника солдат взял сумку за одну ручку, сам фон Эффен за другую, после чего оба подняли ее на уровень плеч и перевернули. На землю ничего не упало, зато через раскрытое отверстие холщово-кожаной оболочки вывалилась и повисла прокладка, как будто нагруженная свинцом. Немец взглянул на японского офицера:

– Капитан Ямата?

– С удовольствием, подполковник!

Японец шагнул вперед, вытаскивая меч из ножен. В ярком желтом свете масляных ламп сверкнул клинок, и его остро заточенное лезвие вспороло холщовую подкладку так ровно, словно это была бумага. А в следующее мгновение блеск меча затерялся, утонул, погас в ослепительном, искрометном потоке огня, хлынувшем из сумки и излившемся на землю в переливающуюся и ярко сверкающую горку драгоценных камней.

– У мисс Плендерлейт отменный вкус к безделушкам и побрякушкам. – Немец усмехнулся собственной шутке и осторожно ткнул носком ноги поблескивающую кучу. – Алмазы, мистер Николсон. Полагаю, самая большая коллекция за пределами Южно-Африканского Союза. Их стоимость чуть менее двух миллионов фунтов.